Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература > Жизнь добропорядочного человека в эпоху перемен > Глава 2
Вечером следующего дня Николай, Лиза, Зоя, Юля и Сережа возвращались домой весьма довольные и в прекрасном расположении духа. Этот день они провели, как и планировали, сначала в залах Эрмитажа, а потом завершили его в компании Ивана Андреевича в ресторане, расположенном неподалеку от своего дома.
Как было договорено накануне, Николай и Иван Андреевич закончили намеченные на этот день дела и к трем пополудни с интервалом в десять минут прибыли в дом Беляковых. Там их уже ожидали, и все, кто планировал, были готовы отправиться в Эрмитаж. Нина все же решила остаться с маленькой Татой: «Чтобы не мучить бедную девочку».
Когда она это произнесла, Сережа и Зоя переглянулись, по их лицам было понятно, что в их головы постучалось сомнение: о которой из двух остающихся дома девочек идет речь?
Иван Андреевич улыбнулся, оценив их мимические упражнения, и переключил общее внимание на обсуждение программы предстоящей экскурсии.
Поскольку Эрмитаж весьма популярное место, там бывает много посетителей и, чтобы не рассыпаться по залам и не растеряться, он предложил на этот раз ограничиться посещением залов, где размещено, пусть не самое популярное, но не менее интересное, чем коллекции голландских или итальянских мастеров, собрание мастеров испанской живописи.
Никто из Беляковых не нашелся, чем возразить, и все молча согласились последовать предложению Ивана Андреевича.
Когда Беляковы поднималась по лестнице к залам, где размещались экспозиции картин, всех охватил трепет, который возникает независимо от нашего желания, когда душа и сознание настраиваются, ожидая и предвкушая встречу с большим искусством. Подобное мы испытываем сидя в филармоническом зале, прислушиваясь к звукам настраиваемых музыкальных инструментов. Все, что мы видим и слышим: торжественность обстановки зрительного зала, загадочность полумрака сцены и звуки, издаваемые оркестром, создают необыкновенное душевное настроение, которое помогает нам глубже погрузиться в атмосферу ожидаемого представления.
Поднявшись по лестнице, Иван Андреевич уверенно направился к залам, где были размещены испанцы, там действительно было меньше посетителей, чем в других более популярных залах. Он остановился и жестом предложил сконцентрировать внимание на развешанных по стенам картинах. После короткой паузы Иван Андреевич обратился к слушателям:
– Посмотрите и задержите дыхание! Мы находимся в окружении картин мастеров «Золотого века испанской живописи». Большинству представленных здесь картин около трехсот лет. А время, когда они создавались, одно из самых сложных для испанской культуры. Трудно найти на карте мира место, где существовали такие строгие правила и ограничения для живописцев, писателей и актеров, как в Испании в начале семнадцатого века. Но часто, почти всегда, трудности и гонения, обрушивающиеся на народы, открывают таланты и рождают гениев. Так произошло и в Испании. То была эпоха, когда любой человек мог быть подвергнут пыткам или даже жестокой и страшной смерти, всего лишь по навету недоброжелателя или подозрению со стороны служителей инквизиции в недостаточном поклонении Господу. И все же, тому времени мы обязаны рождением многих талантов, великих мастеров мирового искусства. Прежде всего в нашей памяти возникает имя великого Сервантеса. Трудно назвать другого испанского писателя, чье имя также известно и почитаемо во всем мире. Прошло много лет со времени появления его бессмертного романа, мир изменился, прогресс человеческой мысли принес нам совершенные технические средства. Нас уже давно не удивляют пароходы и паровозы, мы привыкли к автомобилям и почти не удивляемся, увидев летящий в небе аэроплан, но человеческие чувства и душевные переживания героев Сервантеса нам близки и понятны, так же, как его современникам. Мы совсем не удивимся, встретив где-нибудь в российской провинции человека, удивительно похожего на Санчо, такого же добродушного ворчуна, бесконечно преданного своему господину, не всегда одобрительно относящегося к его причудам, но готового сопровождать его повсюду и защищать от любых невзгод и напастей. Прошли столетия, а человечество по-прежнему вглядывается в загадочный образ дона Кихота, прожившего долгую и спокойную жизнь обыкновенного человека. Человека, на излете своей жизни, открывшего в себе желание и нашедшего силы оставить свой дом и отправиться по дорогам Испании в поисках мечты, добра, порядка и справедливости. Он путешествовал по дорогам Испании, отстаивая дорогие ему идеалы и ценности, сражаясь с демонами, приобретающими неожиданные образы, удивительные формы и очертания. Он сражался с демонами, поселившимися среди людей и заражающими их души недостойными помыслами, страстями и пороками.
Иван Андреевич обратил внимание, что группа слушателей, окружавших его, несколько увеличилась. Некоторые посетители, проходившие мимо, останавливались и прислушивались к его повествованию. Ему было привычно и приятно внимание окружающих и их интерес к его суждениям. Он умело использовал свою способность общаться со слушателями, это тешило его тщеславие, и это был тот небольшой грех, в котором он сам себе признавался и никогда в нем не раскаивался. Иван Андреевич слегка поклонился присоединившейся группе слушателей и продолжил свое повествование:
– К счастью будущих поколений испанская земля оказалась богата и на больших мастеров живописи. Художникам, как и всем жителям Испании, приходилось жить и работать в условиях строгих правил и ограничений, предписанных церковью и ее охранной службой – инквизицией. В странах остальной Европы уже приближался закат эпохи ренессанса, в то время как большинство испанских художников продолжало посвящать свое творчество преимущественно духовной живописи. Главными заказчиками живописных работ в то время были монашеские ордена, имеющие большую духовную и материальную власть. Потому испанским мастерам в своих живописных работах было рекомендовано использовать библейские сюжеты, при этом инквизиция строго следила, чтобы не нарушались строгие каноны, выработанные веками и предписанные церковью, а созданные живописцами иконы, фрески и картины должны были вызывать у зрителя смирение перед служителями церкви и поклонение Господу. Однако, кроме поощряемой церковью духовной живописи, в творчестве художников определенное место занимали портретная и даже жанровая живопись. Во-первых, невозможно было отказать членам королевской семьи в желании увековечить свои величественные образы. Их примеру, конечно, следовали представители высшего света. Все они щедро оплачивали свое тщеславие, и инквизиции приходилось с этим мириться и, конечно, только тогда, когда к художнику приходили признание и известность, он мог себе позволить отвлечься от религиозной тематики и попробовать работать в других жанрах. За этим обязательно следовало повышенное внимание со стороны инквизиции, и возникал риск попасть в немилость религиозных властей. Однако по-настоящему творческих талантливых людей не могли остановить подобные риски, они продолжали искать новые формы и образы для выхода своего таланта, возможно, непреодолимая тяга к свободе творчества стала основой для возникновения нескольких поколений больших художников, которых мы относим к мастерам Золотого века. Наиболее известными и признанными мастерами того времени являются великие Эль Греко, Веласкес и Гойя. Испания неохотно расставалась с шедеврами мастеров Золотого века, но все же некоторая часть работ того времени оказалась за рубежом, в том числе и в России, и Эрмитаж располагает прекрасной коллекцией картин того периода.
И вот сейчас мы с вами стоим перед картиной Диего Веласкеса, она называется «Завтрак». Мы видим, что на ней изображены три совершенно живых человека, их лица не выражают набожности и смирения, их намерения обращены к трапезе и увлекательной беседе, и мы не можем быть уверены, что они ведут праведный образ жизни. Является ли эта картина вызовом обществу или это просто бытовая сценка, шутка великого мастера? От этих размышлений нас отвлекает визуальный эффект, скрытый в этой картине: мы видим за столом троих посетителей трактира, а кажется, что их четверо. Художник подшутил над нами, расположив позади посетителей висящие на стене шляпу, плащ и белый кружевной воротник, все эти предметы вместе похожи на силуэт человека, мы вглядываемся в этот силуэт и готовы поверить, что это еще один, только что вошедший четвертый посетитель.
Иван Андреевич дал время слушателям внимательно рассмотреть картину и принять собственное решение, сколько человек изображено на картине, после чего предложил перейти к другой работе.
Он переходил от картины к картине, предлагая окунуться в атмосферу того времени и рассмотреть работы Хуана Баутиста Маино, Хуана Карреньо де Миранда, других художников, удивиться мастерству, с которым выполнены эти работы, и узнать о сложностях и препятствиях, которые приходилось преодолевать авторам для достижения высот своего мастерства.
Экскурсия, которая была проведена Иваном Андреевичем, продолжалась почти два часа, и слушатели покорно следовали от картины к картине, внимательно слушая своего экскурсовода. Наконец, Иван Андреевич попрощался с благодарными присоединившимися к его экскурсии слушателями и уже только вместе с Беляковыми отправился к следующему пункту, намеченной ими заранее программы.
Добираясь до ресторана, выбирая столик и обсуждая предложенное меню, взрослые беспечно болтали, шутили, смеялись, не замечая тихого и задумчивого настроения Зои, Сережи и Юли. Младшие Беляковы все это время находились под впечатлением увиденного и услышанного в музее. Зоя быстрее своих брата и сестры освободилась от наваждения, созданного сочетанием красоты уведенных картин, и образностью и точностью комментариев Ивана Андреевича. Она и раньше знала о глубине его познаний и умении донести эти познания до слушателей, ожидала праздника, и ее ожидания оправдались, но вот Сережа и Юля не были настолько подготовлены и еще долго пребывали в гипнотическом состоянии. Они смотрели на Ивана Андреевича как на человека, осененного божественным даром познания и красноречия.
После ужина Иван Андреевич распрощался с Беляковыми, поблагодарил за прекрасно проведенное время и, принимая благодарности от Юли и Сережи, был весьма растроган их искренним восхищением, вызванным знакомством с коллекцией картин и его рассказом о художниках Золотого века испанской живописи. – Теперь жду вас в Москве, – он приобнял Юлю и Сережу за плечи, – вместе пойдем к Третьяковым, там тоже очень много интересного, мы сможем поговорить об истории, вернуться в детство – встретиться со сказочными героями. Я бы хотел показать вам город, тот, который я люблю, он совсем другой, чем Петербург, не всегда тихий, но всегда уютный, добрый.
Николай и Лиза одинаково грустным взглядом проводили коляску, увозившую Ивана Андреевича. Лиза произнесла:
– Жаль, что так коротко повидались. Было очень мило.
Николай подал руку Лизе, кивнул детям, и они медленно пошли к дому. Чуть помолчав, Николай ответил Лизе:
– Иван Андреевич подобно комете, всегда оставляет яркий след, и я, пожалуй, поддержу его предложение, нам и правда, следует съездить в Москву, навестить Перовых, побродить по городу.
Лиза теснее прижалась к его плечу:
– Я буду только рада, очень приятно повидаться с Натальей Михайловной, от нее всегда исходит тихая доброта, да и Константин по тебе, верно, скучает.
Они подошли к своему дому. Было темно и немного тревожно, тени деревьев от раскачивающегося на ветру слабого фонаря создавали на стенах жутковатые движущиеся и, казалось, живые образы. Дополняя эту картину, вынырнув из темноты, от стены отделился человек в солдатской шинели и стал приближаться. Николай остановился и на всякий случай покрепче сжал в руке трость.
– Николай Васильевич, не опасайтесь, это я, Кузьма.
– Кузьма? В темноте не разобрать. Как ты здесь?
– Был в лазарете. Теперь списан по контузии, отправляюсь в Красное. В Петрограде проездом, грех было не повидать вас, вот дождался.
– А что же не поднялся в квартиру?
– Как же, поднимался. Дочь ваша приглашала зайти. Да, неловко мне.
Тут в разговор вмешалась Лиза:
– Николай. Долго мы тут будем стоять? Все устали.
Николай встрепенулся:
– И правда, пойдемте в дом. Там и поговорим.
Кузьма попытался возражать, но его скоренько увлекли в дом, отправили в ванну, и он чистый и приодетый в китайский халат явился в кабинет Николая, продолжая испытывать неловкость.
– С той поры, как ты мне написал, что тебя мобилизуют, больше я о тебе ничего не слышал, – Николай предложил Кузьме сесть в кресло напротив, – располагайся и рассказывай, как попал под мобилизацию? Где служить пришлось?
– Спасибо, что обогрели. Почти два года жил как придется, часто в холоде, сырости и под открытым небом.
– Не стоит благодарности. Я тебе обязан несравнимо больше. Вспомни девятьсот пятый год.
– Что вспоминать? Дело прошлое. Все одно, долго мне у вас не пробыть. Получил предписание этой ночью отбыть в Кострому.
– И все же, что с тобой происходило в эти годы?
– В январе пятнадцатого попал под мобилизацию. Не женат, детей нет, лет, правда, уже за сорок, но это не помеха, забрили. Определили, однако, как не полностью годного, потому служил я при кухне по доставке продовольствия к передовым частям. Я, было, обрадовался, все не в окопах и в атаку не ходить, да и лошадь для меня родное животное, но оказалось, на войне всюду опасно и не узнаешь, где тебя ждет беда. Война нынче страшная. Рассказывали, что прежде воевали иначе, главной силой была пехота и кавалерия, у кого солдат больше и кони крепче, тот скорее и победит, теперь главная сила – артиллерия, где больше пушек, там и фортуна, а солдат все глубже в землю закапывается. И лучше спрятаться, закопаться самому, чем тебя потом другие найдут и закопают. Пушки нынче стреляют далеко, потому кухню у нас в полку держали подальше от передовых окопов, и провизию приходилось доставлять не только из тыловых складов к кухне, но и от кухни к войскам в окопы. Каждый раз, когда мне выпадала доля доставлять провизию к передовым окопам, я обязательно ходил помолиться в полковую церковь и просил благословения батюшки. До поры спасало, но однажды почти совсем добрался до места выгрузки, как прямо перед моей повозкой шарахнуло так, что очнулся я только через несколько дней в госпитале. Долго еще потом в ушах звенело, а голова и сейчас часто кружится и болит. Мне потом говорили, что моя лошадь меня и спасла, ее сразу убило, отбросило назад, меня потом из-под нее и вытащили. Вот так я и повоевал. Неполную годность мою отменили, и теперь я отправляюсь домой, слава Господу, что живой.
Николай в задумчивости наблюдал за Кузьмой, он помнил его как уверенного в себе, рассудительного и дельного человека, сейчас в нем и его рассказе не чувствовалось растерянности, но и уверенности также не ощущалось. Возможно, это последствие контузии, возможно, еще что-то.
– Прости, Кузьма, вижу, что душа твоя не на месте, скажи, может, тебе помощь моя в чем-то нужна?
– Помощь? Да нет, спасибо. Моя-то вам еще нужна?
– Если ты про Ламашки? То, конечно. Нужна.
– Когда уходил, брату велел присматривать, у него детей трое, не должны были мобилизовать. Приеду в Красное, приму отчет.
– Напиши, как там дела обстоят.
– Напишу, – Кузьма вздохнул, потянулся за чашкой с чаем, которую поставила перед ним горничная, – я, пока вас ждал, побродил по городу, не понравилось мне здесь.
Николай удивился:
– Что же не понравилось?
– Люди какие-то угрюмые, смотрят косо. Матросы, солдаты бродят по городу – вместе по несколько человек, похожи на дезертиров, бузят, барышень обижают, пристают к прохожим. Городовые отворачиваются, вроде не замечают. Порядка нет – это плохо.
– Ты только из лазарета, тебе это непривычно, а мы с этим живем уже некоторое время, не скажу, что не замечаем, но потихоньку присмотрелись.
– Нет, Николай Васильевич, не скажу, что непривычно. Там, на фронте всякого повидал, и трусость и геройство, не знаю, чего в нас больше, и настроение разное. Там, на фронте, дисциплина вроде бы строже, но настроение солдата в строй не поставишь. Солдат он разный, кто-то готов воевать и ему это даже нравится, кто-то воюет по мобилизации, но большинство видят свою бесполезность на этой войне и думают, как покончить с этой окопной жизнью. Два войска стоят друг против друга, закопались в землю и долбят из пушек почем зря, и каждый день отвозят в тыл тех, кому не повезло или кто не сумел схорониться. И земля-то там не родная и погибать не хочется, может, от того и бродят здесь по городу потерявшиеся солдаты.
– То есть тебе неудивительно видеть здесь «потерявшихся солдат»?
– Неудивительно. Слава богу, моя «героическая» служба закончилась. Хотелось бы позабыть все это, вернуться к привычной жизни да заняться своим делом.
– Ну что же, отдохни перед дорогой, скажу, чтобы приготовили тебе комнату.
– Не стоит беспокоиться, пора мне, вы меня тут и так, как барина встретили, возгоржусь.
Николай улыбнулся, услышав от Кузьмы слово «барин», но не обращенное на этот раз к нему:
– Ну, ступай, хорошей тебе дороги.
Николай, проводив Кузьму, вернулся в кабинет, опустился в кресло, его не отпускали мысли, возникшие после только что закончившегося разговора.
Мысли о себе, о семье и не только. Неспокойно на душе уже давно. Все два с лишним года, пока продолжается война, приходится встраиваться в другой, не тот, что прежде был построен для себя и семьи, порядок жизни. Война создала неудобства. И если для Николая и многих благополучно устроенных людей эти неудобства не несли чрезвычайных потерь, то для таких, как Кузьма, принявших на себя, чаще всего не по доброй воле, роль защитника отечества, потери подчас становились весьма значительными. Это могли быть и ранение, и инвалидность, и даже смерть. По словам Кузьмы, такое случалось даже тогда, когда солдаты просто находились в окопах, не поднимаясь в атаку. Обстрелы бывали очень сильные, и если звучал приказ в атаку, то просто нельзя было поднять голову, и вот тогда в эту самую голову могли постучаться неожиданные и неприятные мысли и возникнуть вопросы: «А что, собственно, мы защищаем? Царя и отечество? Где оно это отечество? Почему мы должны все это защищать в чужих краях, когда истинное наше отечество там, в Рязанской или Костромской губернии?». Бессмысленная гибель товарищей подогревала и концентрировала эти мысли и вопросы. Если ответы не находились, возникало недовольство, затем раздражение и потом уж образовывались группы «потерявшихся солдат». Эти группы, оказавшись в городе, в своем возбуждении были готовы поддержать любые протесты, участвовать в беспорядках и просто могли быть опасными для благополучно устроенных людей. Николай после встречи и разговора с Кузьмой утвердился в том, что следует быть осторожней на улицах, нужно предупредить об этом своих и дополнительно позаботиться о неприкосновенности жилища. Время беспечности прошло, и, по видимому, не случайно об этом напомнил Кузьма, ставший уже давно доверенным человеком, пришедшим на помощь семье в прошлое смутное время, и возникший сейчас как предвестник наступления нового смутного времени.
Похоже, Кузьма обратил внимание на некоторую легкомысленность, с которой Беляковы шли по слабо освещенным улицам. Причиной этому был прекрасно проведенный день, как это часто случалось в другое, довоенное время. От того и возникло легкое воздушное и беспечное настроение. Конечно, он прав, не следует вести себя столь вызывающе на глазах у раздраженных людей, озабоченно стоящих в очередях, и совсем ни к чему беспечно прогуливаться по улицам, с риском встретить «потерявшихся солдат».
С этой мыслью Николай отправился пожелать детям доброй ночи и поделиться своими соображениями с Лизой.
Вторая глава книги Алексея Жеребцова "Жизнь добропорядочного человека в эпоху перемен"
Вечером следующего дня Николай, Лиза, Зоя, Юля и Сережа возвращались домой весьма довольные и в прекрасном расположении духа. Этот день они провели, как и планировали, сначала в залах Эрмитажа, а потом завершили его в компании Ивана Андреевича в ресторане, расположенном неподалеку от своего дома.
Как было договорено накануне, Николай и Иван Андреевич закончили намеченные на этот день дела и к трем пополудни с интервалом в десять минут прибыли в дом Беляковых. Там их уже ожидали, и все, кто планировал, были готовы отправиться в Эрмитаж. Нина все же решила остаться с маленькой Татой: «Чтобы не мучить бедную девочку».
Когда она это произнесла, Сережа и Зоя переглянулись, по их лицам было понятно, что в их головы постучалось сомнение: о которой из двух остающихся дома девочек идет речь?
Иван Андреевич улыбнулся, оценив их мимические упражнения, и переключил общее внимание на обсуждение программы предстоящей экскурсии.
Поскольку Эрмитаж весьма популярное место, там бывает много посетителей и, чтобы не рассыпаться по залам и не растеряться, он предложил на этот раз ограничиться посещением залов, где размещено, пусть не самое популярное, но не менее интересное, чем коллекции голландских или итальянских мастеров, собрание мастеров испанской живописи.
Никто из Беляковых не нашелся, чем возразить, и все молча согласились последовать предложению Ивана Андреевича.
Когда Беляковы поднималась по лестнице к залам, где размещались экспозиции картин, всех охватил трепет, который возникает независимо от нашего желания, когда душа и сознание настраиваются, ожидая и предвкушая встречу с большим искусством. Подобное мы испытываем сидя в филармоническом зале, прислушиваясь к звукам настраиваемых музыкальных инструментов. Все, что мы видим и слышим: торжественность обстановки зрительного зала, загадочность полумрака сцены и звуки, издаваемые оркестром, создают необыкновенное душевное настроение, которое помогает нам глубже погрузиться в атмосферу ожидаемого представления.
Поднявшись по лестнице, Иван Андреевич уверенно направился к залам, где были размещены испанцы, там действительно было меньше посетителей, чем в других более популярных залах. Он остановился и жестом предложил сконцентрировать внимание на развешанных по стенам картинах. После короткой паузы Иван Андреевич обратился к слушателям:
– Посмотрите и задержите дыхание! Мы находимся в окружении картин мастеров «Золотого века испанской живописи». Большинству представленных здесь картин около трехсот лет. А время, когда они создавались, одно из самых сложных для испанской культуры. Трудно найти на карте мира место, где существовали такие строгие правила и ограничения для живописцев, писателей и актеров, как в Испании в начале семнадцатого века. Но часто, почти всегда, трудности и гонения, обрушивающиеся на народы, открывают таланты и рождают гениев. Так произошло и в Испании. То была эпоха, когда любой человек мог быть подвергнут пыткам или даже жестокой и страшной смерти, всего лишь по навету недоброжелателя или подозрению со стороны служителей инквизиции в недостаточном поклонении Господу. И все же, тому времени мы обязаны рождением многих талантов, великих мастеров мирового искусства. Прежде всего в нашей памяти возникает имя великого Сервантеса. Трудно назвать другого испанского писателя, чье имя также известно и почитаемо во всем мире. Прошло много лет со времени появления его бессмертного романа, мир изменился, прогресс человеческой мысли принес нам совершенные технические средства. Нас уже давно не удивляют пароходы и паровозы, мы привыкли к автомобилям и почти не удивляемся, увидев летящий в небе аэроплан, но человеческие чувства и душевные переживания героев Сервантеса нам близки и понятны, так же, как его современникам. Мы совсем не удивимся, встретив где-нибудь в российской провинции человека, удивительно похожего на Санчо, такого же добродушного ворчуна, бесконечно преданного своему господину, не всегда одобрительно относящегося к его причудам, но готового сопровождать его повсюду и защищать от любых невзгод и напастей. Прошли столетия, а человечество по-прежнему вглядывается в загадочный образ дона Кихота, прожившего долгую и спокойную жизнь обыкновенного человека. Человека, на излете своей жизни, открывшего в себе желание и нашедшего силы оставить свой дом и отправиться по дорогам Испании в поисках мечты, добра, порядка и справедливости. Он путешествовал по дорогам Испании, отстаивая дорогие ему идеалы и ценности, сражаясь с демонами, приобретающими неожиданные образы, удивительные формы и очертания. Он сражался с демонами, поселившимися среди людей и заражающими их души недостойными помыслами, страстями и пороками.
Иван Андреевич обратил внимание, что группа слушателей, окружавших его, несколько увеличилась. Некоторые посетители, проходившие мимо, останавливались и прислушивались к его повествованию. Ему было привычно и приятно внимание окружающих и их интерес к его суждениям. Он умело использовал свою способность общаться со слушателями, это тешило его тщеславие, и это был тот небольшой грех, в котором он сам себе признавался и никогда в нем не раскаивался. Иван Андреевич слегка поклонился присоединившейся группе слушателей и продолжил свое повествование:
– К счастью будущих поколений испанская земля оказалась богата и на больших мастеров живописи. Художникам, как и всем жителям Испании, приходилось жить и работать в условиях строгих правил и ограничений, предписанных церковью и ее охранной службой – инквизицией. В странах остальной Европы уже приближался закат эпохи ренессанса, в то время как большинство испанских художников продолжало посвящать свое творчество преимущественно духовной живописи. Главными заказчиками живописных работ в то время были монашеские ордена, имеющие большую духовную и материальную власть. Потому испанским мастерам в своих живописных работах было рекомендовано использовать библейские сюжеты, при этом инквизиция строго следила, чтобы не нарушались строгие каноны, выработанные веками и предписанные церковью, а созданные живописцами иконы, фрески и картины должны были вызывать у зрителя смирение перед служителями церкви и поклонение Господу. Однако, кроме поощряемой церковью духовной живописи, в творчестве художников определенное место занимали портретная и даже жанровая живопись. Во-первых, невозможно было отказать членам королевской семьи в желании увековечить свои величественные образы. Их примеру, конечно, следовали представители высшего света. Все они щедро оплачивали свое тщеславие, и инквизиции приходилось с этим мириться и, конечно, только тогда, когда к художнику приходили признание и известность, он мог себе позволить отвлечься от религиозной тематики и попробовать работать в других жанрах. За этим обязательно следовало повышенное внимание со стороны инквизиции, и возникал риск попасть в немилость религиозных властей. Однако по-настоящему творческих талантливых людей не могли остановить подобные риски, они продолжали искать новые формы и образы для выхода своего таланта, возможно, непреодолимая тяга к свободе творчества стала основой для возникновения нескольких поколений больших художников, которых мы относим к мастерам Золотого века. Наиболее известными и признанными мастерами того времени являются великие Эль Греко, Веласкес и Гойя. Испания неохотно расставалась с шедеврами мастеров Золотого века, но все же некоторая часть работ того времени оказалась за рубежом, в том числе и в России, и Эрмитаж располагает прекрасной коллекцией картин того периода.
И вот сейчас мы с вами стоим перед картиной Диего Веласкеса, она называется «Завтрак». Мы видим, что на ней изображены три совершенно живых человека, их лица не выражают набожности и смирения, их намерения обращены к трапезе и увлекательной беседе, и мы не можем быть уверены, что они ведут праведный образ жизни. Является ли эта картина вызовом обществу или это просто бытовая сценка, шутка великого мастера? От этих размышлений нас отвлекает визуальный эффект, скрытый в этой картине: мы видим за столом троих посетителей трактира, а кажется, что их четверо. Художник подшутил над нами, расположив позади посетителей висящие на стене шляпу, плащ и белый кружевной воротник, все эти предметы вместе похожи на силуэт человека, мы вглядываемся в этот силуэт и готовы поверить, что это еще один, только что вошедший четвертый посетитель.
Иван Андреевич дал время слушателям внимательно рассмотреть картину и принять собственное решение, сколько человек изображено на картине, после чего предложил перейти к другой работе.
Он переходил от картины к картине, предлагая окунуться в атмосферу того времени и рассмотреть работы Хуана Баутиста Маино, Хуана Карреньо де Миранда, других художников, удивиться мастерству, с которым выполнены эти работы, и узнать о сложностях и препятствиях, которые приходилось преодолевать авторам для достижения высот своего мастерства.
Экскурсия, которая была проведена Иваном Андреевичем, продолжалась почти два часа, и слушатели покорно следовали от картины к картине, внимательно слушая своего экскурсовода. Наконец, Иван Андреевич попрощался с благодарными присоединившимися к его экскурсии слушателями и уже только вместе с Беляковыми отправился к следующему пункту, намеченной ими заранее программы.
Добираясь до ресторана, выбирая столик и обсуждая предложенное меню, взрослые беспечно болтали, шутили, смеялись, не замечая тихого и задумчивого настроения Зои, Сережи и Юли. Младшие Беляковы все это время находились под впечатлением увиденного и услышанного в музее. Зоя быстрее своих брата и сестры освободилась от наваждения, созданного сочетанием красоты уведенных картин, и образностью и точностью комментариев Ивана Андреевича. Она и раньше знала о глубине его познаний и умении донести эти познания до слушателей, ожидала праздника, и ее ожидания оправдались, но вот Сережа и Юля не были настолько подготовлены и еще долго пребывали в гипнотическом состоянии. Они смотрели на Ивана Андреевича как на человека, осененного божественным даром познания и красноречия.
После ужина Иван Андреевич распрощался с Беляковыми, поблагодарил за прекрасно проведенное время и, принимая благодарности от Юли и Сережи, был весьма растроган их искренним восхищением, вызванным знакомством с коллекцией картин и его рассказом о художниках Золотого века испанской живописи. – Теперь жду вас в Москве, – он приобнял Юлю и Сережу за плечи, – вместе пойдем к Третьяковым, там тоже очень много интересного, мы сможем поговорить об истории, вернуться в детство – встретиться со сказочными героями. Я бы хотел показать вам город, тот, который я люблю, он совсем другой, чем Петербург, не всегда тихий, но всегда уютный, добрый.
Николай и Лиза одинаково грустным взглядом проводили коляску, увозившую Ивана Андреевича. Лиза произнесла:
– Жаль, что так коротко повидались. Было очень мило.
Николай подал руку Лизе, кивнул детям, и они медленно пошли к дому. Чуть помолчав, Николай ответил Лизе:
– Иван Андреевич подобно комете, всегда оставляет яркий след, и я, пожалуй, поддержу его предложение, нам и правда, следует съездить в Москву, навестить Перовых, побродить по городу.
Лиза теснее прижалась к его плечу:
– Я буду только рада, очень приятно повидаться с Натальей Михайловной, от нее всегда исходит тихая доброта, да и Константин по тебе, верно, скучает.
Они подошли к своему дому. Было темно и немного тревожно, тени деревьев от раскачивающегося на ветру слабого фонаря создавали на стенах жутковатые движущиеся и, казалось, живые образы. Дополняя эту картину, вынырнув из темноты, от стены отделился человек в солдатской шинели и стал приближаться. Николай остановился и на всякий случай покрепче сжал в руке трость.
– Николай Васильевич, не опасайтесь, это я, Кузьма.
– Кузьма? В темноте не разобрать. Как ты здесь?
– Был в лазарете. Теперь списан по контузии, отправляюсь в Красное. В Петрограде проездом, грех было не повидать вас, вот дождался.
– А что же не поднялся в квартиру?
– Как же, поднимался. Дочь ваша приглашала зайти. Да, неловко мне.
Тут в разговор вмешалась Лиза:
– Николай. Долго мы тут будем стоять? Все устали.
Николай встрепенулся:
– И правда, пойдемте в дом. Там и поговорим.
Кузьма попытался возражать, но его скоренько увлекли в дом, отправили в ванну, и он чистый и приодетый в китайский халат явился в кабинет Николая, продолжая испытывать неловкость.
– С той поры, как ты мне написал, что тебя мобилизуют, больше я о тебе ничего не слышал, – Николай предложил Кузьме сесть в кресло напротив, – располагайся и рассказывай, как попал под мобилизацию? Где служить пришлось?
– Спасибо, что обогрели. Почти два года жил как придется, часто в холоде, сырости и под открытым небом.
– Не стоит благодарности. Я тебе обязан несравнимо больше. Вспомни девятьсот пятый год.
– Что вспоминать? Дело прошлое. Все одно, долго мне у вас не пробыть. Получил предписание этой ночью отбыть в Кострому.
– И все же, что с тобой происходило в эти годы?
– В январе пятнадцатого попал под мобилизацию. Не женат, детей нет, лет, правда, уже за сорок, но это не помеха, забрили. Определили, однако, как не полностью годного, потому служил я при кухне по доставке продовольствия к передовым частям. Я, было, обрадовался, все не в окопах и в атаку не ходить, да и лошадь для меня родное животное, но оказалось, на войне всюду опасно и не узнаешь, где тебя ждет беда. Война нынче страшная. Рассказывали, что прежде воевали иначе, главной силой была пехота и кавалерия, у кого солдат больше и кони крепче, тот скорее и победит, теперь главная сила – артиллерия, где больше пушек, там и фортуна, а солдат все глубже в землю закапывается. И лучше спрятаться, закопаться самому, чем тебя потом другие найдут и закопают. Пушки нынче стреляют далеко, потому кухню у нас в полку держали подальше от передовых окопов, и провизию приходилось доставлять не только из тыловых складов к кухне, но и от кухни к войскам в окопы. Каждый раз, когда мне выпадала доля доставлять провизию к передовым окопам, я обязательно ходил помолиться в полковую церковь и просил благословения батюшки. До поры спасало, но однажды почти совсем добрался до места выгрузки, как прямо перед моей повозкой шарахнуло так, что очнулся я только через несколько дней в госпитале. Долго еще потом в ушах звенело, а голова и сейчас часто кружится и болит. Мне потом говорили, что моя лошадь меня и спасла, ее сразу убило, отбросило назад, меня потом из-под нее и вытащили. Вот так я и повоевал. Неполную годность мою отменили, и теперь я отправляюсь домой, слава Господу, что живой.
Николай в задумчивости наблюдал за Кузьмой, он помнил его как уверенного в себе, рассудительного и дельного человека, сейчас в нем и его рассказе не чувствовалось растерянности, но и уверенности также не ощущалось. Возможно, это последствие контузии, возможно, еще что-то.
– Прости, Кузьма, вижу, что душа твоя не на месте, скажи, может, тебе помощь моя в чем-то нужна?
– Помощь? Да нет, спасибо. Моя-то вам еще нужна?
– Если ты про Ламашки? То, конечно. Нужна.
– Когда уходил, брату велел присматривать, у него детей трое, не должны были мобилизовать. Приеду в Красное, приму отчет.
– Напиши, как там дела обстоят.
– Напишу, – Кузьма вздохнул, потянулся за чашкой с чаем, которую поставила перед ним горничная, – я, пока вас ждал, побродил по городу, не понравилось мне здесь.
Николай удивился:
– Что же не понравилось?
– Люди какие-то угрюмые, смотрят косо. Матросы, солдаты бродят по городу – вместе по несколько человек, похожи на дезертиров, бузят, барышень обижают, пристают к прохожим. Городовые отворачиваются, вроде не замечают. Порядка нет – это плохо.
– Ты только из лазарета, тебе это непривычно, а мы с этим живем уже некоторое время, не скажу, что не замечаем, но потихоньку присмотрелись.
– Нет, Николай Васильевич, не скажу, что непривычно. Там, на фронте всякого повидал, и трусость и геройство, не знаю, чего в нас больше, и настроение разное. Там, на фронте, дисциплина вроде бы строже, но настроение солдата в строй не поставишь. Солдат он разный, кто-то готов воевать и ему это даже нравится, кто-то воюет по мобилизации, но большинство видят свою бесполезность на этой войне и думают, как покончить с этой окопной жизнью. Два войска стоят друг против друга, закопались в землю и долбят из пушек почем зря, и каждый день отвозят в тыл тех, кому не повезло или кто не сумел схорониться. И земля-то там не родная и погибать не хочется, может, от того и бродят здесь по городу потерявшиеся солдаты.
– То есть тебе неудивительно видеть здесь «потерявшихся солдат»?
– Неудивительно. Слава богу, моя «героическая» служба закончилась. Хотелось бы позабыть все это, вернуться к привычной жизни да заняться своим делом.
– Ну что же, отдохни перед дорогой, скажу, чтобы приготовили тебе комнату.
– Не стоит беспокоиться, пора мне, вы меня тут и так, как барина встретили, возгоржусь.
Николай улыбнулся, услышав от Кузьмы слово «барин», но не обращенное на этот раз к нему:
– Ну, ступай, хорошей тебе дороги.
Николай, проводив Кузьму, вернулся в кабинет, опустился в кресло, его не отпускали мысли, возникшие после только что закончившегося разговора.
Мысли о себе, о семье и не только. Неспокойно на душе уже давно. Все два с лишним года, пока продолжается война, приходится встраиваться в другой, не тот, что прежде был построен для себя и семьи, порядок жизни. Война создала неудобства. И если для Николая и многих благополучно устроенных людей эти неудобства не несли чрезвычайных потерь, то для таких, как Кузьма, принявших на себя, чаще всего не по доброй воле, роль защитника отечества, потери подчас становились весьма значительными. Это могли быть и ранение, и инвалидность, и даже смерть. По словам Кузьмы, такое случалось даже тогда, когда солдаты просто находились в окопах, не поднимаясь в атаку. Обстрелы бывали очень сильные, и если звучал приказ в атаку, то просто нельзя было поднять голову, и вот тогда в эту самую голову могли постучаться неожиданные и неприятные мысли и возникнуть вопросы: «А что, собственно, мы защищаем? Царя и отечество? Где оно это отечество? Почему мы должны все это защищать в чужих краях, когда истинное наше отечество там, в Рязанской или Костромской губернии?». Бессмысленная гибель товарищей подогревала и концентрировала эти мысли и вопросы. Если ответы не находились, возникало недовольство, затем раздражение и потом уж образовывались группы «потерявшихся солдат». Эти группы, оказавшись в городе, в своем возбуждении были готовы поддержать любые протесты, участвовать в беспорядках и просто могли быть опасными для благополучно устроенных людей. Николай после встречи и разговора с Кузьмой утвердился в том, что следует быть осторожней на улицах, нужно предупредить об этом своих и дополнительно позаботиться о неприкосновенности жилища. Время беспечности прошло, и, по видимому, не случайно об этом напомнил Кузьма, ставший уже давно доверенным человеком, пришедшим на помощь семье в прошлое смутное время, и возникший сейчас как предвестник наступления нового смутного времени.
Похоже, Кузьма обратил внимание на некоторую легкомысленность, с которой Беляковы шли по слабо освещенным улицам. Причиной этому был прекрасно проведенный день, как это часто случалось в другое, довоенное время. От того и возникло легкое воздушное и беспечное настроение. Конечно, он прав, не следует вести себя столь вызывающе на глазах у раздраженных людей, озабоченно стоящих в очередях, и совсем ни к чему беспечно прогуливаться по улицам, с риском встретить «потерявшихся солдат».
С этой мыслью Николай отправился пожелать детям доброй ночи и поделиться своими соображениями с Лизой.
