Каталог книг издательства "Москва" > Бизнес книги, профессиональная литература, деловая литература > Мой путь: 1924-1985 > Глава 1. 1924–1936 годы. Детство, отрочество и юность
Своим детям, внукам хочу поведать правду, которой им ни видеть, ни пережить не довелось и не доведется, и слава богу, что они родились, растут, работают, учатся в другой, благоприятной исторической обстановке. Это им поможет сопоставить свои условия жизни с нашими, описанными в этой книге, научит их любить, уважать, ценить Родину-Мать; трезво относиться ко всему происходящему; не ныть, не раскисать, не проявлять недовольства; понять, в каких труднейших, сверхтяжелых условиях лишений, нищеты и голода мы – их родители – сделали для них то, что было жизненно необходимо, создали новую эпоху. Многие наши отцы, матери, деды, да и наши ровесники на этом кровавом, тернистом пути преждевременно потеряли свои жизни. Наши отцы, матери не дожили до результатов своего труда и борьбы. Они за свою жизнь досыта не поели хлеба. Одно мне не дано предугадать: как мое слово, изложенное в этой книге, отзовется в сердцах моих сыновей и внучек? Поймут ли они, чем и как мы жили? Дойдет ли все это до глубины их души? В этот стремительный и бурный век найдут ли время хоть бегло прочитать бредни их отца и деда? Есть хорошая пословица: «Сытый голодного не разумеет». Одно утверждаю, что все изложенное в этой книге истинная правда и исторически достоверно.
Н. С. Швыдков
Есть песня неизвестного мне автора:
Судьба во всём большую роль играет,
и от судьбы далеко не уйдешь.
Она тобой повсюду управляет,
куда ведет – покорно ты идешь.
Моё мнение о судьбе противоположно. В какой-то степени человек волен управлять своей судьбой.
Другое дело – невезение, против него человек бессилен что-либо сделать.
Хотелось бы оценить свою прожитую трудовую жизнь в соответствии с требованием Н. Островского: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества».
Н. Островский. Как закалялась сталь
Мои дети, внуки могут мне бросить упрек: «Поздновато, папа, хватился делать анализ своего жизненного пути, когда поезд ушел к его конечной станции. Такой анализ ничего не дает. Допущенные в течение трудовой жизни ошибки, просчеты исправлять поздно. Это надо было делать раньше, в течение всей своей жизни».
Мои дорогие, едва ли вы найдете таких людей, которые бы делали такой анализ своевременно, а мы – не исключение. Лично мы серьезных отклонений, промахов, недоделок допустили ничтожно мало и не по своей вине. Они не сыграли существенной роли в нашей жизни.
Нам в жизни решительно не повезло. Наша молодость пришлась на период раздутого до невероятных размеров культа личности Сталина. Не было самой примитивной демократии в стране; сверху донизу давили, топтали всякую инициативу, творчество, таланты и любые благие начинания.
Все наши недоделки – результат того, что личность была лишена свободы действий в своей работе. Но к этому мы еще вернемся в следующей главе.
Родился я 10 мая 1924 года в молодой крестьянской семье. Моим родителям, когда они поженились, было по 23 года. В любой крестьянской семье тех далеких лет появление очередного ребенка было не радостью, а несчастьем, горем. В семье на восемь-девять лет появлялся лишний нахлебник, которого нужно было кормить, одевать, обувать. Кроме того, родившийся ребенок связывал руки матери – молодой, здоровой, работящей крестьянке. Фактически она, хоть и на короткое время, переставала быть полноценным тружеником на всех полевых работах.
Смерть младенца для крестьянки была не горем, а радостью. Она провожала его в потусторонний мир не со слезами, а со словами: «Слава богу, бог прибрал». Мой же день рождения в мае, этот месяц был самым неподходящим, так как для крестьян это был самый ответственный период весенних полевых работ. До моего рождения моя мать уже имела двух детей. Старший брат умер младенцем, а сестрёнке Стюре было три-четыре года.
Родился я в Алтайском крае, в селе Веселоярск, которое находилось в 25 километрах от города Рубцовска. Через наше село проходила железная дорога, там была железнодорожная станция. Село было большое, в сравнительном достатке, с добротными домами. Из-за отсутствия поблизости леса дома и все другие постройки крыты были соломой, как украинские хаты.
Гордостью села была архитектурно грамотно и добротно построенная красавица церковь. Располагалась она на возвышенности и отлично виделась с любой точки села.
Не знаю почему, но звон колоколов этой красавицы церкви чарующе действовал на мою маленькую, еще неокрепшую душу. В такие дни и вечера я уединялся от всего земного, забирался на крышу сарая, поудобнее устраивался в копне сена, пахнущего разнотравьем, и, сжавшись в маленький комочек, часами наблюдал эту чарующую картину и захлебывался прекрасной музыкой колоколов.
Разные по громкости нежные звуки перезвона колоколов усиливались эхом и как бы повторялись.
Все это с великой радостью, с большой глубиной и терпением воспринималось моим маленьким сердечком, которое в это время учащенно колотилось в моей груди.
Деревенский вечерний, богатый своей свежестью, прохладой, кристально чистый, ядреный воздух делал эти звуки чистыми, нежными, радостными, приятными. С крыши сарая передо мной простиралась степь с далеким горизонтом, красивый ало-розовый закат солнца высвечивал своими огненными красками возвышающуюся над деревней, простершую к небу свои купола и кресты красавицу церковь, делая ее еще более величественной и божественной.
Будучи уже зрелым юношей, я увидел подобие этой картины в работе нашего замечательного художника Левитана «Вечерний звон». Это полотно постоянно возвращает меня к воспоминаниям о моем столь далеком детстве. Чуть позже по радио я, плюс ко всему, услышал песню «Вечерний звон». Песня ошеломила меня своим содержанием, мелодичностью. Она глубоко запала в мою душу, дополняя всем прекрасным, что в ней есть, то, что залегло в моем сознании, в сердце в далекие времена неосмысленного детства. Слова и мелодия этой песни и картина Левитана стали самыми любимыми спутниками всей моей жизни. Давайте мысленно проиграем эту песню.
Удивительная музыка! Какое глубокое и точное содержание! Какие сердцу близкие слова!
В селе Веселоярск никаких увеселительных клубов, кинотеатров не было. В то время они крестьянину и не нужны были. Отдыхать и развлекаться крестьянам было некогда. Работали они от зари до зари, а в страду прихватывали и ночи. Кроме индивидуальных пашен, родители имели большой огород – 40 соток. Гордостью нашего приусадебного участка был вишневый сад с алтайской черенковой вишней. За садом ухаживал наш дедушка – отец моего отца. Мы с сестрой Стюрой частенько делали набеги за еще недозревшей вишней. Эти воровские вылазки пресекал наш семейный садовод – дедушка Алексей. Наказывал он нас за наше самоуправство, стегая жидким прутом по казенной части. Великим, счастливым праздником для нас, детей, были дни, когда мама варила на улице вишневое варенье, тогда нам перепадало сладкое лакомство – вишневая пена. В раннем детстве, юности нас родители не баловали никакими сладостями, поэтому даже вишневая пена доставляла нам блаженство.
Энергетический материал наш организм получал из свежей и сушеной ягоды и парёнок из свеклы, брюквы, моркови.
1931 г. С. Веселоярск. Родительский дом и церковь.
Рис. Н. С. Швыдкова
С. А. Швыдков в возрасте 23 лет. Рис. Н. С. Швыдкова
Григоренко был по национальности украинец, вольнопоселенец, прибывший на сибирские вольные земли с Украины. Семнадцатилетняя красавица Луша, с большими черными выразительными глазами, с черной тугой косой до пояса, точеной стройной фигурой волновала многих видных парней села. «Полюбить ее был каждый не прочь». Сережу Луша знала, однако у нее с ним никаких, ни любовных, ни дружеских связей до помолвки и женитьбы не было. Она не обращала на него никакого внимания. Сережа среди парней не отличался ни красотой, ни боевитостью, ни лихачеством. Был молодым человеком чрезмерно скромным, тихим, застенчивым. Человеком такого склада характера, которых девушки обычно недолюбливали и называли «тюха-матюха, колупай с братом».
Нужно отметить тот факт, что в дореволюционное время браков по любви было ничтожно мало. Судьбу девушек решали умудренные жизненным опытом их отцы. Они старались выдавать своих дочерей замуж за тех молодых людей, кто мог обеспечить своей супруге сытую, в достатке, по их мнению; счастливую, по их понятию, жизнь. Обратимся по данному вопросу к истории России.
А. С. Пушкин в поэме «Бахчисарайский фонтан» писал:
Седой отец гордился ею
И звал отрадою своею.
<…>
Одну заботу ведал он:
Чтоб дочери любимой доля
Была, как вешний день, ясна,
Чтоб и минутные печали
Ее души не помрачали,
Чтоб даже замужем она
Воспоминала с умиленьем
Девичье время, дни забав,
Мелькнувших легким сновиденьем.
<…>
Толпы вельмож и богачей
Руки Мариины искали
И много юношей по ней
В страданье тайном изнывали.
<…>
Всем женихам отказ – и вот
За ней сам гетман сватов шлет.
Семья Григоренко, в которой выросла прекрасная Луша, была относительно обеспеченной. Она состояла из восьми человек: четырех дочерей, двух сыновей и самих их родителей.
Семья Серёжи Швыдкова была более обеспеченной. Семья дружная, работящая. Два старших брата и сестра Серёжи имели свои семьи, жили в своих домах. Мой будущий отец жил с отцом и матерью в одной избе. Но поля обрабатывали семейным подрядом, семейной коммуной, питались с одного стола.
Сватов, женихов к прекрасной украинке приходило много, но все они получали отказ. Они не устраивали ее отца. Ивану Григоренко давно приглянулся Серёжа Швыдков, и, когда на пороге его дома появились сваты от Серёжи, он сразу же дал согласие на брак Луши с Серёжей.
Обычай был таков: его любимая дочь Луша обязана была беспрекословно выполнить волю отца, поэтому она без каприза, слез, упреков, упрямства волей-неволей дала согласие на брак с Серёжей.
Взаимная любовь между ними родилась позже, в результате их совместной жизни, познания друг друга в быту, работе. Истинный портрет моей матери я вижу в поэме Н. А. Некрасова «Мороз, Красный нос»:
Есть женщины в русских селеньях
С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом цариц, –
Их разве слепой не заметит,
А зрячий о них говорит:
«Пройдет – словно солнце осветит!
Посмотрит – рублем подарит!»
<…>
Красавица, миру на диво,
Румяна, стройна, высока,
Во всякой одежде красива,
Ко всякой работе ловка.
И голод, и холод выносит,
Всегда терпелива, ровна…
Я видывал, как она косит:
Что взмах – то готова копна!
<…>
В игре ее конный не словит,
В беде не сробеет – спасет:
Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет!
Красивые, ровные зубы,
Что крупные перлы у ней,
Но строго румяные губы
Хранят их красу от людей –
Она улыбается редко…
Ей некогда лясы точить,
У ней не решится соседка
Ухвата, горшка попросить…
<…>
В ней ясно и крепко сознанье,
Что всё их спасенье в труде,
И труд ей несет воздаянье:
Семейство не бьется в нужде…
Мать моя, Лукерья Ивановна, была человеком с ясным умом, с простой, открытой, прекрасной крестьянской душой; малограмотна, но не по образованию развита, обладала даром знания и умения во многих жизненных вопросах, даже в медицине. Всегда была строга, но мила, добра к людям, особенно к детям; с сильной волей и характером. Открытый взгляд ее больших черных проницательных глаз излучал такую силу на окружающих ее людей, что все они, как загипнотизированные, сникали перед ней, и даже самые отчаянные и рьяные, задиристые успокаивались.
Она никогда ни в чем не сомневалась: ни в себе, ни в правильности своих поступков, действий, которые быстрый ее ум молниеносно, как электронная вычислительная машина, обдумывал, взвешивал и находил единственное оптимальное решение. Всю свою жизнь она твердо верила в себя, в силу своего психологически твердого характера. Ее сильная воля, как аккумулятор, подзаряжала ее жизненную силу и энергию. Ничто, даже сильное, страшное горе или несчастье, не могли ее сломить, подавить. Она из любого экстремального положения находила выход. В любой работе в колхозе ей равных не было. Она была во всякой работе ловка. Лучше нее кулинарки было не сыскать. Этой умной, проницательной от природы, одаренной женщине не хватало образования. Из нее мог бы получиться отличный врач, для этого у нее были большие данные.
Простая крестьянка, с одним классом образования, молниеносно и без применения жгута, одним лишь внушением могла остановить кровотечение при любом ранении.
Она умела прививать детям оспу, подрезать младенцам уздечку языка, массажем лечить надсаду, прощупыванием определять положение ребенка у беременной и при неправильном положении путем массажа приводить его в нужное положение.
Безукоризненно грамотно могла она принимать роды, путем внушения лечила ангины с одного взгляда.
В доказательство ее таланта приведу несколько примеров, очевидцем которых был я лично.
Красное солнце катилось к закату. Мама ловкими, быстрыми движениями жала серпом пшеницу и вязала ее в толстые, упругие снопы. В мои обязанности входило составлять тяжелые снопы в суслоны. Нежданно-негаданно к нам на своих лошадях подъехал отец. Он решил помочь маме поскорее закончить жатву деляны, чтобы пораньше увезти нас домой. По небрежности или поспешности он серпом вместе с пшеницей отрезал себе палец – мизинец на кисти левой руки. Палец болтался лишь на кусочке кожи. Кровь из пальца хлестала ручьем, заливая жнивье. Отец обратился к матери со словами: «Луша, кажется, у меня был лишний палец на кисти, и я его отрезал». Когда мама увидела страшное кровотечение из кисти, она спокойно зажала рану, пошептала несколько минут и полностью остановила кровотечение. Отец дал мне складной ножичек и попросил совсем отрезать болтающийся на коже палец. Дрожа от страха, я не резал, а мучил отца. Видя мой страх и неуверенность, он пожурил меня: «Какой ты у меня растешь мужик, дрожишь, как лист осенний. Действуй смелее и быстро». Подошла мама с куском тряпки и серпом в руке. Она одним резким движением серпа отсекла палец отца и наложила повязку из тряпицы не первой свежести. Воле, терпению, мужеству отца и матери не было границ. Отрезав палец, отец сохранял завидное спокойствие, как будто ничего не произошло. Никаких больниц. Никаких бюллетеней.
На следующий день отец работал на колхозной ниве наравне со всеми колхозниками. Его верным и надежным врачевателем была его любимая Луша. Рана без особого нагноения через 20–25 дней полностью зажила.
Многим колхозникам моя мать спасла жизнь, остановив страшное кровотечение. На удивление бескорыстна была мать в лечении крестьян. Она буквально все делала бесплатно.
Характер у мамы был холерический, быстрый, бойкий. Она все делала быстро, ловко, без устали, сутками. От зари до зари мама была на колхозной ниве, а поздними вечерами и ночами занималась домашними делами, не разгибаясь и без выходных. В свободные воскресные дни она с котомкой на плечах пешком отправлялась в районный центр на базар с маслом, сметаной, творогом, проделывая в оба конца путь в 30 километров. Возвращалась она поздним вечером усталая, с наторгованными грошами. Молочные продукты в те времена были очень дешёвые. Семью из восьми человек нужно было не только кормить, но и одевать, обувать, еще приходилось платить налоги. В колхозе только работали, а получать-то ничего не получали – ни денег, ни хлеба.
Отец, Сергей Алексеевич Швыдков, был выше среднего роста, худой, жилистый, широк в плечах, атлетического телосложения, физически сильный человек. Он обладал богатыми волевыми качествами, терпением, высокой выносливостью в работе. Черты лица правильные, цвет волос русый. Характер имел спокойный, тихий, был добрейшим человеком. Он никогда не обижал ни людей, ни животных. Он не носил душевной обиды даже на людей, причинивших ему зло, хотя таких людей фактически и не было. Все колхозники его уважали и любили за его доброту, порядочность, исключительную честность, невозмутимость, постоянное спокойствие, безупречную работу, которой отдавался до фанатизма, делая много того, что не входило в его обязанности.
Ему казалось, что конюхи колхоза постоянно обижают и недокармливают его лошадей. Вместо того чтобы после изнурительной дневной работы хорошо отдохнуть в домашнем тепле, он, поужинав, уезжал ночевать с лошадьми в поле, там их кормил, поил от пуза. Его лошади были всегда упитанные, отвечали любовью на его любовь.
Мы, дети, очень редко его видели, поскольку он приезжал с работы так поздно, что мы уже спали, и уезжал на работу чуть свет – до петухов.
Никогда в жизни не курил и не пробовал алкогольных напитков. Страстной любовью любил нас, детей, и жену. Его слабостями были основательная безграмотность и неумение ни плотничать, ни сапожничать. Во времена его молодости всю эту работу выполнял его отец Алексей, который сам делал брички, сани, ходки и колеса к ним, шил сбрую для лошадей. Почему он не научил этому делу своего сына, для меня осталось загадкой. По своей чрезмерной честности, доброте, стеснительности, вере в непорочность всех людей он не умел ни ловчить, ни халтурить, ни законным путем что-либо достать для семьи, ни «пробить» что-либо, ни пойти на нарушение закона, скажем, выделить шкуру животного для пошива обуви себе, семье, в чем все мы очень нуждались, так как в магазинах ничего этого не было, да и денег не было на такие покупки.
Эта его слабость – честность – отрицательно сказывалась на семейном благополучии. Его круглогодичная фанатическая работа в колхозе решительно ничего для семьи не давала: ни хлеба, ни денег. Крепостная работа на барщине. В колхозе он был ударником труда, вырабатывал за год трудодней больше всех колхозников – и что от этого толку! Трудодни есть не будешь, обуви из них не сошьешь. Работа в то время была обесценена на все 100%! Все уходило государству.
Поэтому без слов и скандалов эти мужские функции брала на себя наша бойкая, вездесущая, практичная, деловая и пробивная мать. То, что не мог сделать отец, – подшить валенки, починить обувь, сделать топорище к топору, лавку, стол, стайку для скота, – с ранних лет я взял на себя и делал эту всю работу добротно.
Не было чем подшить валенки отцу – я плел из тонких веревок подошву и этим подшивал ему валенки. Ничего решительно не было ни у нас, ни у родителей. Отец в жгучие морозы, 40 градусов и ниже, целыми сутками работал на морозе в фуфайчонке и изношенных до невозможности валенках. Ни худенькой шубенки, ни тулупчика у него не было. Его смиренность, стеснительность в самые голодные предвоенные годы дорого обходились нашей семье.
Вот один такой случай. Отец готовился обозом ехать в город Томск с колхозным имуществом. Мама посадила всех нас на голодный паек, ограничив в молочных продуктах, и к его отъезду подкопила восемь килограммов топленого масла, еще закололи свинку килограммов на 50. В Томске отец должен был все это продать и купить мешок муки. Хлеба не было, и крестьяне питались только овощами. Друзья отца помогли продать его товар и купили мешок муки.
Зная мое пристрастие к рисованию, он купил мне карандаши, бумагу и палитру акварельных красок. Возвращаясь из Томска домой, отец подозревал одного из членов обоза в том, что он нечист на руку, и всеми средствами оберегал весь этот столь ценный груз. Днями ехали, а ночами отец на страшном морозе находился при лошадях с поклажей. Три мучительные ночи он охранял драгоценный груз.
Недоедание, нервотрепка, бессонные дни и ночи подорвали силы отца. Оставался последний перегон, последняя ночь. Забрезжил рассвет, утренний мороз усилился до 42 градусов, пробирая отца до самых внутренностей; окоченели ноги в рваных валенках. Терпеть такой мороз – значит замерзнуть. Он вынужден был пойти в заезжий дом обогреться, отогреть ноги, подсушить портянки, а потом вернулся к своим саням с грузом. Отец торопился, так как его сердце чувствовало, что произойдет страшная беда. Он обулся, почти бегом выскочил из избы и направился к своим саням, в которых солома была вздыблена и разбросана вокруг. Он судорожно пытался нашарить мешок муки, который бесследно исчез: пока отец грел ноги и сушил портянки, муку украли. Вор караулил отца и, как только тот на несколько минут отлучился, совершил свое гнусное дело.
Я представляю состояние отца после всего случившегося. Как только у него сердце не разорвалось в клочья! Как он не потерял сознание и не замерз в эту утреннюю столь жестокую стужу! Как только у него хватило сил, воли уберечь себя от петли! Понять истинное состояние человека после такой беды может только тот, кто сам пережил подобное. Отец знал, кто его обокрал: Петр Харченко, человек распущенный, отпетый негодяй, вороватый, способный ради денег даже убить. Знать – одно, а суметь вытрясти украденное – другое дело. Отец был физически гораздо сильнее этого подонка, мог бы раздавить его, как клопа, но отцовский характер не позволил этого сделать. Стеснительность не разрешила ему даже намекнуть вору на его преступление, пристыдить его, заявить в милицию. Отец всю вину возложил на свои голову и плечи. Так поросенок и масло уплыли ни за понюх табака.
Мать, зная честность отца, его способность ночами, днями не спать, когда это нужно, к этому несчастью отнеслась довольно терпимо. Лишь спустя несколько месяцев она подкараулила Петра Харченко и в кровь изодрала ему морду да хорошенько отдубасила приготовленным дрыном, и он не сопротивлялся, однако клялся в невиновности.
Одно лишь мать сказала отцу в упрек: «Сергей, с твоим характером надо жить среди ангелов, а не воров».
Когда все это несколько улеглось, отец выложил привезенные мне подарки: карандаши, тетради, краски. Я тут же позабыл про муку́, голод и от радости готов был взлететь в небо и порхать. Этот драгоценнейший подарок лишил меня ночного сна. Ночью я многократно доставал его, любовался им, ощущал приятный специфический запах простых карандашей, тетрадей, красок.
С первых дней семейной жизни, через всю свою короткую жизнь отец пронес любовь к моей матери достойно и непогрешимо преданно. Он эту любовь унес с собой в потусторонний мир. При такой взаимной кристально чистой любви, преданности друг другу, детям, в семье не было поводов для разногласий, скандалов, грубости. Безумной любовью отец любил и нас, детей. При любых горестных обстоятельствах он внешне был добродушным, приятным человеком, свои неприятности переживал внутренне. Он очень мало говорил, но ой как много делал. Совершенно неграмотный человек, редко вступающий в разговор с людьми, он очень много знал интересных сказок, которые по нашей просьбе рассказывал, пока мы полностью не засыпали.
Отец знал много песен и любил петь. Голос у него был приятный, нежный. Пел он всегда без посторонних, при нас, детях, и матери, но больше всего в одиночестве. Физически он был ловок и силен.
Борьба шла не на жизнь, а на смерть! Сидя на городьбе, я оказался в роли наблюдателя страшной корриды, борьбы невооруженного человека с чудовищной силы и размеров животным. Мой неимоверной отваги отец, изловчившись, увернулся от первого могучего удара быка, отпрыгнув в сторону. Как только потерявший скорость бычище, развернувшись, вновь нацелил свой удар на отца, он успел схватить быка за огромные, острые, толстые рога, вначале остановил его напор, а потом, мобилизовав все свои силы и возможности, начал резко закручивать голову быка в сторону и вниз. Бык, очевидно, не ожидал этого и не успел своевременно напрячь мышцы, чтобы не дать отцу возможности сворачивать ему шею. Когда шея быка была свернута уже наполовину, из-за страшной боли он потерял способность сопротивляться. Страшная боль в шейных позвонках поневоле заставила быка расслабить мышцы шеи и уменьшить сопротивление. Отец левой рукой молниеносно перехватил быка за кольцо в ноздрях и еще сильнее закрутил ему шею, вызвав тем самым еще большую боль, особенно в ноздрях, которые до крови разодрал кольцом.
Бычище такой боли не выдержал и сначала упал на колени передних ног, а потом и вовсе повалился набок. Мощным напряжением мышц отец удерживал быка в лежачем положении, но силы его иссякали. Я, ребенок, не мог ему помочь.
Я со страшной силой орал, призывая людей на помощь. На мой крик прибежали крестьяне, скотники и помогли отцу скрутить быка, водворить его в свое стойло и посадить на цепь. Вначале крестьяне не поверили, что человек мог справиться с быком один на один и притом голыми руками. Стали искать лом, дрын, которым отец оглушил быка, но ничего подобного так и не нашли. Покачав от удивления головами, похлопав отца по плечу, крестьяне разошлись по домам. Когда после труднейшего поединка отец выпрямился, он показался мне исполином. Весь мокрый от пота, он стоял некоторое время, думая о случившемся, о великой победе своей силы и своего разума. Руки его от перенапряжения все еще дрожали. В этой, казалось бы, неравной его борьбе с животным победили разум, самообладание, воля и мужество, ловкость и быстрота действия, необыкновенная сила человека! Человек доказал, что при его собранности, отваге, незаурядной воле, он способен совершать чудеса в сложнейших, труднейших обстоятельствах. Правильно сказано: «Человек не рождается героем, не становится по должности. Его выбирает время испытаний».
Легенда об этом поединке быстро распространилась по всей деревне и даже за ее пределами. Отец, пришедший в себя, обнял меня за плечи и сказал спокойно: «Сынок, пошли домой».
Кроме огромной физической силы, отец отлично владел приемами плавания, плавал очень легко и красиво. Он очень долго мог находиться под водой, переныривал озеро шириной в 60 метров. В течение своей жизни он спас двенадцать утопающих, вытащил с большой глубины четырех утопленников.
В полном разгаре страда деревенская. Рис. Н. С. Швыдкова
Пшеницу днями жали серпами, вязали в снопы, которые сушили и ночами возили домой, в крытые риги, где собирали в большие скирды, а потом поздней осенью и зимой молотили зерно цепами.
Лен, коноплю дергали руками, замачивали в воде, после сушили на полянах, мяли на мялках и получали кудель – волокно, из которого зимой пряли нитки и на деревянных самодельных станках ткали из них холст для пошива одежды и белья. Из семян подсолнуха на маслобойке делали постное масло. Из зерна проса изготавливали пшено. Арбузы и дыни съедали свежими. Пшеницу убирали выспевшую, в снопах она доходила до нужной кондиции, высыхала, и из пшеницы получалась первоклассная мука, а из муки пекли хлеб, который нам теперь и во сне не снится.
Весной, летом и осенью крестьяне работали от темна и до темна, а в страду прихватывали и ночи. Физический труд крестьян был круглогодичным, очень тяжелым и изнурительным. Они не имели ни выходных, ни отпусков. Самое тяжелое время для крестьянина была страда – от слова страдать. Н. А. Некрасов с исключительной точностью и знанием описывает страду крестьянина в своем стихотворении «В полном разгаре страда деревенская…»
В полном разгаре страда деревенская…
Доля ты! – русская долюшка женская!
Вряд ли труднее сыскать.
Не мудрено, что ты вянешь до времени,
Всевыносящего русского племени
Многострадальная мать!
Зной нестерпимый: равнина безлесная,
Нивы, покосы да ширь поднебесная –
Солнце нещадно палит.
Бедная баба из сил выбивается,
Столб насекомых над ней колыхается,
Жалит, щекочет, жужжит!
Приподнимая косулю тяжелую,
Баба порезала ноженьку голую –
Некогда кровь унимать!
Слышится крик у соседней полосыньки,
Баба туда – растрепалися косыньки, –
Надо ребенка качать!
Что же ты стала над ним в отупении?
Пой ему песню о вечном терпении,
Пой, терпеливая мать!..
Слезы ли, пот ли у ней над ресницею,
Право, сказать мудрено.
В жбан этот, заткнутый грязной тряпицею,
Канут они – всё равно!
Вот она губы свои опаленные
Жадно подносит к краям…
Вкусны ли, милая, слезы соленые
С кислым кваском пополам?
Да, именно так работали наши деды, отцы, матери. В поте лица добывали они хлебушко-батюшку, цену которого мы, современники, не знаем и целыми булками отправляем его в отбросы. Чтобы понять, прочувствовать этот тяжелый труд крестьянина, нашей современной молодежи надо хотя бы один денек поработать рядом с тем крестьянином и выполнить ту работу, которую делал он. Вашей энергии, ваших физических сил, выносливости хватило бы лишь на полтора-два часа, а они с такой интенсивностью работали круглый год и без выходных.
Крестьяне были терпеливые и неимоверно выносливые. Сегодняшние молодые люди совершенно разболтались, разленились. Они абсолютно не готовы к трудовой жизни в деревне. Физического труда боятся как черт ладана. Их интересует праздное времяпрепровождение, красивая иностранная одежда и хорошая жратва. Их интересует вечный покой (обломовщина) и сногсшибательные развлечения; их не касается, как растет все, что они пожирают; каким трудом и потом оно добывается.
Наши родители работали и питались одной коммуной с другими нашими родственниками, но жили раздельно, каждый в своем доме. Излишки хлеба, мяса, овощей они за деньги сдавали государству и продавали на базаре. Все денежные средства делили между собой. Когда в нашей семье появился четвертый ребенок – Мария, отец с дедом построили новый большой дом. Его крыша была сделана не из одной соломы, как у большинства соседних домов, а из глины с соломой. В возрасте четырех лет я любил зимой проводить время на улице и увлекался катанием на деревянных коньках и лотке, сделанных дедушкой Алексеем. Коньки мои были лучше, чем у всех моих сверстников, так как снизу были подбиты железом и катили с горы дальше всех. О лотке современные деревенские дети даже понятия не имеют. Он делался из полужидкого коровяка. Он вылепливался в виде таза с углублением и ровным дном. Потом на морозе замораживался и обильно поливался водой – намораживался гладкий лед, который обеспечивал лотку отличное скольжение и по ледяной, укатанной, и по мягкой горе. Мы на нем катались с горы и возили грузы. Он употреблялся вместо санок, перед которыми имел значительное преимущество: никогда не перевертывался, не врезался в снег и катил во много раз лучше, был прост в изготовлении. Лоток значительно тяжелее санок, потаскать его в гору раз 40–50 – вот тебе и отличное физическое развитие! Лоток выглядел, как калач с дном. Садились в углубление, вытягивали ноги вперед, напарник руками ударял по твоим ногам и ты вращался с большой скоростью, как космонавт. Главный недостаток его в том, что весной при потеплении он тает и превращается в лепешку. Подобие таких вращающихся лотков можно было бы использовать для тренировки вестибулярного аппарата летчиков и космонавтов.
Проанализировав трудовую деятельность крестьянина семейной коммуны по суждениям и понятиям тех времен, можно сказать: крестьяне полностью удовлетворяли свои насущные потребности. Они до ссылки ели хлеба досыта; кроме как в пост, питались высококачественным мясом разных животных и птицы; сами изготавливали белье и одежду. Они ткали холст из пряжи собственного производства, ткали сукно из шерсти; из шерсти овец катали валенки; из кожи животных шили обувь.
Такова была обычная трудовая жизнь на селе, и крестьяне считали, что живут зажиточно. Никаких пьянок в коммуне не было, так как все три брата не употребляли спиртных напитков даже в религиозные праздники. Вот эта серенькая, бедная, беспросветная жизнь крестьянина стоила для него слишком дорого, ее стоимость определялась его круглогодичным трудом без выходных, праздников, отпусков, с огромной затратой физических и умственных сил. Железная машина и та имеет моральный и материальный износ и нуждается в остановке для профилактического ремонта, смазки. Они же были люди и, как все люди, должны были иметь отдых, культурный досуг и лечение. Какую неимоверную физическую выносливость нужно было иметь, чтобы в страду работать сутками – день и ночь!
Такой жизни не позавидуешь, а современные молодые люди в подобных условиях просто-напросто не выдержат недели, даже дня. Они лучше с голоду подохнут, чем согласятся на такой труд. Н. А. Некрасов в своем стихотворении «Тройка» так оценил труд и жизнь крестьян:
От работы и черной и трудной
Отцветешь, не успевши расцвесть,
Погрузишься ты в сон непробудный,
Будешь нянчить, работать и есть.
И в лице твоем, полном движенья,
Полном жизни, – появится вдруг
Выраженье тупого терпенья
И бессмысленный, вечный испуг.
И схоронят в сырую могилу,
Как пройдешь ты тяжелый свой путь,
Бесполезно угасшую силу
И ничем не согретую грудь.
В эти сытые, беззаботные годы, когда мне было четыре-пять лет, мне показал приемы рисования талантливый сапожник, одаренный природой художник-самоучка. Он по найму шил в нашем доме для семьи обувь. Однажды на куске серой бумаги он нарисовал мне лошадь на полном скаку. Рисунок был сделан быстро, талантливо. Этот рисунок меня ошеломил своей правдивостью и красотой. Его я долго хранил как самый дорогой для меня подарок. Из обрезков кожи сапожник ножом мне вырезал много различных животных, птиц. Видимо, он разбудил во мне затаенного чертика – пристрастие к рисованию. Так как никто в доме в школе не учился, то не было в семье ни бумаги, ни карандашей. На мое увлечение родители не обратили никакого внимания, и я рисовал чем попало и на чем попало: на досках, на полу, на щепках, на спинке кровати и даже на гребне матери, на котором она пряла пряжу. Этот рисунок сохранился с того далекого раннего детства до сегодняшних дней. Гребень хранится у сестры Дуси. Любил я рисовать лошадей, и они у меня получались довольно хорошо. Почему лошадей? Потому что я рос в крестьянской семье рядом с этими работягами – лошадями. Даже верхом ездил на них, знал их форму, повадки.
По какой-то случайности к нам в дом попал букварь, и сапожник с матерью познакомили меня с азбукой. Азбуку освоил я быстро и начал делать попытки читать. Постепенно стал читать по слогам, а потом и бегло.
Задолго до школы я уже хорошо читал и решал примеры и простенькие задачи. Когда все это я освоил, меня обуяла страсть учиться в школе. Это было в разгар зимы. Я слезно упрашивал мать устроить меня в школу. Моя настырность победила. Мать не выдержала моего натиска, запрягла в сани лошадь и повезла меня в школу, которая располагалась далековато от нашего дома – в двух-трех километрах. Молоденькая, красивая учительница, дочь попа, встретила нас ласково и приветливо. Мама рассказала ей о моей страсти к учебе. И когда учительница узнала, что мне не исполнилось еще и шести лет, она сказала: «Рановато по возрасту, но пусть учится». Она завела меня в класс, познакомила с ребятами, усадила за парту, дала тетрадь и карандаш. Учился я охотно и радостно, но моя учеба в школе длилась всего один месяц.
По воле Сталина в 1930–1931 годах началась массовая, быстротечная коллективизация крестьян и массовые гонения на крестьян-кулаков, а под этим лозунгом – и на крестьян-середняков. От них решили полностью освободиться, загнать туда, куда Макар телят не гонял.
В целях быстрой ликвидации продовольственного кризиса в стране, отступая от ленинских принципов, Сталин захотел в кратчайший срок сделать сельское хозяйство в стране социалистическим через создание коллективных кооперативных хозяйств – колхозов – и совхозов. Он решил в два-три года грубым насилием объединить всех крестьян в колхозы, которые будут работать под прямым контролем и управлением партийных органов государства, по их указаниям и планам; сделать, чтобы сельский труженик непосредственно поставлял сельскохозяйственную продукцию стране.
Сама по себе идея правильная, но нужна была постепенность, глубокая разъяснительная работа на селе, воспитание сознания крестьянина, чтобы он понимал необходимость этого мероприятия.
Вступление крестьянства в колхозы должно было быть осознанным и добровольным. Для доказательства превосходства колхозов над частным сектором нужно было вначале сделать показательные колхозы, где бы крестьяне воочию убедились в правильности такой политики.
Испокон веков крестьянство занималось сельским хозяйством частным образом. Крестьянин имел свой надел земли, сельскохозяйственный инвентарь, лошадь и другой скот – все это было личное хозяйство его семьи. Он сам все покупал, обрабатывал землю, кормил себя и государство. Это были корни жизни сельского труженика. Вдруг без всякой подготовки, под дулами пистолетов крестьянин должен был идти в неизвестность. Все свое отдай, а что от этого получишь? Враги народа, ко всему этому, подлили масла в огонь, распространив слухи, что, кроме наделов земли, лошадей крестьянин должен будет пожертвовать в колхоз весь скот, птицу, огороды и питаться все будут в общественных столовых, что в колхозе и жены у крестьян будут общие, семьи как таковые распадутся. Это даже не то что насторожило – это взбесило крестьян. Другими словами, по всей стране шла ломка всей психологии сельского труженика. Крестьяне не без оснований бунтовали, отказывались вступать в колхозы. Их насиловали, запугивали, им приписывали политическую неблагонадежность, угрожали арестами, тюрьмами. В стране творились страшные вещи, вроде Варфоломеевской ночи или крещения Руси.
Чтобы подавить сопротивление бедняков, Сталин, правительство приняли решение провести в селах раскулачивание с конфискацией всего имущества, пахотных земель у «кулаков» и выселить их из деревень в далекую, необжитую северную Сибирь, в края болот и непроходимой тайги. Под видом кулаков раскулачили и главных поставщиков сельскохозяйственной продукции – середняков.
Под раскулачивание попали настоящие труженики, ни в чем не повинные люди. Сельская беднота дрогнула. С испугом и недоверием бедняки все же стали вступать в колхозы. Им нечего было терять, кроме своих цепей. Конечно же, были настоящие кулаки, которые имели огромные наделы пашенной земли, сельскохозяйственные машины (сенокосилки, молотилки), мельницы, маслобойки, наемных работников. В связи с этим у них были огромные денежные прибыли. Страшась лишиться всех этих благ, возможно, такие люди и вредили процессу коллективизации, может быть, и организовывали заговоры против коммунистов, комсомольцев, вплоть до убийства. Преступников на селе были единицы. Их нужно было судить, посадить в тюрьму, конфисковать имущество, но семьи не трогать, оставить им все необходимое в размере прожиточного минимума. Допускаю даже крайнюю меру – раскулачивание с высылкой. Но нельзя было трогать середняков.
Беда-то в том, что махровые кулаки были людьми деловыми, грамотными, с большими связями, которые задолго до раскулачивания прознали про это, распродали всё и разбежались по разным городам страны. Ищи ветра в поле. Нужные люди сделали им паспорта и все необходимые документы. Они ушли в подполье, в тихую, беззаботную жизнь. Кто пограмотнее, побоевитее – прилично устроились, получили хорошие должности в городе, а остальные стали ковать денежку другим путем. Купили чистопородных коров, которые давали по 30–35 литров молока в день, и торговали на базаре молочными продуктами – маслом, сметаной, творогом, ряженкой и т. д., зарабатывая на этом мешки денег. Основная часть таких кулаков увернулись от раскулачивания, ссылки.
Очень пострадал измученный тяжелой работой, забитый, малограмотный, а часто и безграмотный крестьянин-середняк, живший мало-мальски лучше бедняков. Именно эти истинные труженики и попали под раскулачивание. Вот в чем основная ошибка, допущенная сталинизмом, даже не ошибка, а вредительство. Никакой агитации против колхозов они не вели, у них на это не хватало ума и времени, никаким вредительством не занимались. Они вкалывали на полях день и ночь и кормили хлебом государство сколько могли. Запуганные, они готовы были вступить в колхоз, но их не принимали, как частников, имеющих излишнюю частную собственность.
Я непосредственный свидетель этого страшного процесса репрессий. В нашей деревне он проходил следующим образом.
Моим родителям и всей состоявшей из родственников коммуне предложили выплатить довольно большой налог. Они продали в городе Рубцовске двух лошадей, овец и уплатили налог. Через несколько дней наши семьи обложили повторным, более жестоким налогом. Продали почти весь оставшийся скот, муку и самым честным образом налог выплатили, без возражений и возмущения. Сельский совет преподнес третье обложение налогом, но платить его было не из чего. Осталось только необходимое, чтобы обеспечить прожиточный минимум. От уплаты третьего налога семья категорически отказалась. Сельский совет собрал сходку и всех середняков, отказавшихся платить налог, за игнорирование требований Советской власти объявил врагами народа – кулаками, подлежащими раскулачиванию с конфискацией всего имущества и высылкой из села.
Уплати и третий налог, они преподнесли бы четвертый и так далее. Им, властям, нужны были какие-то обоснования для раскулачивания. Такое было указание сверху. Под конфискацию имущества и высылку попала наша семья и другие родственники, члены нашего трудового клана. Все сельчане знали, что это незаконно, несправедливо, но даже сочувствовать боялись: как бы самим не попасть за это в репрессированные.
Раскулачили всех середняков села, остались и записались в колхоз после этой эпопеи лишь одни бедняки. Колхоз был организован на землях и тягловой силе середняков. Что представляла собой почти вся эта беднота? Самые настоящие лодыри, теперь таких называют бичами. Но осталась и часть порядочных семей – переселенцы с Украины, как отец моей матери Григоренко, которые не успели подняться до нормального уровня жизни середняков.
На третий день после сходки сельского совета началось по селу настоящее мародерство. Стонала и ревела почти вся деревня.
Как проходила конфискация?
В февральские дни к нам прибыла комиссия из молодых людей – комсомольцев, возглавлял которую член сельского совета. Началась опись и конфискация всего имущества. Конфисковали всех оставшихся животных, вплоть до птицы, корм, всю до зернышка пшеницу, муку, туши забитых животных, жиры, всю упряжь, телеги, сани, ходки, все овощи, заготовленные на зиму. Опустошили двор до ниточки.
Покончив с надворным имуществом, начали конфискацию домашней утвари. Из одежды в нашей семье ничего лишнего не было, было лишь то почти, что надето на нас. Посуду тогда крестьянство имело лишь самую простую, мебель – тоже. Конфисковали одну перину и две подушки. Попросили мать открыть сундук, на что она резко и довольно грубо ответила: «Извольте открыть сами – ломайте замок или забирайте его вместе с оставшимся тряпьем». Потом мать все же отдала ключ. Открыв сундук, они там ничего лишнего не нашли. Изъяли лишь 15 метров вытканного мамой в эту зиму холста, еще не отбеленного. Одна из комсомолок на дне сундука обнаружила красивый цветной типографский портрет царицы Елизаветы. Она обратилась к председателю комиссии со словами: «Смотрите, что хранят». Портрет этот на наших глазах порвали со словами: «Все еще цари у вас в почете!»
Когда конфискация и домашнего имущества была закончена, мать обратилась к председателю комиссии: «А теперь что, прикажете раздеваться догола или только до нижнего белья?» Он ответил: «Успокойтесь, многоуважаемая, в этом нет необходимости. А вот временно пережить квартиру подыщите, так как дом и все надворные постройки тоже конфискуются». После этих слов он вышел на улицу. Одна девушка, из состава комиссии, полезла в подполье, вытащила оттуда небольшую корзину яиц и казан с топленым овечьим жиром. Вот тут-то тормоза у мамы сорвались. Она, не помня себя, кинулась к этой девушке с кулаками, крича: «Оставь яйца и котел, проститутка, а то сейчас им размозжу твою голову!» Девушка бросила все и пулей вылетела на улицу. Отец все это ограбление переживал внешне спокойно. Мама была в состоянии нервного срыва. Она в слезах, плача и дрожа, кинулась в постель, ее колотило, как при малярии. Отец как мог успокаивал её. В конечном итоге отца пригласили на улицу и спросили: «Товарищ Швыдков, вашей семье есть где пожить месяц, два?» «У тестя есть временно», – ответил отец. «Это совсем хорошо, – сказал председатель комиссии. – Да! Мы оставляем вам одну лошадь на ваш выбор». «На погибель. Чем я ее кормить буду, когда весь корм конфискуется?» «На три месяца фуража мы с конем оставляем». Отец попросил оставить гнедую.
Всё конфискованное: скот, птицу, зерно, муку, мясо, барахлишко они погрузили на повозки и увезли.
Конфискация шла одновременно по всей деревне. Повсюду раздавались стоны, крики, рев скота. Опустошили семьи основательно. Все произошло так неожиданно и быстро, что родители даже не успели увезти запас продуктов к отцу моей матери. Это была не конфискация чего-то наворованного, присвоенного результата чужого труда, а разграбление нажитого честным личным трудом, потом, кровью крестьянина. Чтобы представить состояние моих родителей после всего случившегося, нужно любому из нас поставить себя на их место. Казалось бы, только фашисты в Великую Отечественную войну могли позволить себе такие злодеяния, но в данном случае грабили свои: россияне, земляки, односельчане. В 1930 году Сталин заявил, что труд в СССР есть дело чести, славы, доблести и геройства. Впоследствии, в 1936 году, в Конституции СССР было записано, что личная собственность граждан СССР охраняется законом.
Меня восхищает терпение и спокойствие сельских тружеников, их железные нервы, уравновешенность психики. Насколько неприхотлив, терпелив крестьянин! Фактически крестьянин-середняк после конфискации остался с детьми в зиму без средств на существование, самым настоящим нищим. Понять это может тот, кто сам пережил когда-то подобное, но не мы, сытые и избалованные жизнью люди.
Это нам сейчас много надо: пожрать от пуза, и не что попало; разодеться во все импортное; обставить квартиру импортной мебелью, заплатив баснословную цену; культурно, с шиком отдохнуть, развлечься; даже до магазина прокатиться на собственной «Волге», «Жигулях» с 80 лошадиными силами да найти тепленькое местечко, где можно ничего не делать и лопатой грести государственную денежку. Такие Кунаевы и в те времена были. По сравнению с вами раскулаченный, лишенный своего нищенского скарба крестьянин был нищим. Их также называли лишенцами. Люди, лишённые всех человеческих прав на существование.
После конфискации всего имущества и построек мы переехали жить в холодную времянку отца моей матери. Родители и пять детей ютились в халупе два с половиной на три с половиной метра. Питались с кухни родителей матери. Правильно писал Н. А. Некрасов:
… Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
В результате глупости и вредительства сломали хребты у самых верных, преданных работяг. Наш новый дом, все постройки сломали и увезли в организованную корейцами коммуну. Усадьба с вишневым садом осиротела, заросла бурьяном и репейником. Богатый вишневый сад оставшиеся селяне вырубили на отопление изб. Издевательство над крестьянами-середняками, их третирование, разорение на этом не кончились. Самое страшное их ждало впереди.
Арестовали всех репрессированных мужчин. Их посадили в тюрьму в Рубцовске, осиротив обескровленные и голодные их семьи.
Оставшиеся без мужчин семьи, их жён с малолетними детьми, немощными стариками в первых числах марта обозом, на маломощных лошаденках, в сопровождении милиционеров выдворили из своих родных мест и направили на поселение далеко на север, в дикий край непроходимых болот и тайги. Весь этот путь в нечеловеческих зимних условиях составлял 850–900 километров по следующему маршруту: село Веселоярск Алтайского края, город Томск, село Большая Галка. Теперь местность, куда нас сослали, входит в Бакчарский район Томской области. Фактически там не было никаких районов и ни единого населенного пункта. Названия поселкам давались по наименованию рек, озер и так далее. Создали эти районы, поселки переселенцы. От города Томска 310 километров до конечного пункта – поселения, по пути не было ни дорог, ни населенных пунктов, ни магазинов. Был проводник и охрана, сопровождающая обоз. Заслали на край света! В моих глазах до сих пор сохранилась эта страшная картина раскулачивания, ограбления крестьян и сам процесс выселения. До сих пор помню, как по всему селу стоял страшный стон, плач и рев малых детей. Люди понимали, что многих там ждет смерть. «Сойдёшь поневоле с ума, возврата оттуда уж нету». Ужасающий гул стоял по всему селу, казалось, что стонала и сама земля; выли собаки. Ужасная картина, достойная кисти художника. Такая беда постигла ни в чем не повинных крестьян, в том числе моих родителей и меня, в те далекие, но памятные 1930–1931 годы по вине нашего светоча Сталина и преданных ему холуёв.
Мама, чтобы облегчить свою непосильную нагрузку, решила оставить маленьких детей Дусю и Машу (четырех и двух лет) на попечение и воспитание своих отца и брата. Можно представить себе психологическое состояние моей мамы при расставании с детьми. Надеялась ли она увидеть их снова? Конечно, нет! Милиционер, сопровождающий наш обоз, был знаком моей матери и к нашей семье относился доброжелательно. Если все мы ехали вслепую, не зная куда и зачем, то он знал, куда нас везут и что нас ждет впереди. Он беспрепятственно позволил моей маме оставить часть малолетних детей, разрешил нам ехать на поселение на нашей лошади и наших санях, подсказал взять с собой побольше одежды, продуктов, фуража для лошади, домашнего сельхозинвентаря (вилы, лопату, пилу, косу, топоры), необходимую посуду, побольше соли, спичек и овощных семян. Но что можно увезти на одной лошади, хотя она у нас была самая сильная и выносливая?
В Рубцовске мужчины, выпущенные из тюрьмы, присоединились к своим едущим на поселение семьям. По возвращении к нам отца нашей радости не было границ. Самое страшное было то, что переселенцы около полутора месяцев не имели теплого ночлега, не могли ни умыться, ни помыться, ни поесть в тепле. Все происходило в студеную зиму под открытым небом, «на лоне природы». Спали на улице, пищу готовили на костре, кушали у костров, стирали пеленки снеговой водой, сушили их на кострах, мать на морозе кормила грудью младенца.
От Томска до места поселения обоз двигался по диким, необжитым местам, на пути ни сел, ни магазинов не было. Да такую массу любое, даже самое большое село разместить не смогло бы. Страшнее ничего нельзя было придумать. Многие старики и маленькие дети умерли, не доехав до места назначения. Их могилы остались безвестными даже для самых близких – умерших хоронили в болоте, без гробов и крестов. «На братских могилах не ставят крестов…» Героический подвиг этих крестьян, особенно женщин, заслуживает особенного внимания. Непосредственная, постоянная связь крестьян-сибиряков с изменчивой местной природой выработала в них мужество, отвагу, сверхвыносливость в любых экстремальных условиях.
Люди другого племени, покроя костьми бы легли на этой трассе мужества. Мы, бестолковые дети, ко всему этому относилось равнодушно. Нам со Стюрой даже было весело бежать за обозом, ночевать на морозе, питаться у костра, а самое главное, нас радовали грядущие перемены. Нам казалось, что едем мы в самое счастливое и светлое будущее. Таких светлых, счастливых, но несбыточных надежд не пожелал бы я теперь и своему врагу.
Сибирские крестьяне, необычайно выносливые, терпеливые, неприхотливые, сильные и смелые, мужественные и волевые люди, ловкие, сообразительные и умные, смогли преодолеть, выдержать, устоять, не сломаться от таких нечеловеческих мук и испытаний и выйти из этого победителями. Они победили себя, свои судьбы. Именно такие люди разгромили фашистских захватчиков, отстояли матушку-Русь от фашистского ига.
Перед тем как переселенцев отправили в ссылку, видимо, тщательным образом поработала геологическая разведка из Томска. Геологи нашли среди болот громадный остров плодородной земли, заросший непроходимой смешанной тайгой. На этом острове, в пяти огромных районах, и были расселены ссыльные крестьяне. Убежать оттуда было невозможно, вокруг этого острова 300 километров болот.
К приезду ссыльных были подготовлены два огромных барака, похуже Петровской тюрьмы для декабристов за Байкалом. Бараки не имели окон, вентиляции, отопительной системы. Люди семьями размещались вповалку – семья к семье на трехъярусных нарах. Ни умыться, ни помыться в бараке возможности не было. Все это делалось на улице. Пищу готовили на кострах. Бани, магазина не было. Почта не работала, переписка была запрещена. В бараках стояло страшное зловоние, духота, холод. Медицинского персонала не было вообще. От огромной скученности такой массы людей, холода, голода, сквозняков, грязи, антисанитарии, а также весенней оттепели в бараках началась эпидемия неизвестной крестьянам болезни. Ссыльные заражались друг от друга, началась массовая гибель людей. Первыми вымирали пережившие дорогу старики и малолетние дети. Ежедневно хоронили по 20–25 человек из барака. В нашей семье умер мой братишка – младенец Петр. Пиломатериала не было, поэтому хоронили без гробов, как в братских могилах, в лучшем случае хоронили в долбленках – корытах из дерева. Могилы этих жертв остались безызвестными, так как на кладбище не разрешали ставить крестов; чаще хоронили в общие братские могилы. В бараке денно и нощно стояли стоны, плач, крики, рыдания, ругань.
Спасение было одно – бежать из барака, от очага заразы, и как можно дальше. Наши родители и другие родственники первыми покинули барак и, пока строили землянки, ночевали под открытым небом у костров.
Землянку построили на своей усадьбе. В землянке мама сварганила из глины печурку, которая надежно обогревала нас и позволяла готовить пищу. Но чаще всего пищу готовили на улице, на костре. Наконец мама смыла с нас со Стюрой двухмесячную грязь. Накипятила воды и вымыла нас, и сами с отцом вымылись. В землянке мы спали на нарах. Нам, детям, жить в землянке очень нравилось.
По нашему примеру начали строить на своих участках землянки все остальные крестьяне. В три недели барак опустел.
В ней было тепло, уютно, в печурке потрескивали сухие кедровые дрова, гудел огонь, приятно обогревая нас, бросая красные отблески на стены землянки и наши лица. На душе было приятно и радостно, особенно тогда, когда вечерами отец рассказывал нам сказки. Поздно ночью можно было слышать плач мамы. Она страшно переживала за оставленных сестренок наших, а писем не было, переписка была запрещена. Для полного домашнего уюта не хватало самого малого – продуктов питания. Любым путем нужно было дотянуть до осени, до своего урожая. Наши семьи начали вести раскорчевку огородов.
На месте поселения – каторге, кроме комендатуры, ничего не было. Если у кого и сохранились деньги, даже золотые вещички, на них ничего невозможно было купить, даже предметов первой необходимости: мыла, соли, спичек, сельскохозяйственного инвентаря, продуктов питания. И с деньгами люди умирали от голода.
Первое жильё в ссылке – землянка. Рис. Н. С. Швыдкова
Единственным источником, где можно было приобрести ничтожное количество продуктов, оказалось поселение кержаков-старообрядцев, бежавших от Советской власти в отдаленные, дикие таежные места. Они селились одной-двумя семьями, занимались охотой, рыбной ловлей, сажали овощи, сеяли немного зерновых. Это были одичавшие люди, которые к тому же считали страшным грехом напоить другого человека из своей кружки или накормить его из своей миски. А возможно, это и правильно с точки зрения гигиены. На берегу реки Галки жили три семьи кержаков. Так как моя мама отличалась особой прозорливостью, умом, то она одна из первых установила с кержаками связь для товарообмена. Пока крестьяне думали, как решить проблему голода, она успела лучшие наши вещи: тулуп, покрывало, пуховую шаль, полушубок обменять у кержаков на овощи, пшеницу, овес. Круг своих обменных процессов мама расширила до 30 километров, ходила к другим кержакам и все, что можно было, обменяла на продукты. После на товарообмен метнулись остальные крестьяне и взвинтили страшные цены на овощи, а в дальнейшем и этого было сделать невозможно, так как запасы у кержаков были небеспредельны. Все самые ценные вещи мама променяла, но спасла семью от голода и приобрела семенной фонд: картофель, пшеницу, овес. Весна приближалась, она требовала посева и посадки. От этого зависело будущее семьи и ее благополучие.
И все-таки до нового урожая мы жили на голодном пайке, хлеба не ели вообще. Более-менее дотянули до урожая опять-таки по инициативе и совету моей матери. Она заявила мужикам: «Мужики, у нас на две семьи две лошади. Хотите сохранить семьи и дотянуть до нового урожая – нужно одну из лошадей зарезать на питание, а вторая в состоянии нас обеспечить всем необходимым. Этот вариант оказался для наших семей оптимальным. В пополнении питания мы, даже дети, в какой-то степени преуспели. Весной нам удалось собрать два мешка падалки кедровых шишек.
Я научился плести из прутка мордушки, которыми ловил рыбу в реке. Летом ловили рыбу на самодельные крючки, а вместо поводка-лески использовали конский волос. Петлями на длинных удилищах ловили спящих на солнце в траве щук. Однажды я зацепил такую щуку, что не мог вытащить, и она меня стащила с берега в воду, вырвала из рук удилище и ушла.
Численность только нашей партии ссыльных крестьян была очень большой, а сколько их было по всей Сибири? В одном только Бакчарском районе были поселенцы, сосланные из более чем десятка крупных сел, и таких районов в этих местах образовалось пять-шесть. Какую цель преследовало наше правительство, раскулачивая и высылая крестьянина-середняка? Мне лично кажется, что целью выселения была не только быстрая социализация деревни. Воспользовавшись сталинским указанием ликвидировать кулака как класс, убрать его от крестьянства, просочившиеся в органы власти вражеские элементы решили под видом истинных, махровых кулаков раскулачить крестьян-середняков – конфисковать у них имущество и выслать в такие места, где они погибнут как мухи. Думаю, они хотели лишить молодую страну основного поставщика сельскохозяйственной продукции и тем самым создать в стране голод и анархию. А крестьян-середняков погубить, создав для них такие условия жизни, что они должны были погибнуть от голода. А если часть из них и в таких условиях выживут, то вражеские элементы имели второй вариант уничтожения истинных, надежных сельских тружеников: поднять все эти обиженные, обозленные многомиллионные толпы на мятеж. Мятеж этот воинские подразделения подавят и похоронят их в болотах Сибири. В истории страны свидетельств об этом не останется. Кто и кому сможет доказать, что враги погубили крестьянина-середняка? У них есть все основания: они уничтожили мятежников, кулаков, которые восстали против Советской власти.
Попытка спровоцировать крестьян-переселенцев на мятеж была в Чайнском районе. Врагами народа из города Томска был в эту гущу народа был заслан провокатор из бывших офицеров-белогвардейцев. Провокатор организовал небольшую кучку вооруженных ружьями кержаков, с которыми двинулся по селам ссыльных крестьян. Вначале офицер пытался внушить собранным мужикам, что правительство несправедливо поступило по отношению к ссыльным честным труженикам и что они должны за разорение их и ссылку отомстить правительству и восстать. Он хотел организовать из ссыльных огромный отряд и двинуть его на Томск. На эту провокацию крестьяне не пошли. Тогда он дал указание вооруженной группе расстрелять несогласных на мятеж крестьян. Тех крестьян, которые пытались разбегаться, начали расстреливать. Тогда брат отца, Захар Швыдков, с группой крестьян кинулись на провокаторов. В этой схватке Захару удалось кулаками сбить трех провокаторов, обезоружить их, но командир этой провокаторской группы из пистолета в упор застрелил Захара. Крестьяне группу обезвредили, скрутили, но в этой свалке погибло около тридцати человек невооруженных крестьян, включая брата отца. Провокаторы были переданы в комендатуру, и она отправила их в Томск. Большинство из смельчаков достойно, героически погибли. Посмертно участники сопротивления и их семьи были реабилитированы. Выжившие получили документы на право выезда на жительство в любое место Советского Союза, но почти никто этим правом не воспользовался.
Основная цель врагов была оголодить страну, посеять недоверие к колхозам. Страна действительно заголодала. Колхозы, созданные из бедняков, не оправдали надежд государства. Колхозники, съев все награбленное у крестьян-середняков, сами заголодали.
Высланные же на гибель крестьяне-середняки на 60–70% выжили, устояли, не сломались. Сильные и телом, и духом люди в буреломной тайге, где бродили медведи и другие дикие звери, раскорчевали земли под поля и огороды, организовали колхозы и стали на целинных плодородных землях выращивать обильные урожаи ржи, пшеницы, льна, конопли и овощей. А когда колхозы закупили скот, то они быстро выполнили и молочно-мясную программу. К 1937–1939 годам некоторые из этих колхозов стали первыми колхозами-миллионерами.
Сломленный, ограбленный, растоптанный крестьянин-сибиряк разогнулся, выпрямился во весь рост, глубоко вздохнул, развернул свои могучие плечи и произнес: «Граждане начальники, как вы нас ни разоряли, как ни грабили, как ни топтали, ни давили, как голодом ни морили, мы все-таки выжили. А теперь смотрите на нас. Вот мы какие исполины – крестьяне сибирские! Кого вы пытались погубить? Мы выжили, чтобы вы без нас не подохли с голоду. Теперь мы живем и здравствуем и снова твердо стоим на своих ногах».
Продолжим рассказ об этом потом, а сейчас поговорим о том труднейшем пути, каким пришли крестьяне к этому. Как они создали колхозы-миллионеры?
В тайге водились медведи, лоси, лисицы, зайцы-беляки, белки, росомахи, рыси, колонки, бурундуки, ласки. Были огромные глухари, некоторые экземпляры которых достигали 12 килограммов; тетерева; рябчики; утки всех пород; куропатки; галки; вороны; синицы; воробьи; снегири; трясогузки и прочие. В реке было полно рыбы: щуки, налима, окуня, язя, пескаря, ерша и так далее. Некоторые экземпляры щук достигали 18-20 килограммов, окуни – одного килограмма. В тайге была уйма ягоды. На кустарниках в пойме реки росла малина, смородина, кислица, черемуха. Все болота были усыпаны клюквой, брусникой.
Вы спросите, как при таком богатстве лесов, болот, реки можно было голодовать. Не всё из этого богатства можно было взять. Оружие категорически было запрещено. Проволоки для капканов не было, удочек, крючков – тоже. Что возможно – брали: рыбу ловили самодельными крючками, били острогами. Крупного зверя голыми руками не возьмешь.
Ягоды готовили на зиму очень много. Малину, смородину сушили. Бруснику, клюкву морозили кадками. Этими заготовками занимались дети. Родители были заняты от зари до зари работой в колхозе. Им категорическим образом запрещалось отвлекаться от непосредственной работы. Сахара вначале не было, а затем в магазине он появился, но купить его у крестьян возможности не было из-за отсутствия денег. Поэтому варений совершенно не варили. Климат там был суровый. Зимы холодные; лето, осень дождливые; теплолюбивые растения там не росли.
Основным «богатством» тех мест были полчища гнуса, комаров, паутов, мошки разного калибра. Все это поедом съедало людей и животных. У животных выпивали кровь начисто. Находили мертвых людей, совершенно обескровленных. Люди летом одевались в толстую одежду и работали целыми днями в накомарниках. У нас дома над кроватями и койками были натянуты марлевые пологи. Корову подоить без дымокура было невозможно. Домашние животные летом и не пытались входить в лес, щипали траву по улицам деревни, а на ночь для них разводили дымокуры. Гибельное дело было на покосе. Были годы, когда гнус полностью заедал новорожденных птенцов всех пород птиц.
С раскорчевкой поля под посев зерновых нам повезло. Отец нашел гарь, где при пожаре лес выгорел. Там раскорчевка шла легко и быстро. В наши со Стюрой функции входила раскорчевка кустарника, распиловка сваленных деревьев на дрова, сжигание кустарника и веток деревьев, а также вскапывание освободившихся полянок. Работу мы выполняли с огромной радостью и энтузиазмом. Воодушевляли нас на подвиг мысли о «светлом будущем». Мне особенно нравилось сжигание отбросов от раскорчевки. Огромный столб пламени, пышущий жаром, согревал не только наши тела, но и сердца. Все лето мы со Стюрой так пестовали свой огород, так за ним ухаживали, как мать ухаживает за новорожденным первенцем. Грядки поливали, таская воду из речки Галки, которая была на расстоянии 600 метров. Даже несмотря на ежедневное недоедание, мы, дети, не позволяли себе до уборки урожая вырвать и съесть морковку, брюкву, выкопать куст картошки. Мы упорно терпели и ждали своего счастливого времени, часа и дня уборки нашего собственного урожая. До этого летом мы питались подножным кормом: крапивой, лебедой, из которых мама готовила супы; медуницей; щавелем; грибами, а попозже – ягодой. Все это помогало нам выжить и дотянуть до своего собственного урожая.
Поздней осенью мы со Стюрой заготовили на зиму много сушеной ягоды, клюквы, брусники, кедрового ореха.
Девственные, не тронутые человеком земли мы раскорчевали и удобрили золой из сожженных отходов раскорчевки, и они на нашу радость выдали обильный урожай овощных и зерновых культур. Урожай-то земля подарила отличный, но семян было недостаточно. Поэтому мы посеяли так мало зерновых – пшеницы, льна, конопли, что выращенного хватило только на семена. Хлеб был исключен из рациона. Мы готовились к будущему, которое, как оказалось, так и не настало. Дети повырастали, а хлебушка-то не было, хлеба мы не ели.
Овощные культуры мы с сестрой с 20 сентября убирали сами, так как родители были заняты на раскорчевке для будущих колхозных пашен. Их работа совершенно не оплачивалась, она была строго принудительная, бесплатная.
Работали я и Стюра вдохновенно, с любовью и большой ответственностью. Для нас самих было бы преступлением оставить из-за халатности одну-две картошки в земле, так как тогда картошка была для нас дороже яиц. Огород мы не весь засадили по двум причинам: сил не хватило раскорчевать весь и не было нужного количества посадочного материала. Однако мы и с половины огорода накопали картошки и овощей столько, что всего этого нам хватило на сытное питание до нового урожая и на семена.
Зажили мы «сытной, счастливой жизнью». Правда, нам не перепадало ни хлеба, ни сладостей (сахара, конфет дешевеньких), довольствовались овощами, ягодой. Из-за чрезмерной занятости родителей в работе строительство дома откладывалось до следующего года. Единственное – успели подремонтировать, утеплить нашу землянку и построить на две семьи баню, которая была для всех нас и радостью, и спасением от домашних насекомых.
В 1932 году нам пришлось зимовать в землянке нашей в два наката. Правительство о детях переселенцев не проявляло никакой заботы. По всей вероятности, в их планы не входило учить детей лишенцев. Пусть, мол, растут безграмотными будущие колхозники. Их дело – землю пахать да хлеб выращивать.
Однако по личной инициативе замечательного, доброго, образованного, высококультурного человека – коменданта поселка Галка Липатова – в 1932 году была открыта школа для первого и второго классов. Школа располагалась в брошенном кержацком доме. Он – Липатов – верил в невиновность и честность сосланных крестьян и доказал начальству, что детей переселенцев надо учить. Комендант нашел нам учительницу из переселенцев, Устинью Матвеевну Пикалову. У учительницы было образование пять классов. Липатов сам съездил в Томск, откуда привез для школы географические карты, глобус, счеты, карандаши, ручки, перья. Бумаги и учебников ему достать не удалось. Голь на выдумки хитра. Мы, ученики, сообразили, что тетради для письма можно изготовить из бересты, расслоив ее. Писать в таких тетрадях было неплохо, но, если, не дай бог, эта тетрадь попадала туда, где достаточно тепло, она немедленно скручивалась в трубочку. Такие тетради мы хранили в прохладном месте. Чернила делали из сажи, копоти от огня в трубе. Комендант, узнав о нашей находчивости, пришел в школу, поблагодарил, похвалил нас и пообещал, что через год-два достанет все необходимое для школы.
Я страстно жаждал учиться. Для поступления в первый класс мне было маловато лет, но соседка-учительница согласилась принять меня в школу. Стюра, моя сестра, хоть и была переростком, училась во втором классе. Только потом я понял, что наша учеба не была полноценной. Учительница не имела нужного образования, не владела методикой, и, самое главное, не было никаких учебников. Она учила нас рисовать буквы, читать, решать простенькие примеры, задачи. Для первоклассников, возможно, эта учеба была не без пользы. Учение давалось мне легко, обучался я с исключительной добросовестностью и желанием. Я учился лучше всех своих сверстников. Я до школы читал свободно, писал, отлично решал примеры и простенькие задачи. За особое прилежание и успехи в овладении знаниями учительница через два месяца учебы перевела меня во второй класс, к переросткам. Таким образом в одну зиму мне посчастливилось окончить два класса.
В этот же год, зимой, мои родители вместе с родственниками Старожуками вечерами начали спешно строить общую двухкомнатную избушку. По той же инициативе коменданта Липатова крестьяне-поселенцы на общественных началах начали строительство добротного здания для семилетней школы. Это была первая школа во всем Бакчарском районе.
Семилетняя школа в селе Большая Галка.
Рис. Н. С. Швыдкова
Все свое свободное время мы со Стюрой активно помогали родителям: таскали воду, пилили дрова, сушили в бане мох для строительства дома.
Ссыльные лишенцы были, как декабристы, совершенно оторваны от всего живого мира. Нам запрещалась переписка с родственниками; как я уже сказал, мы не могли получать и отправлять почту. Мы не получали ни газет, ни журналов. О радио и электричестве мы и понятия не имели. И тем более не было клуба для молодежи. Крестьянам-труженикам в то время ничего этого было не нужно. У них не хватало времени для каких-либо развлечений. Они вкалывали на износ от зари и до зари и в колхозе, и дома.
Сельские труженики стали думать о разведении скота и птицы. В конце 1932 года по ходатайству коменданта в поселке открылся магазин, который имел ограниченный ассортимент. Одежды, других потребительских товаров в магазине не было. Там появились лопаты, вилы, топоры, которые продавались под заготовку ягоды или ореха. Из продуктов в магазине имелась в изобилии соленая рыба – кета и горбуша, – к которой крестьяне были равнодушны, да и денег не было, никто никакой зарплаты не получал. Они готовили поля для будущего колхоза, товарную продукцию пока не производили. Появлялись в магазине соль, мыло, сахар. Самыми счастливыми вечерами в землянке для нас, детей, были вечера, когда вся семья после изнурительной работы собиралась вместе. Все еще стройная, красивая, молодая мама хлопотала у печурки, готовя скромный ужин, а отец сидел на нарах, ласкал меня, поглаживая своими шершавыми, мозолистыми руками по плечам и спине. А после ужина мы настраивались на наши любимые сказки, которыми жаловал нас отец. Рассказывал он их талантливо, выразительно, интересно. Погружаясь в мир сказок, мы незаметно засыпали, и их продолжение нам грезилось во сне. Одно лишь осталось до сих пор для меня тайной: как совершенно безграмотный отец мог знать такое количество сказок. В своих рассказах он никогда не повторялся. Его сказок я в течение своей жизни не встречал в литературе. Его родители не могли их рассказывать, так как были безграмотные и слишком занятые люди. Невольно напрашивается вывод: рассказываемые нам сказки он талантливо сочинял сам. Следовательно, отец был автор своих сказок и незаурядный рассказчик. Мать была женщина полуграмотная, развитая, умная, но сказок нам никогда не рассказывала.
Новую школу для нас, начиная от заготовки бревен и большого количества пиломатериала, строили вручную, поэтому ее строительство подзатянулось. Плахи, тес распиливали из бревен вручную специальными большими пилами. Третий класс нам пришлось кончать в старой школёнке. Наша учительница была малограмотной, поэтому наши знания не соответствовали программному материалу третьего класса. Когда к нам прибыли учителя-специалисты, талантливые, образованные, нам с ними пришлось одновременно восстанавливать до нужного уровня знания первых трех лет нашей учебы и изучать материал четвертого класса.
Наконец, в 1933 году, наши отцы подарили нам новую прекрасную школу. Школа была построена с исключительной добросовестностью, прочно. Для нас, детей, эта большая одноэтажная школа была каким-то храмом наук. Планировка здания была прекрасная. Школа строилась без проектов, умными, талантливыми крестьянами под непосредственным руководством коменданта Липатова, это было его детище. Для нас новая школа стала лучшим подарком. Классные комнаты школы выходили на юг, они были огромные, высокие, с большими окнами и изобилием света. Вся она была поштукатурена и побелена. Такого чуда мы в своей жизни еще не видели! Парты были сделаны по росту учеников, добротные и очень удобные, с вращающимися досками. Вся мебель и сама школа были покрашены качественной долговечной краской. О качестве мебели говорит факт: классные доски и парты сохранились в школе до сих пор. 55 лет они служат верою и правдой многим поколениям учеников школы в Большой Галке.
Все строилось сельскими умельцами вручную, без единого гвоздя и без клея. Нужно отметить и отношение учеников к мебели, школе. Боже упаси, чтобы кто-то черканул на парте или ножом исцарапал ее. Красили их раз в 15-20 лет.
Пойдите посмотрите на мебель Абаканского государственного университета. Каркас ее сделан из металла, на болтах, казалось бы, сверхпрочно, надежно, на сотни лет. Вся она исковеркана, изуродована, испещрена похабными надписями, рисунками, изрезана «специалистами» резьбы по дереву. Обновляется она почти ежегодно. Университет затрачивает на это колоссальнейшие средства. Все это – художества современной «окультуренной» молодежи храма наук. Страшное невежество, бескультурье, хамство будущих воспитателей и родителей.
Что касается качества школы – она была укомплектована отличными, талантливыми учителями-профессионалами: директором школы Спасским, Е. И. Казанской, Л. В. Казанской и другими. При двухсменных занятиях пропускная возможность школы была около 400 человек. Школа была единственной на весь район, поэтому в ней учились дети всех сел и поселков.
Кто мог провернуть это великое и труднейшее по тем временам дело без копейки государственных средств? Нужно было достать краску, известь, все школьные принадлежности, лампы-молнии, керосин. Самое главное было подобрать, завербовать в такую глухомань, оторванную от цивилизованного мира, хороших учителей, построить для них квартиры. Колоссальная заслуга в этом энергичного, вездесущего, пробивного, умного, добрейшей души человека – коменданта Липатова. Он был прозорливым, далеко видящим. Он первым восстал против несправедливой высылки трудового крестьянства. Все сельские жители единогласно решили поставить Липатову памятник на школьной территории за его подвиг в строительстве такой прекрасной школы. В те нищенские времена достать все необходимое для школы было равносильно подвигу, тем более когда этим занимались ссыльные переселенцы.
Семилетняя школа села Большая Галка постепенно становилась центром всей культурной жизни этой дикой глухомани. Переходя из четвертого в пятый класс, мы сдавали экзамены. Учителя вели уроки прекрасно и так доносили материал, что дома учить не было никакой необходимости. Требовательность учителей к нашим знаниям была высокой. Знания оценивались так: «очень хорошо», «хорошо», «удовлетворительно», «плохо» и «очень плохо». Четвертый класс я окончил с тройкой по математике, а по остальным предметам на «очень хорошо». Видимо, я слабо чувствовал себя в математике из-за недостаточного возраста: четвертый класс окончил в девять лет.
С пятого класса и до окончания неполной средней школы русскому языку и литературе нас учила Людмила Васильевна Казанская, а ее мама Е. И. Казанская – математике, биологии, зоологии. Они были нашими любимыми педагогами и пользовалась у нас авторитетом. Наши учителя жили одними нами, отдавались работе до фанатизма. Уже тогда они были на уровне современных Шаталовых. Мы удивительно счастливые люди, потому что учились у таких учителей. Наши учителя были пионерами в рационализации и повышении эффективности обучения. Как правило, интересно, убедительно, доходчиво вела уроки русского языка и литературы Л. В. Казанская. Она своей энергией, высокой эмоциональностью заряжала всех детей, которые интенсивно работали, как пчелы в хороший медосбор. На уроки к нам она всегда приходила с приятной, мягкой улыбкой и никогда никому не грубила. Самым страшным для нас наказанием, при недостаточной готовности к ответам, были ее слова: «Знай, что таких несерьезных учеников я не люблю». От таких слов мы готовы были провалиться сквозь землю. И мы готовились к следующим занятиям день и ночь, жаждали как можно скорее искупить свою вину и завоевать доверие самого любимого педагога. Лично я считал неподготовленность к занятиям по русскому языку и литературе оскорблением, пощечиной учительнице. И если я после этого отличался на уроке своими знаниями, она обычно говорила: «Извини меня, Швыдков, я в оценке твоих знаний ошибалась. Ты отличный и умный юноша!»
Боже мой! С какой глубиной, четкостью, ясностью делала она анализ стихотворений, произведений, привлекая к этому всех нас! Она умела заставить нас думать, соображать, вырабатывая у нас самостоятельность. Уроки она проводила как великая актриса. В анализе произведений управляла нами как талантливый дирижер. По ее инициативе при школе был создан кружок русского языка и литературы. Из этого кружка вышли незаурядные поэты, писатели, которые уже в шестом-седьмом классах писали добротные поэмы. В итоге она выпускала грамотных, в большом объеме знающих советскую литературу учеников, которые писали сочинения грамотным языком и красивым стилем и прекрасно раскрывали тему. Она первая практически доказала, что в деревнях нет слабых учеников, а есть плохие учителя. Многие из ее воспитанников стали большими и знаменитыми людьми – докторами наук, профессорами: А. Родыгин – доктор наук, преподаватель Томского университета; профессора, доктора наук братья Каменские и другие. Когда я, будучи заочником Томского педагогического училища, один из 250 выпускников на государственных экзаменах написал сочинение на отлично, причем это было после войны, в возрасте 25 лет, когда многое из памяти выветрилось, директриса училища при всех заочниках спросила меня: «Кто вас научил так грамотно, так содержательно и так красиво писать сочинения?» Я ответил: «Людмила Васильевна Казанская и моя жена…» К этому времени Л. В. Казанская была заслуженно награждена орденом Ленина. Такими учителями не рождаются, ими становятся.
Таких учителей можно поставить в один ряд с женами декабристов: М. Волконской, Муравьевой, Трубецкой и другими. В своей добровольной ссылке они совершили беспримерный подвиг, которому ничего равного нет.
Дорогие наши верные и незаменимые учителя, воспитатели, с опозданием в 51 год дозвольте преклонить перед вами свои колени и низко поклониться вам за весь ваш мужественный, самоотверженный, титанический труд. На зданиях школ, где вы работали, должны висеть доски с вашими именами. Вы были и есть наши боги, вы дали нам крылья для полета в большую и интересную жизнь. Вы кузнецы нашего счастья, вы наша нежность и любовь. Вы были и навечно останетесь нашими учителями, воспитателями в большой и сложной жизни. В своей работе мы упорно стремимся оправдать ваши надежды. Думаю, что не подвели вас. Лучше, достойнее вас, моих первых учителей, в дальнейшем в моей жизни мне никого встретить не удалось. Вы алмазы, бриллианты, сверкающие всеми гранями, рассыпанные рукою Липатова в галкинских лесных болотах, в комарином царстве. Вечная память живет неотлучно в наших сердцах!
Авторитет неполной средней школы села Большая Галка распространялся от года к году. Она становилась одной из лучших в Бакчарском районе. Важно и то, что она была первой школой, построенной ссыльными переселенцами, причем без затрат государственных и личных средств.
К этому времени организовались колхозы. Сельские труженики без особого сопротивления вступили в них. Первые годы крестьяне обрабатывали землю на своих сданных в колхоз лошадях. Пришла пора колхозам думать об организации животноводческих ферм. Началось строительство животноводческих дворов. Нужна была техника – сельскохозяйственные машины. С этой целью в райцентре была создана МТС – машинно-тракторная станция. Стала нужна связь с внешним цивилизованным миром, и для этого нужно было строить 250-километровую дорогу до Шегарки. 150-километровый участок дороги проходил по сплошному болоту, по которому нужно было класть бревна одно вплотную к другому на всем этом расстоянии и засыпать их землей с материка. Строительство этой дороги велось всеми колхозами района бесплатно, на общественных началах. Она была дорогой жизни, мужества и героизма крестьян. Каждый колхоз ежегодно на это строительство выделял мужчин, девушек и быков или лошадей. Люди брали с собой свои продукты. Это была каторжная работа. Строилась дорога летом и осенью, вручную, грунт возили на быках, лошадях, техники никакой не было. Миллиардные полчища гнуса, комаров, паутов, мошки поедом съедали строителей и днем и ночью. Работали, спали в сетках-накомарниках, при дымокурах. Полуголодные строители жили в примитивных шалашах из веток. Они месяцами парились в тяжелой одежде, накомарниках, заливались потом, а помыться было негде: ни бани, ни водоема не было. Страшнее и тяжелее работы и условий не придумаешь. Дорогу начали строить в 1933 году и строят её по сей день, но финансы теперь дает государство. Она поглотила столько труда, жизней, денежных средств, что все колхозы Бакчарского района этого не стоят. Теперь туда летают десятиместные пассажирские самолеты. А раньше мы, студенты, добирались по ней до Томска на машинах МТС по неделе или больше, в зависимости от погоды. Особенно на дорожном строительстве страдали от паутов, комаров лошади и быки, которых насекомые сосали и жалили страшенным образом.
Плохонькая, построенная потом, кровью колхозников, стоившая некоторым из них жизни дорога соединила Бакчарский район с городом Томском. Круглогодично стала действовать почта, появились письма, газеты, журналы. При колхозной конторе стала работать изба-читальня. Из облоно школа стала получать книги, учебники, химикаты, наглядные пособия, письменные принадлежности. Обрадовались и повеселели белоствольные березы, так как мы прекратили драть с них шкуру на школьные тетради.
В районном центре Бакчаре открылась средняя школа, которая «поглотила» наших любимых учителей. Наше счастье, что мы к этому времени уже окончили неполную среднюю школу. Семилетку я окончил успешно в возрасте 12 лет.
В 1935 году наши родители были реабилитированы и имели право поехать в любое место на их усмотрение, но они отказались уезжать, остались в Галке и работали в колхозе «Северный луч». В результате честного, самоотверженного, героического труда крестьян в непроходимых дебрях и болотах колхоз за короткий период времени стал миллионером. К этому времени наша семья возвела новый, добротный и красивый дом и надворные постройки. Огород в 40 соток функционировал на полную мощность. Семья наша теперь была в полном составе. Мама съездила на родину к отцу и привезла наших сестренок Дусю и Машу, так как там был страшный голод.
1933 г. Отчий дом в Большой Галке. Рис. Н. С. Швыдкова
Осенью 1936 года в далеком таежном селе появилось электричество и радио. Никто из переселенцев до этого не видел ни лампочки Ильича, ни радиоприемника. Современному человеку трудно понять, в каком состоянии мы ожидали, когда загорится лампочка и когда заговорит радио. Мы с открытыми ртами, завороженно и испуганно ждали объявленного часа. Когда электролампочка вспыхнула, все сощурились или закрыли глаза от ослепляющего света. К такому яркому освещению мы были непривычны, и наши глаза первое время, пока не адаптировались, не терпели такого изобилия света. У нас, изгнанников, было такое ощущение, что электролампочка вот-вот взорвется, поэтому мы от нее держались подальше. Мама приказала нам ее включать только при крайней необходимости, чтобы она дольше не сгорала. Электричеству радовались все члены семьи. Я радовался больше всех, так как получил возможность без маминой ругани и нотаций рисовать столько, сколько хотел. Радио не только для нас, но и всех верующих в бога было сверхбожеством. Когда радио заговорило, никто не верил, что звуки идут из картонного репродуктора. Они заглядывали в окно, выбегали на улицу, думая, что это говорят с улицы. Самые набожные селяне, особенно старухи и староверы, радио называли «нечистой силой» и повыбрасывали репродукторы на улицу. Они боялись его как огня. Для всех нас это было вроде светопреставления. Мы, дети, ликовали и с нетерпением ждали вечера, чтобы полюбоваться яркостью света. Моей маме теперь можно было прясть и ткать холст до поздней ночи.
Наша семья пополнилась еще двумя детьми: Петром и маленькой Надюшей. Наша малышка была красива, не по возрасту энергична, одарена незаурядным умом и сообразительностью. В два с половиной года через брата Петра она уже знала 40% алфавита.
Наша дружная многодетная семья разрослась до восьми человек. Пришло время подумать, где и как размещать в доме детскую «гвардию». Появилась потребность сделать полати под потолком. До чего же крестьяне умные, деловые, практичные и талантливые! Это они авторы и конструкторы таких полатей. Полати, типа подвесного пола, делались из строганых плах толщиной пять-шесть сантиметров и размещались в 70–75 сантиметрах от потолка. Их практичность, удобство не вызывали сомнений. Все дети день и ночь в основном находились на полатях и не мешали, не толкались под ногами. Зимой на полатях значительно теплее, чем в избе. Попробуйте в однокомнатной избе поставить по-современному шесть-восемь коек для детей – получится нечто вроде детского дома или больничной палаты.
1940 г. Большая Галка. Семья Швыдковых
В нашей семье не было вообще ни матрацев, ни простыней, ни подушек, ни одеял. Об этих постельных принадлежностях мы не имели никакого представления, даже не знали, что таковые существуют. Если бы они и были в магазине, наше положение не изменилось бы, ибо в семье денег не было. Нашими постельными принадлежностями на полатях были старенькие рогожки, типа половичков. Мама ткала их сама. Они были постоянно расстелены там и служили нам и матрацами, и одеялами, и подушками. Полати скрывали эту дешевенькую постель. Что бы было, если мы этой рванью застелили койки по всей комнате? Место детей всех возрастов было на полатях. Чтобы мы не замерзли в сильные морозы, отец ночью вставал и затапливал железянку. Приятное тепло в первую очередь приходило к нам. Если кто-то замерзал, он перебирался на горячую русскую печку. Квартира была добротно отштукатурена, побелена, полы вымыты, выскоблены половым ножом. Штукатурить мать была большая мастерица. В остальном изба наша была пустая: ни ковров, ни дорожек, ни занавесок, ни посуды. Это объяснялось не бескультурьем, а страшным нищенским положением. Уроки мы готовили на полатях. Наши постельные принадлежности стирались один раз в два месяца.
Одевались мы тоже по-спартански. Обувь частенько была одна на двоих. О носках мы и понятия не имели, ходили в рваных валенках или ботинках на босую ногу.
Грудной ребенок находился и ночью при матери в висящей у койки самодельной зыбке. Мать кормила ребенка не по крику, она знала, когда он действительно хочет есть. Когда ребенок подрастал, мать прикармливала его всем тем, что ели мы. Если в семье появлялся хлеб, она берегла его для детской соски. Делалось это так: нажевав хлеба, складывали его в кусок чистого холста, завязывали, и ребенок мусолил его вместо соски.
До 1934 года ни у кого из крестьян-переселенцев не было ни домашнего скота, ни птицы. Выезд за пределы района был запрещен, а в дикой тайге домашние животные и птица не водились. Крестьяне настолько были в денежном отношении обескровлены, что и при наличии в продаже скота, птицы они бы не имели никакой возможности купить их.
В 1934 году государство, правительство, видя свою оплошность с раскулачиванием, расщедрилось и дало указание бесплатно обеспечить всех высланных поселенцев коровами. Мой отец пригнал коров из Томска в село Большая Галка, и их раздали колхозникам. Фактически из всего отобранного вернули крестьянам по одной коровёнке. Колхоз пополнился племенными однолетними коровами и лошадьми. Наша животноводческая ферма снабжала город Томск голландским сыром своего производства. Такого вкусного сыра, как готовил Грундуль в Галке, в области не ели никогда.
Счастье наконец пришло и в наш дом, появилась и на нашем дворе коровка-кормилица, не простая, а золотая. Корова была богатырской величины, голос трубный, как у паровоза. Она выдавала нам в день по 35 литров молока. Такой коровы не было ни в одном колхозе и ни у кого из частного сектора. Мама не успевала ее доить. Нашу кормилицу мы кормили и поили всем детским коллективом. Жали серпами траву, возили на тележке и подкармливали. Жирность молока была четыре с половиной процента. Когда родители ждали ее отёла, мы не спали ночь напролет. Бывало, только заснешь, вдруг слышишь сквозь сон, что кто-то в избе шарашится и издает мычащие звуки, соскакиваешь с нар, и перед тобой – беспомощный, мокренький теленочек. Он пытается встать, а ноги не держат, он падает плашмя на пол, и так попытка за попыткой, – потом глядишь: стоит и двигается. Не сам теленок нас радовал в процессе отёла, а первое сваренное молозиво, такое вкусное, что язык проглотишь, и, конечно же, изобилие молока! Правда, чистого молока мы не пили, пили обрат после отделения от молока сливок на масло.
Во-первых, нужно было собрать 12 килограммов топленого масла и сдать государству. Во-вторых, мама в воскресные дни зимой да и в изредка выпадавшие летом свободные часы продавала на районном рынке молоко, сметану, варенец, творог. Продукт был настолько дешевый, что доход от продажи молочных изделий оказывался ничтожно малым. Однако появились хоть мизерные деньжата. Все крестьяне работали в колхозе честно, с большой ответственностью, добросовестно, самоотверженно, от зари до зари, прихватывая и ночи. Отец вспахивал на своей тройке за день столько пашни, сколько вспахивают некоторые трактористы сейчас на тракторе. Колхозники работали на барщине, за бумажные трудодни. Их труд, плоды их труда – сельскохозяйственную продукцию, кроме семян, выгребала до зернышка государственная власть. Снова начался грабеж крестьян, насилие и подавление их личности! Превратили колхозников в рабочий скот, безмолвный, безропотный.
Мало того, что труд крестьянина не оплачивался ни деньгами, ни зерном, – государственные наемники запустили свои щупальца в личное хозяйство крестьян. Ежегодно нужно было уплатить налог 860 рублей, сдать государству 12 килограммов масла, мясо, яйца, овчину, шкуры других животных. Из каких средств платить налог? Это была страшная мука! Потом придумали заем: подписывали каждое хозяйство на облигации стоимостью от 500 до 3000 рублей. Этим окончательно разорили крестьян. В колхозе работали семьями, включая и детей. Свое хозяйство обрабатывали ночами, и тоже с участием детей. В бане мылись глубокими вечерами, причем топили, заготовляли воду к приезду родителей мы – дети! Я в те годы развел табун кроликов, благо они не обкладывались налогом. Всё это драли с крестьянина принудительно, с кулаками и плетками.
Только в возрасте 32 лет я наконец смог приобрести в Абакане отличную литературу для любителя-художника: «Изобразительное искусство», четыре книги «Перспектива», «Техника живописи советских мастеров». Книги, хоть с большим опозданием, дали мне много. Я узнал, как готовить подрамники, как их грунтовать, сколько выдерживать и так далее. В своей работе я пытался использовать технику и манеру живописи, которые мне по душе. Но сколько бы я ни читал, ни искал путей к тайнам этих кладовых, они для меня остались закрытыми до сих пор. Все это не могло заменить ни художественного училища, ни художественной академии, ни прямого контакта с великими мастерами, преподавателями. Так в изобразительном искусстве, которое стало моим призванием, я и остался неучем-любителем. Секретов живописи я так и не постиг. Боже мой, какое страстное влечение к рисованию у меня было в детском и среднем возрасте. Если бы позволяло время, я мог бы сутками рисовать не отрываясь. Но на этом пути я сталкивался с непреодолимыми препятствиями: не было самых, казалось бы, пустяковых вещей: карандашей, красок, обыкновенной бумаги. Не было свободного времени в детстве. Изнурительный физический труд вытеснил все остальное, он был нашим постоянным спутником с тех пор, как я самостоятельно пошел.
Моя мама, женщина со светлой головой, со здравым рассудком, умная и прозорливая, всевидящая и всезнающая, к моему увлечению рисованием относилась отрицательно и чем и как могла строила мне в этом деле всевозможные препятствия. Она признавала два типа работы: учебу и физический труд. Рисование же считала пустым времяпрепровождением, забавой. Какую бы физическую работу, какое бы задание ни выполнял, я стремился сделать это как можно быстрее, чтобы сберечь хоть чуточку времени для рисования. Это меня страшно давило и угнетало. Чтобы избегнуть всевозможных преследований со стороны мамы, мне приходилось идти на преступление – обманывать ее: с самого утра, выполнив работу, заданную матерью, я быстренько залезал на крышу дома, затаскивал за собой лестницу, тихо устраивался там и спокойно и целый день рисовал, рисовал, торопился; хотелось, используя украденное время, сделать как можно больше рисунков. Поздно вечером я спускался с чердака и торопливо занимался хозяйством: поливал огород, чистил стойло коровы, пилил дрова и, наконец, заносил воду домой. Всеми путями выслуживался перед матерью за свои грехи. Однако получал от нее шлепки и подзатыльники. Как голодный волк, поглощал все, что давали мне на ужин. Иногда на целый день сбегал в лес, где без обеда рисовал запоем. Зимой мешало отсутствие керосина для освещения, летом – ежедневная работа в колхозе или на огороде, уход за скотиной, заготовка дров, воды. Ради этого мог рисковать любыми наказаниями со стороны матери. Вот что такое деревня, вот что такое крестьянская семья. Все это подавляло личность ребенка. Ты раб божий, без личности, воли, права. Ты лишался всего того, что по законам природы отпущено детям. Работа, работа физическая, без роздыха, без перерыва. В то время у всех нас, детей, никакого детства как такового не было. Оно исчислялось тем временем, пока ты находился в пеленках и сосал грудь матери. Это сейчас дети имеют по 12 часов свободного времени в сутки – от рождения и до 18–20 лет. Они вольные птицы, делают все, что им заблагорассудится.
Несмотря на все эти рогатки, препятствия, трудности, к окончанию семилетки в 1936 году я полностью изрисовал два моих художественных альбома – 600 тетрадочных страниц. Шестьсот всевозможных рисунков – это только в альбомах. Альбомы я переплетал сам, составляя их из появившихся у меня ученических тетрадей. В них были и портретная, и пейзажная «живопись», и деревни, и крестьянские избенки. Много было копий портретов поэтов, писателей (Пушкина, Некрасова, Тургенева, Шевченко, Лермонтова и других). Столько же, если не больше, было рисунков до появления тетрадей: на досках, бересте, клочках бумаги. В детстве я рисовал быстро, вечно торопился, подгоняло время. Позже я утащил свою ночную подстилку-рядно заготовителю тряпок и на полученные деньги купил акварельные краски – кругленькие пуговицы, наклеенные на картонку-палитру. До стирки пропажу рядна-половичка мама не заметила: на нары она почти не заглядывала. При обнаружении пропажи я снова получил взбучку. Но зато я приобрел мою мечту – акварельные краски.
Акварельные работы получались хорошо. Жаль, что ничего этого не сохранилось! Альбомы с рисунками в войну кто-то из мальчишек украл с чердака. Рисовал я упрямо, жадно, взахлеб. Как только попадали мне в руки карандаш, бумага, я отключался от всего земного, ничего вокруг себя не видел, не слышал, погружался в мир прекрасного.
В Абакане я живу рядом с детской художественной школой, преподаватели которой мои друзья. Я близко знаком с художественными работами современных детей разных возрастов и классов. Не сочтите мои слова за нескромность, но я должен сказать, что 95% этих работ – мазня и бумагомарание! Эти юные художники совершенно не отличаются от всех других ребят, не имеющих художественных склонностей. В их работах нет никакого сходства с натурой, этого от них и не требуют. Они совершенно не знают анатомию человека, животных; пропорции, перспективу; путают цвета Они и так не слишком хорошо владеют живописью, да еще бездумно рисуют не соответствующими сюжету мазками. Работать мазками их приучают с раннего детства. Поэтому их рисунки превращаются в натуральную мазню, годную только на макулатуру. Беда в том, что они все считают себя одаренными детьми, имеющими призвание к художеству. Я отлично помню рисунки, сделанные мною в возрасте 9–12 лет, – портретные, пейзажные и другие. Они отличались хорошим, правдивым изображением, имеющим сходство с оригиналом, и краски я подбирал такие, какие видел в натуре. Рисунки, акварельные работы были до тончайших деталей тщательно проработанными, законченными, смотрелись хорошо, правдиво. Работы в альбомах были интересные, с широкой тематикой. Я благодарю природу за то, что она наделила меня замечательным качеством, так необходимым художнику-профессионалу: ясно видеть предметы, образы, пейзажи в цветовой гамме и надолго их запоминать. Это помогало мне точно рисовать по памяти то, что я видел очень давно. В детстве таких работ было сделано много. Так, дома я рисовал своих учителей, и ученики сразу же узнавали их. Я смотрю на картины молодых художников-профессионалов с высшим образованием и вижу в их работах множество красок, не просматривающихся в натуре.
Художники доказывают, что эти краски не может разглядеть глаз обычного человека, а художник их чувствует, видит, и он их должен заложить в картины. Мне же кажется, что излишество красок, не свойственных натуре, в какой-то степени портит картину, грязнит ее. Кто из нас прав – не знаю, нужна большая теоретическая подготовка, которой у меня нет совершенно. Эти художники отвергают необходимость точного копирования натуры и предлагают больше полагаться на фантазию. Хочешь – фантазируй, но зачем фантазию переносить на натуру?
Откуда появились художники-реалисты, натуралисты? Для создания картин на исторические темы они выискивали людей, похожих на нужных им персонажей, и платили натурщикам большие деньги. Зато нам в наследство они оставили великие шедевры, которыми мы сейчас восхищаемся, любуемся; мы гордимся тем, что многие из этих полотен написаны русскими художниками и в России.
У современных художников нет ничего, что хотя бы близко можно сравнить с этими произведениями. Нашему поколению и мне лично огромная масса картин современных, даже заслуженных художников не нравится. Они написаны поспешно, их авторы бездарны. Эти картины замазаны, заляпаны; на мой взгляд, нет в них ни рисунка, ни живописи. Детский бред и фантазии. Такие картины в квартиры никто не покупает, но они выставляются на выставках, и каким-то образом за эту мазню художники получают высокие звания. Молодежь все ищет что-то свое, новое, но бездарность не может родить ничего нового, заслуживающего внимания, равного известным шедеврам. Старыми методами они работать не хотят. Их девиз: «Картины Брюллова, Репина, Крамского, Васильева, Айвазовского зализаны, это фотографии, а не художественные произведения, они немодные и ушли в забытое прошлое».
Росли мы в тяжелом, изнурительном труде, с ранних лет нас окружала деревенская действительность. Родители и эта действительность растили и воспитывали нас, вырабатывали нужные трудовые качества. По целому ряду причин, честно признаться, из всех животных я не только не любил, но и возненавидел лошадей и быков. Я отдавал им должное лишь в рисовании и рисовал их хорошо, так как досконально познал их анатомию, характеры. Наблюдая за ними, я пришел к выводу, что не только лошади, но и все животные хорошо понимают человека. Они особым, нам неведомым путем определяют даже состояние и отношение к ним человека и отвечают взаимностью. Есть среди них и однолюбы, которые любят лишь хозяина и отвергают, не признают всех прочих. Мой отец работал в колхозе на самых лучших племенных лошадях. Лошади были упитанные, красивые, рослые и гордые. У них с отцом был налажен контакт, была любовь друг к другу. Он без них и они без него жить не могли. Эти животные были однолюбы. Они признавали и любили только моего отца. Доказательством этого является то, что после его преждевременной смерти его молодые лошади (три кобылицы) через год все подохли. Ветеринары дали заключение, что лошади погибли от сильного стресса. Никто из крестьян после смерти отца на них работать не мог. Они бойкотировали всех, не давались никому, забивали, загрызали всех. Любовь свою к ним отец унес с собой, и другой любви они не признавали. За их строптивость, недоступность, агрессивность никто их не любил. Конюхи отказывались их обслуживать. Они говорили отцу: «Сергей, не оставляй больше на ночь на конюшне своих красоток, в гробу мы их видали. Они в твое отсутствие нас лягают, кусают и ничего не жрут». Поэтому отец был вынужден или, накосив зеленки, держать их ночью дома, или, если такой возможности не было, он вместе с ними ночевал в поле, где у них были хорошие корма.
Первая встреча с такими строптивыми животными у меня произошла в раннем детстве. Когда в возрасте трех лет я выезжал с полей домой, отец посадил меня в седло на жеребца, а сам с матерью поехал за мной в ходке. Верховой езде я был к этому времени обучен, но на такого скакуна сел впервые. У железнодорожного полотна нам преградил дорогу едущий поезд. Машинист дал громкий сигнал, мой конь вздрогнул и понесся что есть мочи рядом с поездом. В ушах у меня стоял свист от потока раскаленного воздуха, холщовая рубашонка сзади надулась и хлопала, как парус. Бросив поводья, я вцепился, как клещ, в гриву лошади и прилип к ней, как репей к одежде. Упасть с лошади я не мог, но я сам прыгнул с нее, так как боялся, что жеребец унесет меня в такую даль, что и родители нас не найдут. Прыгнул удачно, всего лишь вывихнул палец на правой руке, который тут же вправила мама. Это было мое первое подобное «боевое крещение». Если бы моя стопа при прыжке провалилась в стремя, я бы погиб. Мои родители были испуганы. После этого мать запретила отцу сажать меня верхом на коня. Жеребца отец и не пытался искать, он знал, что лошадь доберется до дома. Так оно и вышло. Я зря боялся, что лошадь потеряется.
Дальнейшее общение с этими «прекрасными животными» – с уже упомянутой строптивой тройкой однолюбов – происходило в ссылке, на месте поселения, в Галке. Дома я их обязан был гонять поить на реку, подкармливать, чистить стойло. А когда, по просьбе отца, я шел в поле их ловить для продолжения работы, они, прижав уши, как бешеные собаки, бросались на меня с оскаленными зубами, готовые проглотить меня живьем. Сожмёшься, бывало, от страха в комочек, закроешь глаза и думаешь: «Пропадите вы пропадом, нате, жрите меня, скорее от вас избавлюсь». Кусать они не кусали, это была психическая атака, после этого следовал разворот – и, чтобы не получить удара задними ногами, что есть силы убегай. Меня постоянно было совестно перед отцом: я, 11–12-летний парень, не могу справиться с этими лошадьми. Отец меня в этом никогда не упрекал. Он говорил: «Не волнуйся, не все лошади такие строптивые. Они у меня никого не признают». Стояли, бывало, эти красотки на привязи в пригоне, а мне их нужно было взять и сгонять попоить. Завидев меня, они гневно сопели, глаза вылупляли и готовились к самозащите. Тут добра и благородства от них не жди. Мне тоже отступать было некуда. Начинался поединок: кто кого. Я бросаюсь, чтобы схватить одну из них за повод, и, если промахиваюсь, одна из ближних хватает меня зубами за шубёнку и сбрасывает под ноги. Я прижимался к их передним ногам и полз к двери, а они в это время утюжили меня задними ногами по спине и бокам, правда, вскользь, по-настоящему ударить не могли, их ноги меня не доставали, но синяки и кровоподтёки оставляли. Когда первый поединок был проигран, я приступал ко второму. Поймал в стайке[1], напоил – и быстро сматывайся, а то жди подлости вместо благодарности. В конце концов мне надоело валяться у них под ногами, и я попробовал новый способ брать их. Сделал на крыше стайки отверстие, чтобы сверху прыгать им на спины. Первая же попытка не оправдала себя. Когда я прыгнул, лошади расступились, и я опять оказался у них под ногами и потом опять чесал незажившие бока. Мучился я с ними ужасно, но отцу сказать не посмел. Не хотел показать свою трусость и беспомощность. Однажды мать углядела на моей спине синяки и кровоподтёки и спросила меня: «Кто это тебе бока и спину разукрасил?» Я ответил, что лазил на крышу стайки, прогнившая жердь сломалась, и я упал на мёрзлые говяшки». Мать хитро улыбнулась и покачала головой. Она догадалась о происхождении моих побоев. Такие травмы крестьяне не считали опасными и обычно ничем их не лечили. Родители считали, что через эти синяки и шишки их дети набирают житейского опыта. В этом они были правы. После таких акробатических поединков я возненавидел лошадей, а они – меня. Где это было возможно, старался я не прибегать к их услугам, свои ноги и мотор были надёжнее и быстрее.
Будучи взрослым лыжником-гонщиком и имея квалификацию практически как у мастера спорта, я зимой пробегал на лыжах 15 километров от посёлка до райцентра и свободно обгонял лошадей, убегал от них, даже от племенных, рысистых кобылиц и жеребцов. И в беге на такое расстояние они не могли соперничать со мной. О таком состязании может рассказать моя жена, Евгения Николаевна.
Родилась в 1902 г. Проживала в Алтайском крае.
Приговорена: 12 декабря 1931 года, оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г.).
Приговор: спец. поселение в Томской обл.[2] Реабилитирована в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдков Сергей Алексеевич
Родился в 1902 г. Проживал в Алтайском крае.
Приговорен: 12 декабря 1931 года, оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02 1930 г.).
Приговор: спец. поселение в Томской обл. Умер в 1941 г. Реабилитирован в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдкова Анастасия Сергеевна
Родилась в 1920 г. Проживала в Алтайском крае.
Приговорена: 12 декабря 1931 года, оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г.).
Приговор: спец. поселение в Томской обл. Реабилитирована в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдков Николай Сергеевич
Родился в 1924 г. Проживал в Алтайском крае.
Приговорен: 12 декабря 1931 г. Оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г.).
Приговор: спец. поселение в Томской обл. Реабилитирован в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдкова Евдокия Сергеевна
Родилась в 1925 г. Проживала в Алтайском крае.
Приговорена: 12 декабря 1931 г. Оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г.).
Приговор: спец. поселение в Томской обл. Реабилитирована в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдкова Мария Сергеевна
Родилась в 1928 г. Проживала в Алтайском крае.
Приговорена: 12 декабря 1931 г. Оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г.).
Приговор: спец. поселение в Томской обл. Реабилитирована в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдков Петр Сергеевич
Родился в 1934 г. Томская обл., на спец. поселении.
Приговорен: 12 декабря 1931 г. Оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г. ).
Реабилитирован в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдкова Надежда Сергеевна
Родилась в 1938 г. Томская обл., на спец. поселении.
Приговорена: 12 декабря 1931 г. Оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г.).
Приговор: умерла в 1942 году.
Реабилитирована в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
__________________________________________
[1] Стайка – хлев, помещение для домашнего скота.
[2] В 1930–1937 годах город Томск и территории (районы) будущей Томской области были в составе Западно-Сибирского края, в 1937–1944 годах – в составе Новосибирской области. 13 августа 1944 года Указом Президиума Верховного Совета СССР была образована Томская область.
Глава 1. 1924–1936 годы. Детство, отрочество и юность
Назови мне такую обитель,
<…>
Где бы русский мужик не стонал?
Н. А. Некрасов
<…>
Где бы русский мужик не стонал?
Н. А. Некрасов
Своим детям, внукам хочу поведать правду, которой им ни видеть, ни пережить не довелось и не доведется, и слава богу, что они родились, растут, работают, учатся в другой, благоприятной исторической обстановке. Это им поможет сопоставить свои условия жизни с нашими, описанными в этой книге, научит их любить, уважать, ценить Родину-Мать; трезво относиться ко всему происходящему; не ныть, не раскисать, не проявлять недовольства; понять, в каких труднейших, сверхтяжелых условиях лишений, нищеты и голода мы – их родители – сделали для них то, что было жизненно необходимо, создали новую эпоху. Многие наши отцы, матери, деды, да и наши ровесники на этом кровавом, тернистом пути преждевременно потеряли свои жизни. Наши отцы, матери не дожили до результатов своего труда и борьбы. Они за свою жизнь досыта не поели хлеба. Одно мне не дано предугадать: как мое слово, изложенное в этой книге, отзовется в сердцах моих сыновей и внучек? Поймут ли они, чем и как мы жили? Дойдет ли все это до глубины их души? В этот стремительный и бурный век найдут ли время хоть бегло прочитать бредни их отца и деда? Есть хорошая пословица: «Сытый голодного не разумеет». Одно утверждаю, что все изложенное в этой книге истинная правда и исторически достоверно.
Н. С. Швыдков
Автобиографические записки
Есть песня неизвестного мне автора:
Судьба во всём большую роль играет,
и от судьбы далеко не уйдешь.
Она тобой повсюду управляет,
куда ведет – покорно ты идешь.
Моё мнение о судьбе противоположно. В какой-то степени человек волен управлять своей судьбой.
Другое дело – невезение, против него человек бессилен что-либо сделать.
Предисловие
Хотелось бы оценить свою прожитую трудовую жизнь в соответствии с требованием Н. Островского: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества».
Н. Островский. Как закалялась сталь
Мои дети, внуки могут мне бросить упрек: «Поздновато, папа, хватился делать анализ своего жизненного пути, когда поезд ушел к его конечной станции. Такой анализ ничего не дает. Допущенные в течение трудовой жизни ошибки, просчеты исправлять поздно. Это надо было делать раньше, в течение всей своей жизни».
Мои дорогие, едва ли вы найдете таких людей, которые бы делали такой анализ своевременно, а мы – не исключение. Лично мы серьезных отклонений, промахов, недоделок допустили ничтожно мало и не по своей вине. Они не сыграли существенной роли в нашей жизни.
Нам в жизни решительно не повезло. Наша молодость пришлась на период раздутого до невероятных размеров культа личности Сталина. Не было самой примитивной демократии в стране; сверху донизу давили, топтали всякую инициативу, творчество, таланты и любые благие начинания.
Все наши недоделки – результат того, что личность была лишена свободы действий в своей работе. Но к этому мы еще вернемся в следующей главе.
Родился я 10 мая 1924 года в молодой крестьянской семье. Моим родителям, когда они поженились, было по 23 года. В любой крестьянской семье тех далеких лет появление очередного ребенка было не радостью, а несчастьем, горем. В семье на восемь-девять лет появлялся лишний нахлебник, которого нужно было кормить, одевать, обувать. Кроме того, родившийся ребенок связывал руки матери – молодой, здоровой, работящей крестьянке. Фактически она, хоть и на короткое время, переставала быть полноценным тружеником на всех полевых работах.
Смерть младенца для крестьянки была не горем, а радостью. Она провожала его в потусторонний мир не со слезами, а со словами: «Слава богу, бог прибрал». Мой же день рождения в мае, этот месяц был самым неподходящим, так как для крестьян это был самый ответственный период весенних полевых работ. До моего рождения моя мать уже имела двух детей. Старший брат умер младенцем, а сестрёнке Стюре было три-четыре года.
Родился я в Алтайском крае, в селе Веселоярск, которое находилось в 25 километрах от города Рубцовска. Через наше село проходила железная дорога, там была железнодорожная станция. Село было большое, в сравнительном достатке, с добротными домами. Из-за отсутствия поблизости леса дома и все другие постройки крыты были соломой, как украинские хаты.
Гордостью села была архитектурно грамотно и добротно построенная красавица церковь. Располагалась она на возвышенности и отлично виделась с любой точки села.
Не знаю почему, но звон колоколов этой красавицы церкви чарующе действовал на мою маленькую, еще неокрепшую душу. В такие дни и вечера я уединялся от всего земного, забирался на крышу сарая, поудобнее устраивался в копне сена, пахнущего разнотравьем, и, сжавшись в маленький комочек, часами наблюдал эту чарующую картину и захлебывался прекрасной музыкой колоколов.
Разные по громкости нежные звуки перезвона колоколов усиливались эхом и как бы повторялись.
Все это с великой радостью, с большой глубиной и терпением воспринималось моим маленьким сердечком, которое в это время учащенно колотилось в моей груди.
Деревенский вечерний, богатый своей свежестью, прохладой, кристально чистый, ядреный воздух делал эти звуки чистыми, нежными, радостными, приятными. С крыши сарая передо мной простиралась степь с далеким горизонтом, красивый ало-розовый закат солнца высвечивал своими огненными красками возвышающуюся над деревней, простершую к небу свои купола и кресты красавицу церковь, делая ее еще более величественной и божественной.
Будучи уже зрелым юношей, я увидел подобие этой картины в работе нашего замечательного художника Левитана «Вечерний звон». Это полотно постоянно возвращает меня к воспоминаниям о моем столь далеком детстве. Чуть позже по радио я, плюс ко всему, услышал песню «Вечерний звон». Песня ошеломила меня своим содержанием, мелодичностью. Она глубоко запала в мою душу, дополняя всем прекрасным, что в ней есть, то, что залегло в моем сознании, в сердце в далекие времена неосмысленного детства. Слова и мелодия этой песни и картина Левитана стали самыми любимыми спутниками всей моей жизни. Давайте мысленно проиграем эту песню.
Удивительная музыка! Какое глубокое и точное содержание! Какие сердцу близкие слова!
В селе Веселоярск никаких увеселительных клубов, кинотеатров не было. В то время они крестьянину и не нужны были. Отдыхать и развлекаться крестьянам было некогда. Работали они от зари до зари, а в страду прихватывали и ночи. Кроме индивидуальных пашен, родители имели большой огород – 40 соток. Гордостью нашего приусадебного участка был вишневый сад с алтайской черенковой вишней. За садом ухаживал наш дедушка – отец моего отца. Мы с сестрой Стюрой частенько делали набеги за еще недозревшей вишней. Эти воровские вылазки пресекал наш семейный садовод – дедушка Алексей. Наказывал он нас за наше самоуправство, стегая жидким прутом по казенной части. Великим, счастливым праздником для нас, детей, были дни, когда мама варила на улице вишневое варенье, тогда нам перепадало сладкое лакомство – вишневая пена. В раннем детстве, юности нас родители не баловали никакими сладостями, поэтому даже вишневая пена доставляла нам блаженство.
Энергетический материал наш организм получал из свежей и сушеной ягоды и парёнок из свеклы, брюквы, моркови.
1931 г. С. Веселоярск. Родительский дом и церковь.
Рис. Н. С. Швыдкова
Мои добрые и любимые родители
С. А. Швыдков в возрасте 23 лет. Рис. Н. С. Швыдкова
Григоренко был по национальности украинец, вольнопоселенец, прибывший на сибирские вольные земли с Украины. Семнадцатилетняя красавица Луша, с большими черными выразительными глазами, с черной тугой косой до пояса, точеной стройной фигурой волновала многих видных парней села. «Полюбить ее был каждый не прочь». Сережу Луша знала, однако у нее с ним никаких, ни любовных, ни дружеских связей до помолвки и женитьбы не было. Она не обращала на него никакого внимания. Сережа среди парней не отличался ни красотой, ни боевитостью, ни лихачеством. Был молодым человеком чрезмерно скромным, тихим, застенчивым. Человеком такого склада характера, которых девушки обычно недолюбливали и называли «тюха-матюха, колупай с братом».
Нужно отметить тот факт, что в дореволюционное время браков по любви было ничтожно мало. Судьбу девушек решали умудренные жизненным опытом их отцы. Они старались выдавать своих дочерей замуж за тех молодых людей, кто мог обеспечить своей супруге сытую, в достатке, по их мнению; счастливую, по их понятию, жизнь. Обратимся по данному вопросу к истории России.
А. С. Пушкин в поэме «Бахчисарайский фонтан» писал:
Седой отец гордился ею
И звал отрадою своею.
<…>
Одну заботу ведал он:
Чтоб дочери любимой доля
Была, как вешний день, ясна,
Чтоб и минутные печали
Ее души не помрачали,
Чтоб даже замужем она
Воспоминала с умиленьем
Девичье время, дни забав,
Мелькнувших легким сновиденьем.
<…>
Толпы вельмож и богачей
Руки Мариины искали
И много юношей по ней
В страданье тайном изнывали.
<…>
Всем женихам отказ – и вот
За ней сам гетман сватов шлет.
Семья Григоренко, в которой выросла прекрасная Луша, была относительно обеспеченной. Она состояла из восьми человек: четырех дочерей, двух сыновей и самих их родителей.
Семья Серёжи Швыдкова была более обеспеченной. Семья дружная, работящая. Два старших брата и сестра Серёжи имели свои семьи, жили в своих домах. Мой будущий отец жил с отцом и матерью в одной избе. Но поля обрабатывали семейным подрядом, семейной коммуной, питались с одного стола.
Сватов, женихов к прекрасной украинке приходило много, но все они получали отказ. Они не устраивали ее отца. Ивану Григоренко давно приглянулся Серёжа Швыдков, и, когда на пороге его дома появились сваты от Серёжи, он сразу же дал согласие на брак Луши с Серёжей.
Обычай был таков: его любимая дочь Луша обязана была беспрекословно выполнить волю отца, поэтому она без каприза, слез, упреков, упрямства волей-неволей дала согласие на брак с Серёжей.
Взаимная любовь между ними родилась позже, в результате их совместной жизни, познания друг друга в быту, работе. Истинный портрет моей матери я вижу в поэме Н. А. Некрасова «Мороз, Красный нос»:
Есть женщины в русских селеньях
С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом цариц, –
Их разве слепой не заметит,
А зрячий о них говорит:
«Пройдет – словно солнце осветит!
Посмотрит – рублем подарит!»
<…>
Красавица, миру на диво,
Румяна, стройна, высока,
Во всякой одежде красива,
Ко всякой работе ловка.
И голод, и холод выносит,
Всегда терпелива, ровна…
Я видывал, как она косит:
Что взмах – то готова копна!
<…>
В игре ее конный не словит,
В беде не сробеет – спасет:
Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет!
Красивые, ровные зубы,
Что крупные перлы у ней,
Но строго румяные губы
Хранят их красу от людей –
Она улыбается редко…
Ей некогда лясы точить,
У ней не решится соседка
Ухвата, горшка попросить…
<…>
В ней ясно и крепко сознанье,
Что всё их спасенье в труде,
И труд ей несет воздаянье:
Семейство не бьется в нужде…
Мать моя, Лукерья Ивановна, была человеком с ясным умом, с простой, открытой, прекрасной крестьянской душой; малограмотна, но не по образованию развита, обладала даром знания и умения во многих жизненных вопросах, даже в медицине. Всегда была строга, но мила, добра к людям, особенно к детям; с сильной волей и характером. Открытый взгляд ее больших черных проницательных глаз излучал такую силу на окружающих ее людей, что все они, как загипнотизированные, сникали перед ней, и даже самые отчаянные и рьяные, задиристые успокаивались.
Она никогда ни в чем не сомневалась: ни в себе, ни в правильности своих поступков, действий, которые быстрый ее ум молниеносно, как электронная вычислительная машина, обдумывал, взвешивал и находил единственное оптимальное решение. Всю свою жизнь она твердо верила в себя, в силу своего психологически твердого характера. Ее сильная воля, как аккумулятор, подзаряжала ее жизненную силу и энергию. Ничто, даже сильное, страшное горе или несчастье, не могли ее сломить, подавить. Она из любого экстремального положения находила выход. В любой работе в колхозе ей равных не было. Она была во всякой работе ловка. Лучше нее кулинарки было не сыскать. Этой умной, проницательной от природы, одаренной женщине не хватало образования. Из нее мог бы получиться отличный врач, для этого у нее были большие данные.
Простая крестьянка, с одним классом образования, молниеносно и без применения жгута, одним лишь внушением могла остановить кровотечение при любом ранении.
Она умела прививать детям оспу, подрезать младенцам уздечку языка, массажем лечить надсаду, прощупыванием определять положение ребенка у беременной и при неправильном положении путем массажа приводить его в нужное положение.
Безукоризненно грамотно могла она принимать роды, путем внушения лечила ангины с одного взгляда.
В доказательство ее таланта приведу несколько примеров, очевидцем которых был я лично.
Красное солнце катилось к закату. Мама ловкими, быстрыми движениями жала серпом пшеницу и вязала ее в толстые, упругие снопы. В мои обязанности входило составлять тяжелые снопы в суслоны. Нежданно-негаданно к нам на своих лошадях подъехал отец. Он решил помочь маме поскорее закончить жатву деляны, чтобы пораньше увезти нас домой. По небрежности или поспешности он серпом вместе с пшеницей отрезал себе палец – мизинец на кисти левой руки. Палец болтался лишь на кусочке кожи. Кровь из пальца хлестала ручьем, заливая жнивье. Отец обратился к матери со словами: «Луша, кажется, у меня был лишний палец на кисти, и я его отрезал». Когда мама увидела страшное кровотечение из кисти, она спокойно зажала рану, пошептала несколько минут и полностью остановила кровотечение. Отец дал мне складной ножичек и попросил совсем отрезать болтающийся на коже палец. Дрожа от страха, я не резал, а мучил отца. Видя мой страх и неуверенность, он пожурил меня: «Какой ты у меня растешь мужик, дрожишь, как лист осенний. Действуй смелее и быстро». Подошла мама с куском тряпки и серпом в руке. Она одним резким движением серпа отсекла палец отца и наложила повязку из тряпицы не первой свежести. Воле, терпению, мужеству отца и матери не было границ. Отрезав палец, отец сохранял завидное спокойствие, как будто ничего не произошло. Никаких больниц. Никаких бюллетеней.
На следующий день отец работал на колхозной ниве наравне со всеми колхозниками. Его верным и надежным врачевателем была его любимая Луша. Рана без особого нагноения через 20–25 дней полностью зажила.
Многим колхозникам моя мать спасла жизнь, остановив страшное кровотечение. На удивление бескорыстна была мать в лечении крестьян. Она буквально все делала бесплатно.
Характер у мамы был холерический, быстрый, бойкий. Она все делала быстро, ловко, без устали, сутками. От зари до зари мама была на колхозной ниве, а поздними вечерами и ночами занималась домашними делами, не разгибаясь и без выходных. В свободные воскресные дни она с котомкой на плечах пешком отправлялась в районный центр на базар с маслом, сметаной, творогом, проделывая в оба конца путь в 30 километров. Возвращалась она поздним вечером усталая, с наторгованными грошами. Молочные продукты в те времена были очень дешёвые. Семью из восьми человек нужно было не только кормить, но и одевать, обувать, еще приходилось платить налоги. В колхозе только работали, а получать-то ничего не получали – ни денег, ни хлеба.
Отец, Сергей Алексеевич Швыдков, был выше среднего роста, худой, жилистый, широк в плечах, атлетического телосложения, физически сильный человек. Он обладал богатыми волевыми качествами, терпением, высокой выносливостью в работе. Черты лица правильные, цвет волос русый. Характер имел спокойный, тихий, был добрейшим человеком. Он никогда не обижал ни людей, ни животных. Он не носил душевной обиды даже на людей, причинивших ему зло, хотя таких людей фактически и не было. Все колхозники его уважали и любили за его доброту, порядочность, исключительную честность, невозмутимость, постоянное спокойствие, безупречную работу, которой отдавался до фанатизма, делая много того, что не входило в его обязанности.
Ему казалось, что конюхи колхоза постоянно обижают и недокармливают его лошадей. Вместо того чтобы после изнурительной дневной работы хорошо отдохнуть в домашнем тепле, он, поужинав, уезжал ночевать с лошадьми в поле, там их кормил, поил от пуза. Его лошади были всегда упитанные, отвечали любовью на его любовь.
Мы, дети, очень редко его видели, поскольку он приезжал с работы так поздно, что мы уже спали, и уезжал на работу чуть свет – до петухов.
Никогда в жизни не курил и не пробовал алкогольных напитков. Страстной любовью любил нас, детей, и жену. Его слабостями были основательная безграмотность и неумение ни плотничать, ни сапожничать. Во времена его молодости всю эту работу выполнял его отец Алексей, который сам делал брички, сани, ходки и колеса к ним, шил сбрую для лошадей. Почему он не научил этому делу своего сына, для меня осталось загадкой. По своей чрезмерной честности, доброте, стеснительности, вере в непорочность всех людей он не умел ни ловчить, ни халтурить, ни законным путем что-либо достать для семьи, ни «пробить» что-либо, ни пойти на нарушение закона, скажем, выделить шкуру животного для пошива обуви себе, семье, в чем все мы очень нуждались, так как в магазинах ничего этого не было, да и денег не было на такие покупки.
Эта его слабость – честность – отрицательно сказывалась на семейном благополучии. Его круглогодичная фанатическая работа в колхозе решительно ничего для семьи не давала: ни хлеба, ни денег. Крепостная работа на барщине. В колхозе он был ударником труда, вырабатывал за год трудодней больше всех колхозников – и что от этого толку! Трудодни есть не будешь, обуви из них не сошьешь. Работа в то время была обесценена на все 100%! Все уходило государству.
Поэтому без слов и скандалов эти мужские функции брала на себя наша бойкая, вездесущая, практичная, деловая и пробивная мать. То, что не мог сделать отец, – подшить валенки, починить обувь, сделать топорище к топору, лавку, стол, стайку для скота, – с ранних лет я взял на себя и делал эту всю работу добротно.
Не было чем подшить валенки отцу – я плел из тонких веревок подошву и этим подшивал ему валенки. Ничего решительно не было ни у нас, ни у родителей. Отец в жгучие морозы, 40 градусов и ниже, целыми сутками работал на морозе в фуфайчонке и изношенных до невозможности валенках. Ни худенькой шубенки, ни тулупчика у него не было. Его смиренность, стеснительность в самые голодные предвоенные годы дорого обходились нашей семье.
Вот один такой случай. Отец готовился обозом ехать в город Томск с колхозным имуществом. Мама посадила всех нас на голодный паек, ограничив в молочных продуктах, и к его отъезду подкопила восемь килограммов топленого масла, еще закололи свинку килограммов на 50. В Томске отец должен был все это продать и купить мешок муки. Хлеба не было, и крестьяне питались только овощами. Друзья отца помогли продать его товар и купили мешок муки.
Зная мое пристрастие к рисованию, он купил мне карандаши, бумагу и палитру акварельных красок. Возвращаясь из Томска домой, отец подозревал одного из членов обоза в том, что он нечист на руку, и всеми средствами оберегал весь этот столь ценный груз. Днями ехали, а ночами отец на страшном морозе находился при лошадях с поклажей. Три мучительные ночи он охранял драгоценный груз.
Недоедание, нервотрепка, бессонные дни и ночи подорвали силы отца. Оставался последний перегон, последняя ночь. Забрезжил рассвет, утренний мороз усилился до 42 градусов, пробирая отца до самых внутренностей; окоченели ноги в рваных валенках. Терпеть такой мороз – значит замерзнуть. Он вынужден был пойти в заезжий дом обогреться, отогреть ноги, подсушить портянки, а потом вернулся к своим саням с грузом. Отец торопился, так как его сердце чувствовало, что произойдет страшная беда. Он обулся, почти бегом выскочил из избы и направился к своим саням, в которых солома была вздыблена и разбросана вокруг. Он судорожно пытался нашарить мешок муки, который бесследно исчез: пока отец грел ноги и сушил портянки, муку украли. Вор караулил отца и, как только тот на несколько минут отлучился, совершил свое гнусное дело.
Я представляю состояние отца после всего случившегося. Как только у него сердце не разорвалось в клочья! Как он не потерял сознание и не замерз в эту утреннюю столь жестокую стужу! Как только у него хватило сил, воли уберечь себя от петли! Понять истинное состояние человека после такой беды может только тот, кто сам пережил подобное. Отец знал, кто его обокрал: Петр Харченко, человек распущенный, отпетый негодяй, вороватый, способный ради денег даже убить. Знать – одно, а суметь вытрясти украденное – другое дело. Отец был физически гораздо сильнее этого подонка, мог бы раздавить его, как клопа, но отцовский характер не позволил этого сделать. Стеснительность не разрешила ему даже намекнуть вору на его преступление, пристыдить его, заявить в милицию. Отец всю вину возложил на свои голову и плечи. Так поросенок и масло уплыли ни за понюх табака.
Мать, зная честность отца, его способность ночами, днями не спать, когда это нужно, к этому несчастью отнеслась довольно терпимо. Лишь спустя несколько месяцев она подкараулила Петра Харченко и в кровь изодрала ему морду да хорошенько отдубасила приготовленным дрыном, и он не сопротивлялся, однако клялся в невиновности.
Одно лишь мать сказала отцу в упрек: «Сергей, с твоим характером надо жить среди ангелов, а не воров».
Когда все это несколько улеглось, отец выложил привезенные мне подарки: карандаши, тетради, краски. Я тут же позабыл про муку́, голод и от радости готов был взлететь в небо и порхать. Этот драгоценнейший подарок лишил меня ночного сна. Ночью я многократно доставал его, любовался им, ощущал приятный специфический запах простых карандашей, тетрадей, красок.
С первых дней семейной жизни, через всю свою короткую жизнь отец пронес любовь к моей матери достойно и непогрешимо преданно. Он эту любовь унес с собой в потусторонний мир. При такой взаимной кристально чистой любви, преданности друг другу, детям, в семье не было поводов для разногласий, скандалов, грубости. Безумной любовью отец любил и нас, детей. При любых горестных обстоятельствах он внешне был добродушным, приятным человеком, свои неприятности переживал внутренне. Он очень мало говорил, но ой как много делал. Совершенно неграмотный человек, редко вступающий в разговор с людьми, он очень много знал интересных сказок, которые по нашей просьбе рассказывал, пока мы полностью не засыпали.
Отец знал много песен и любил петь. Голос у него был приятный, нежный. Пел он всегда без посторонних, при нас, детях, и матери, но больше всего в одиночестве. Физически он был ловок и силен.
Коррида
Борьба шла не на жизнь, а на смерть! Сидя на городьбе, я оказался в роли наблюдателя страшной корриды, борьбы невооруженного человека с чудовищной силы и размеров животным. Мой неимоверной отваги отец, изловчившись, увернулся от первого могучего удара быка, отпрыгнув в сторону. Как только потерявший скорость бычище, развернувшись, вновь нацелил свой удар на отца, он успел схватить быка за огромные, острые, толстые рога, вначале остановил его напор, а потом, мобилизовав все свои силы и возможности, начал резко закручивать голову быка в сторону и вниз. Бык, очевидно, не ожидал этого и не успел своевременно напрячь мышцы, чтобы не дать отцу возможности сворачивать ему шею. Когда шея быка была свернута уже наполовину, из-за страшной боли он потерял способность сопротивляться. Страшная боль в шейных позвонках поневоле заставила быка расслабить мышцы шеи и уменьшить сопротивление. Отец левой рукой молниеносно перехватил быка за кольцо в ноздрях и еще сильнее закрутил ему шею, вызвав тем самым еще большую боль, особенно в ноздрях, которые до крови разодрал кольцом.
Бычище такой боли не выдержал и сначала упал на колени передних ног, а потом и вовсе повалился набок. Мощным напряжением мышц отец удерживал быка в лежачем положении, но силы его иссякали. Я, ребенок, не мог ему помочь.
Я со страшной силой орал, призывая людей на помощь. На мой крик прибежали крестьяне, скотники и помогли отцу скрутить быка, водворить его в свое стойло и посадить на цепь. Вначале крестьяне не поверили, что человек мог справиться с быком один на один и притом голыми руками. Стали искать лом, дрын, которым отец оглушил быка, но ничего подобного так и не нашли. Покачав от удивления головами, похлопав отца по плечу, крестьяне разошлись по домам. Когда после труднейшего поединка отец выпрямился, он показался мне исполином. Весь мокрый от пота, он стоял некоторое время, думая о случившемся, о великой победе своей силы и своего разума. Руки его от перенапряжения все еще дрожали. В этой, казалось бы, неравной его борьбе с животным победили разум, самообладание, воля и мужество, ловкость и быстрота действия, необыкновенная сила человека! Человек доказал, что при его собранности, отваге, незаурядной воле, он способен совершать чудеса в сложнейших, труднейших обстоятельствах. Правильно сказано: «Человек не рождается героем, не становится по должности. Его выбирает время испытаний».
Легенда об этом поединке быстро распространилась по всей деревне и даже за ее пределами. Отец, пришедший в себя, обнял меня за плечи и сказал спокойно: «Сынок, пошли домой».
Кроме огромной физической силы, отец отлично владел приемами плавания, плавал очень легко и красиво. Он очень долго мог находиться под водой, переныривал озеро шириной в 60 метров. В течение своей жизни он спас двенадцать утопающих, вытащил с большой глубины четырех утопленников.
Клан Швыдковых
В полном разгаре страда деревенская. Рис. Н. С. Швыдкова
Пшеницу днями жали серпами, вязали в снопы, которые сушили и ночами возили домой, в крытые риги, где собирали в большие скирды, а потом поздней осенью и зимой молотили зерно цепами.
Лен, коноплю дергали руками, замачивали в воде, после сушили на полянах, мяли на мялках и получали кудель – волокно, из которого зимой пряли нитки и на деревянных самодельных станках ткали из них холст для пошива одежды и белья. Из семян подсолнуха на маслобойке делали постное масло. Из зерна проса изготавливали пшено. Арбузы и дыни съедали свежими. Пшеницу убирали выспевшую, в снопах она доходила до нужной кондиции, высыхала, и из пшеницы получалась первоклассная мука, а из муки пекли хлеб, который нам теперь и во сне не снится.
Весной, летом и осенью крестьяне работали от темна и до темна, а в страду прихватывали и ночи. Физический труд крестьян был круглогодичным, очень тяжелым и изнурительным. Они не имели ни выходных, ни отпусков. Самое тяжелое время для крестьянина была страда – от слова страдать. Н. А. Некрасов с исключительной точностью и знанием описывает страду крестьянина в своем стихотворении «В полном разгаре страда деревенская…»
В полном разгаре страда деревенская…
Доля ты! – русская долюшка женская!
Вряд ли труднее сыскать.
Не мудрено, что ты вянешь до времени,
Всевыносящего русского племени
Многострадальная мать!
Зной нестерпимый: равнина безлесная,
Нивы, покосы да ширь поднебесная –
Солнце нещадно палит.
Бедная баба из сил выбивается,
Столб насекомых над ней колыхается,
Жалит, щекочет, жужжит!
Приподнимая косулю тяжелую,
Баба порезала ноженьку голую –
Некогда кровь унимать!
Слышится крик у соседней полосыньки,
Баба туда – растрепалися косыньки, –
Надо ребенка качать!
Что же ты стала над ним в отупении?
Пой ему песню о вечном терпении,
Пой, терпеливая мать!..
Слезы ли, пот ли у ней над ресницею,
Право, сказать мудрено.
В жбан этот, заткнутый грязной тряпицею,
Канут они – всё равно!
Вот она губы свои опаленные
Жадно подносит к краям…
Вкусны ли, милая, слезы соленые
С кислым кваском пополам?
Да, именно так работали наши деды, отцы, матери. В поте лица добывали они хлебушко-батюшку, цену которого мы, современники, не знаем и целыми булками отправляем его в отбросы. Чтобы понять, прочувствовать этот тяжелый труд крестьянина, нашей современной молодежи надо хотя бы один денек поработать рядом с тем крестьянином и выполнить ту работу, которую делал он. Вашей энергии, ваших физических сил, выносливости хватило бы лишь на полтора-два часа, а они с такой интенсивностью работали круглый год и без выходных.
Крестьяне были терпеливые и неимоверно выносливые. Сегодняшние молодые люди совершенно разболтались, разленились. Они абсолютно не готовы к трудовой жизни в деревне. Физического труда боятся как черт ладана. Их интересует праздное времяпрепровождение, красивая иностранная одежда и хорошая жратва. Их интересует вечный покой (обломовщина) и сногсшибательные развлечения; их не касается, как растет все, что они пожирают; каким трудом и потом оно добывается.
Наши родители работали и питались одной коммуной с другими нашими родственниками, но жили раздельно, каждый в своем доме. Излишки хлеба, мяса, овощей они за деньги сдавали государству и продавали на базаре. Все денежные средства делили между собой. Когда в нашей семье появился четвертый ребенок – Мария, отец с дедом построили новый большой дом. Его крыша была сделана не из одной соломы, как у большинства соседних домов, а из глины с соломой. В возрасте четырех лет я любил зимой проводить время на улице и увлекался катанием на деревянных коньках и лотке, сделанных дедушкой Алексеем. Коньки мои были лучше, чем у всех моих сверстников, так как снизу были подбиты железом и катили с горы дальше всех. О лотке современные деревенские дети даже понятия не имеют. Он делался из полужидкого коровяка. Он вылепливался в виде таза с углублением и ровным дном. Потом на морозе замораживался и обильно поливался водой – намораживался гладкий лед, который обеспечивал лотку отличное скольжение и по ледяной, укатанной, и по мягкой горе. Мы на нем катались с горы и возили грузы. Он употреблялся вместо санок, перед которыми имел значительное преимущество: никогда не перевертывался, не врезался в снег и катил во много раз лучше, был прост в изготовлении. Лоток значительно тяжелее санок, потаскать его в гору раз 40–50 – вот тебе и отличное физическое развитие! Лоток выглядел, как калач с дном. Садились в углубление, вытягивали ноги вперед, напарник руками ударял по твоим ногам и ты вращался с большой скоростью, как космонавт. Главный недостаток его в том, что весной при потеплении он тает и превращается в лепешку. Подобие таких вращающихся лотков можно было бы использовать для тренировки вестибулярного аппарата летчиков и космонавтов.
Проанализировав трудовую деятельность крестьянина семейной коммуны по суждениям и понятиям тех времен, можно сказать: крестьяне полностью удовлетворяли свои насущные потребности. Они до ссылки ели хлеба досыта; кроме как в пост, питались высококачественным мясом разных животных и птицы; сами изготавливали белье и одежду. Они ткали холст из пряжи собственного производства, ткали сукно из шерсти; из шерсти овец катали валенки; из кожи животных шили обувь.
Такова была обычная трудовая жизнь на селе, и крестьяне считали, что живут зажиточно. Никаких пьянок в коммуне не было, так как все три брата не употребляли спиртных напитков даже в религиозные праздники. Вот эта серенькая, бедная, беспросветная жизнь крестьянина стоила для него слишком дорого, ее стоимость определялась его круглогодичным трудом без выходных, праздников, отпусков, с огромной затратой физических и умственных сил. Железная машина и та имеет моральный и материальный износ и нуждается в остановке для профилактического ремонта, смазки. Они же были люди и, как все люди, должны были иметь отдых, культурный досуг и лечение. Какую неимоверную физическую выносливость нужно было иметь, чтобы в страду работать сутками – день и ночь!
Такой жизни не позавидуешь, а современные молодые люди в подобных условиях просто-напросто не выдержат недели, даже дня. Они лучше с голоду подохнут, чем согласятся на такой труд. Н. А. Некрасов в своем стихотворении «Тройка» так оценил труд и жизнь крестьян:
От работы и черной и трудной
Отцветешь, не успевши расцвесть,
Погрузишься ты в сон непробудный,
Будешь нянчить, работать и есть.
И в лице твоем, полном движенья,
Полном жизни, – появится вдруг
Выраженье тупого терпенья
И бессмысленный, вечный испуг.
И схоронят в сырую могилу,
Как пройдешь ты тяжелый свой путь,
Бесполезно угасшую силу
И ничем не согретую грудь.
В эти сытые, беззаботные годы, когда мне было четыре-пять лет, мне показал приемы рисования талантливый сапожник, одаренный природой художник-самоучка. Он по найму шил в нашем доме для семьи обувь. Однажды на куске серой бумаги он нарисовал мне лошадь на полном скаку. Рисунок был сделан быстро, талантливо. Этот рисунок меня ошеломил своей правдивостью и красотой. Его я долго хранил как самый дорогой для меня подарок. Из обрезков кожи сапожник ножом мне вырезал много различных животных, птиц. Видимо, он разбудил во мне затаенного чертика – пристрастие к рисованию. Так как никто в доме в школе не учился, то не было в семье ни бумаги, ни карандашей. На мое увлечение родители не обратили никакого внимания, и я рисовал чем попало и на чем попало: на досках, на полу, на щепках, на спинке кровати и даже на гребне матери, на котором она пряла пряжу. Этот рисунок сохранился с того далекого раннего детства до сегодняшних дней. Гребень хранится у сестры Дуси. Любил я рисовать лошадей, и они у меня получались довольно хорошо. Почему лошадей? Потому что я рос в крестьянской семье рядом с этими работягами – лошадями. Даже верхом ездил на них, знал их форму, повадки.
По какой-то случайности к нам в дом попал букварь, и сапожник с матерью познакомили меня с азбукой. Азбуку освоил я быстро и начал делать попытки читать. Постепенно стал читать по слогам, а потом и бегло.
Задолго до школы я уже хорошо читал и решал примеры и простенькие задачи. Когда все это я освоил, меня обуяла страсть учиться в школе. Это было в разгар зимы. Я слезно упрашивал мать устроить меня в школу. Моя настырность победила. Мать не выдержала моего натиска, запрягла в сани лошадь и повезла меня в школу, которая располагалась далековато от нашего дома – в двух-трех километрах. Молоденькая, красивая учительница, дочь попа, встретила нас ласково и приветливо. Мама рассказала ей о моей страсти к учебе. И когда учительница узнала, что мне не исполнилось еще и шести лет, она сказала: «Рановато по возрасту, но пусть учится». Она завела меня в класс, познакомила с ребятами, усадила за парту, дала тетрадь и карандаш. Учился я охотно и радостно, но моя учеба в школе длилась всего один месяц.
По воле Сталина в 1930–1931 годах началась массовая, быстротечная коллективизация крестьян и массовые гонения на крестьян-кулаков, а под этим лозунгом – и на крестьян-середняков. От них решили полностью освободиться, загнать туда, куда Макар телят не гонял.
1930–1931 годы. Разгром кулаков и середняков
В целях быстрой ликвидации продовольственного кризиса в стране, отступая от ленинских принципов, Сталин захотел в кратчайший срок сделать сельское хозяйство в стране социалистическим через создание коллективных кооперативных хозяйств – колхозов – и совхозов. Он решил в два-три года грубым насилием объединить всех крестьян в колхозы, которые будут работать под прямым контролем и управлением партийных органов государства, по их указаниям и планам; сделать, чтобы сельский труженик непосредственно поставлял сельскохозяйственную продукцию стране.
Сама по себе идея правильная, но нужна была постепенность, глубокая разъяснительная работа на селе, воспитание сознания крестьянина, чтобы он понимал необходимость этого мероприятия.
Вступление крестьянства в колхозы должно было быть осознанным и добровольным. Для доказательства превосходства колхозов над частным сектором нужно было вначале сделать показательные колхозы, где бы крестьяне воочию убедились в правильности такой политики.
Испокон веков крестьянство занималось сельским хозяйством частным образом. Крестьянин имел свой надел земли, сельскохозяйственный инвентарь, лошадь и другой скот – все это было личное хозяйство его семьи. Он сам все покупал, обрабатывал землю, кормил себя и государство. Это были корни жизни сельского труженика. Вдруг без всякой подготовки, под дулами пистолетов крестьянин должен был идти в неизвестность. Все свое отдай, а что от этого получишь? Враги народа, ко всему этому, подлили масла в огонь, распространив слухи, что, кроме наделов земли, лошадей крестьянин должен будет пожертвовать в колхоз весь скот, птицу, огороды и питаться все будут в общественных столовых, что в колхозе и жены у крестьян будут общие, семьи как таковые распадутся. Это даже не то что насторожило – это взбесило крестьян. Другими словами, по всей стране шла ломка всей психологии сельского труженика. Крестьяне не без оснований бунтовали, отказывались вступать в колхозы. Их насиловали, запугивали, им приписывали политическую неблагонадежность, угрожали арестами, тюрьмами. В стране творились страшные вещи, вроде Варфоломеевской ночи или крещения Руси.
Чтобы подавить сопротивление бедняков, Сталин, правительство приняли решение провести в селах раскулачивание с конфискацией всего имущества, пахотных земель у «кулаков» и выселить их из деревень в далекую, необжитую северную Сибирь, в края болот и непроходимой тайги. Под видом кулаков раскулачили и главных поставщиков сельскохозяйственной продукции – середняков.
Под раскулачивание попали настоящие труженики, ни в чем не повинные люди. Сельская беднота дрогнула. С испугом и недоверием бедняки все же стали вступать в колхозы. Им нечего было терять, кроме своих цепей. Конечно же, были настоящие кулаки, которые имели огромные наделы пашенной земли, сельскохозяйственные машины (сенокосилки, молотилки), мельницы, маслобойки, наемных работников. В связи с этим у них были огромные денежные прибыли. Страшась лишиться всех этих благ, возможно, такие люди и вредили процессу коллективизации, может быть, и организовывали заговоры против коммунистов, комсомольцев, вплоть до убийства. Преступников на селе были единицы. Их нужно было судить, посадить в тюрьму, конфисковать имущество, но семьи не трогать, оставить им все необходимое в размере прожиточного минимума. Допускаю даже крайнюю меру – раскулачивание с высылкой. Но нельзя было трогать середняков.
Беда-то в том, что махровые кулаки были людьми деловыми, грамотными, с большими связями, которые задолго до раскулачивания прознали про это, распродали всё и разбежались по разным городам страны. Ищи ветра в поле. Нужные люди сделали им паспорта и все необходимые документы. Они ушли в подполье, в тихую, беззаботную жизнь. Кто пограмотнее, побоевитее – прилично устроились, получили хорошие должности в городе, а остальные стали ковать денежку другим путем. Купили чистопородных коров, которые давали по 30–35 литров молока в день, и торговали на базаре молочными продуктами – маслом, сметаной, творогом, ряженкой и т. д., зарабатывая на этом мешки денег. Основная часть таких кулаков увернулись от раскулачивания, ссылки.
Очень пострадал измученный тяжелой работой, забитый, малограмотный, а часто и безграмотный крестьянин-середняк, живший мало-мальски лучше бедняков. Именно эти истинные труженики и попали под раскулачивание. Вот в чем основная ошибка, допущенная сталинизмом, даже не ошибка, а вредительство. Никакой агитации против колхозов они не вели, у них на это не хватало ума и времени, никаким вредительством не занимались. Они вкалывали на полях день и ночь и кормили хлебом государство сколько могли. Запуганные, они готовы были вступить в колхоз, но их не принимали, как частников, имеющих излишнюю частную собственность.
Я непосредственный свидетель этого страшного процесса репрессий. В нашей деревне он проходил следующим образом.
Моим родителям и всей состоявшей из родственников коммуне предложили выплатить довольно большой налог. Они продали в городе Рубцовске двух лошадей, овец и уплатили налог. Через несколько дней наши семьи обложили повторным, более жестоким налогом. Продали почти весь оставшийся скот, муку и самым честным образом налог выплатили, без возражений и возмущения. Сельский совет преподнес третье обложение налогом, но платить его было не из чего. Осталось только необходимое, чтобы обеспечить прожиточный минимум. От уплаты третьего налога семья категорически отказалась. Сельский совет собрал сходку и всех середняков, отказавшихся платить налог, за игнорирование требований Советской власти объявил врагами народа – кулаками, подлежащими раскулачиванию с конфискацией всего имущества и высылкой из села.
Уплати и третий налог, они преподнесли бы четвертый и так далее. Им, властям, нужны были какие-то обоснования для раскулачивания. Такое было указание сверху. Под конфискацию имущества и высылку попала наша семья и другие родственники, члены нашего трудового клана. Все сельчане знали, что это незаконно, несправедливо, но даже сочувствовать боялись: как бы самим не попасть за это в репрессированные.
Раскулачили всех середняков села, остались и записались в колхоз после этой эпопеи лишь одни бедняки. Колхоз был организован на землях и тягловой силе середняков. Что представляла собой почти вся эта беднота? Самые настоящие лодыри, теперь таких называют бичами. Но осталась и часть порядочных семей – переселенцы с Украины, как отец моей матери Григоренко, которые не успели подняться до нормального уровня жизни середняков.
На третий день после сходки сельского совета началось по селу настоящее мародерство. Стонала и ревела почти вся деревня.
Как проходила конфискация?
В февральские дни к нам прибыла комиссия из молодых людей – комсомольцев, возглавлял которую член сельского совета. Началась опись и конфискация всего имущества. Конфисковали всех оставшихся животных, вплоть до птицы, корм, всю до зернышка пшеницу, муку, туши забитых животных, жиры, всю упряжь, телеги, сани, ходки, все овощи, заготовленные на зиму. Опустошили двор до ниточки.
Покончив с надворным имуществом, начали конфискацию домашней утвари. Из одежды в нашей семье ничего лишнего не было, было лишь то почти, что надето на нас. Посуду тогда крестьянство имело лишь самую простую, мебель – тоже. Конфисковали одну перину и две подушки. Попросили мать открыть сундук, на что она резко и довольно грубо ответила: «Извольте открыть сами – ломайте замок или забирайте его вместе с оставшимся тряпьем». Потом мать все же отдала ключ. Открыв сундук, они там ничего лишнего не нашли. Изъяли лишь 15 метров вытканного мамой в эту зиму холста, еще не отбеленного. Одна из комсомолок на дне сундука обнаружила красивый цветной типографский портрет царицы Елизаветы. Она обратилась к председателю комиссии со словами: «Смотрите, что хранят». Портрет этот на наших глазах порвали со словами: «Все еще цари у вас в почете!»
Когда конфискация и домашнего имущества была закончена, мать обратилась к председателю комиссии: «А теперь что, прикажете раздеваться догола или только до нижнего белья?» Он ответил: «Успокойтесь, многоуважаемая, в этом нет необходимости. А вот временно пережить квартиру подыщите, так как дом и все надворные постройки тоже конфискуются». После этих слов он вышел на улицу. Одна девушка, из состава комиссии, полезла в подполье, вытащила оттуда небольшую корзину яиц и казан с топленым овечьим жиром. Вот тут-то тормоза у мамы сорвались. Она, не помня себя, кинулась к этой девушке с кулаками, крича: «Оставь яйца и котел, проститутка, а то сейчас им размозжу твою голову!» Девушка бросила все и пулей вылетела на улицу. Отец все это ограбление переживал внешне спокойно. Мама была в состоянии нервного срыва. Она в слезах, плача и дрожа, кинулась в постель, ее колотило, как при малярии. Отец как мог успокаивал её. В конечном итоге отца пригласили на улицу и спросили: «Товарищ Швыдков, вашей семье есть где пожить месяц, два?» «У тестя есть временно», – ответил отец. «Это совсем хорошо, – сказал председатель комиссии. – Да! Мы оставляем вам одну лошадь на ваш выбор». «На погибель. Чем я ее кормить буду, когда весь корм конфискуется?» «На три месяца фуража мы с конем оставляем». Отец попросил оставить гнедую.
Всё конфискованное: скот, птицу, зерно, муку, мясо, барахлишко они погрузили на повозки и увезли.
Конфискация шла одновременно по всей деревне. Повсюду раздавались стоны, крики, рев скота. Опустошили семьи основательно. Все произошло так неожиданно и быстро, что родители даже не успели увезти запас продуктов к отцу моей матери. Это была не конфискация чего-то наворованного, присвоенного результата чужого труда, а разграбление нажитого честным личным трудом, потом, кровью крестьянина. Чтобы представить состояние моих родителей после всего случившегося, нужно любому из нас поставить себя на их место. Казалось бы, только фашисты в Великую Отечественную войну могли позволить себе такие злодеяния, но в данном случае грабили свои: россияне, земляки, односельчане. В 1930 году Сталин заявил, что труд в СССР есть дело чести, славы, доблести и геройства. Впоследствии, в 1936 году, в Конституции СССР было записано, что личная собственность граждан СССР охраняется законом.
Меня восхищает терпение и спокойствие сельских тружеников, их железные нервы, уравновешенность психики. Насколько неприхотлив, терпелив крестьянин! Фактически крестьянин-середняк после конфискации остался с детьми в зиму без средств на существование, самым настоящим нищим. Понять это может тот, кто сам пережил когда-то подобное, но не мы, сытые и избалованные жизнью люди.
Это нам сейчас много надо: пожрать от пуза, и не что попало; разодеться во все импортное; обставить квартиру импортной мебелью, заплатив баснословную цену; культурно, с шиком отдохнуть, развлечься; даже до магазина прокатиться на собственной «Волге», «Жигулях» с 80 лошадиными силами да найти тепленькое местечко, где можно ничего не делать и лопатой грести государственную денежку. Такие Кунаевы и в те времена были. По сравнению с вами раскулаченный, лишенный своего нищенского скарба крестьянин был нищим. Их также называли лишенцами. Люди, лишённые всех человеческих прав на существование.
После конфискации всего имущества и построек мы переехали жить в холодную времянку отца моей матери. Родители и пять детей ютились в халупе два с половиной на три с половиной метра. Питались с кухни родителей матери. Правильно писал Н. А. Некрасов:
… Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
В результате глупости и вредительства сломали хребты у самых верных, преданных работяг. Наш новый дом, все постройки сломали и увезли в организованную корейцами коммуну. Усадьба с вишневым садом осиротела, заросла бурьяном и репейником. Богатый вишневый сад оставшиеся селяне вырубили на отопление изб. Издевательство над крестьянами-середняками, их третирование, разорение на этом не кончились. Самое страшное их ждало впереди.
Арестовали всех репрессированных мужчин. Их посадили в тюрьму в Рубцовске, осиротив обескровленные и голодные их семьи.
Оставшиеся без мужчин семьи, их жён с малолетними детьми, немощными стариками в первых числах марта обозом, на маломощных лошаденках, в сопровождении милиционеров выдворили из своих родных мест и направили на поселение далеко на север, в дикий край непроходимых болот и тайги. Весь этот путь в нечеловеческих зимних условиях составлял 850–900 километров по следующему маршруту: село Веселоярск Алтайского края, город Томск, село Большая Галка. Теперь местность, куда нас сослали, входит в Бакчарский район Томской области. Фактически там не было никаких районов и ни единого населенного пункта. Названия поселкам давались по наименованию рек, озер и так далее. Создали эти районы, поселки переселенцы. От города Томска 310 километров до конечного пункта – поселения, по пути не было ни дорог, ни населенных пунктов, ни магазинов. Был проводник и охрана, сопровождающая обоз. Заслали на край света! В моих глазах до сих пор сохранилась эта страшная картина раскулачивания, ограбления крестьян и сам процесс выселения. До сих пор помню, как по всему селу стоял страшный стон, плач и рев малых детей. Люди понимали, что многих там ждет смерть. «Сойдёшь поневоле с ума, возврата оттуда уж нету». Ужасающий гул стоял по всему селу, казалось, что стонала и сама земля; выли собаки. Ужасная картина, достойная кисти художника. Такая беда постигла ни в чем не повинных крестьян, в том числе моих родителей и меня, в те далекие, но памятные 1930–1931 годы по вине нашего светоча Сталина и преданных ему холуёв.
Мама, чтобы облегчить свою непосильную нагрузку, решила оставить маленьких детей Дусю и Машу (четырех и двух лет) на попечение и воспитание своих отца и брата. Можно представить себе психологическое состояние моей мамы при расставании с детьми. Надеялась ли она увидеть их снова? Конечно, нет! Милиционер, сопровождающий наш обоз, был знаком моей матери и к нашей семье относился доброжелательно. Если все мы ехали вслепую, не зная куда и зачем, то он знал, куда нас везут и что нас ждет впереди. Он беспрепятственно позволил моей маме оставить часть малолетних детей, разрешил нам ехать на поселение на нашей лошади и наших санях, подсказал взять с собой побольше одежды, продуктов, фуража для лошади, домашнего сельхозинвентаря (вилы, лопату, пилу, косу, топоры), необходимую посуду, побольше соли, спичек и овощных семян. Но что можно увезти на одной лошади, хотя она у нас была самая сильная и выносливая?
В Рубцовске мужчины, выпущенные из тюрьмы, присоединились к своим едущим на поселение семьям. По возвращении к нам отца нашей радости не было границ. Самое страшное было то, что переселенцы около полутора месяцев не имели теплого ночлега, не могли ни умыться, ни помыться, ни поесть в тепле. Все происходило в студеную зиму под открытым небом, «на лоне природы». Спали на улице, пищу готовили на костре, кушали у костров, стирали пеленки снеговой водой, сушили их на кострах, мать на морозе кормила грудью младенца.
От Томска до места поселения обоз двигался по диким, необжитым местам, на пути ни сел, ни магазинов не было. Да такую массу любое, даже самое большое село разместить не смогло бы. Страшнее ничего нельзя было придумать. Многие старики и маленькие дети умерли, не доехав до места назначения. Их могилы остались безвестными даже для самых близких – умерших хоронили в болоте, без гробов и крестов. «На братских могилах не ставят крестов…» Героический подвиг этих крестьян, особенно женщин, заслуживает особенного внимания. Непосредственная, постоянная связь крестьян-сибиряков с изменчивой местной природой выработала в них мужество, отвагу, сверхвыносливость в любых экстремальных условиях.
Люди другого племени, покроя костьми бы легли на этой трассе мужества. Мы, бестолковые дети, ко всему этому относилось равнодушно. Нам со Стюрой даже было весело бежать за обозом, ночевать на морозе, питаться у костра, а самое главное, нас радовали грядущие перемены. Нам казалось, что едем мы в самое счастливое и светлое будущее. Таких светлых, счастливых, но несбыточных надежд не пожелал бы я теперь и своему врагу.
Сибирские крестьяне, необычайно выносливые, терпеливые, неприхотливые, сильные и смелые, мужественные и волевые люди, ловкие, сообразительные и умные, смогли преодолеть, выдержать, устоять, не сломаться от таких нечеловеческих мук и испытаний и выйти из этого победителями. Они победили себя, свои судьбы. Именно такие люди разгромили фашистских захватчиков, отстояли матушку-Русь от фашистского ига.
Перед тем как переселенцев отправили в ссылку, видимо, тщательным образом поработала геологическая разведка из Томска. Геологи нашли среди болот громадный остров плодородной земли, заросший непроходимой смешанной тайгой. На этом острове, в пяти огромных районах, и были расселены ссыльные крестьяне. Убежать оттуда было невозможно, вокруг этого острова 300 километров болот.
К приезду ссыльных были подготовлены два огромных барака, похуже Петровской тюрьмы для декабристов за Байкалом. Бараки не имели окон, вентиляции, отопительной системы. Люди семьями размещались вповалку – семья к семье на трехъярусных нарах. Ни умыться, ни помыться в бараке возможности не было. Все это делалось на улице. Пищу готовили на кострах. Бани, магазина не было. Почта не работала, переписка была запрещена. В бараках стояло страшное зловоние, духота, холод. Медицинского персонала не было вообще. От огромной скученности такой массы людей, холода, голода, сквозняков, грязи, антисанитарии, а также весенней оттепели в бараках началась эпидемия неизвестной крестьянам болезни. Ссыльные заражались друг от друга, началась массовая гибель людей. Первыми вымирали пережившие дорогу старики и малолетние дети. Ежедневно хоронили по 20–25 человек из барака. В нашей семье умер мой братишка – младенец Петр. Пиломатериала не было, поэтому хоронили без гробов, как в братских могилах, в лучшем случае хоронили в долбленках – корытах из дерева. Могилы этих жертв остались безызвестными, так как на кладбище не разрешали ставить крестов; чаще хоронили в общие братские могилы. В бараке денно и нощно стояли стоны, плач, крики, рыдания, ругань.
Спасение было одно – бежать из барака, от очага заразы, и как можно дальше. Наши родители и другие родственники первыми покинули барак и, пока строили землянки, ночевали под открытым небом у костров.
Землянку построили на своей усадьбе. В землянке мама сварганила из глины печурку, которая надежно обогревала нас и позволяла готовить пищу. Но чаще всего пищу готовили на улице, на костре. Наконец мама смыла с нас со Стюрой двухмесячную грязь. Накипятила воды и вымыла нас, и сами с отцом вымылись. В землянке мы спали на нарах. Нам, детям, жить в землянке очень нравилось.
По нашему примеру начали строить на своих участках землянки все остальные крестьяне. В три недели барак опустел.
В ней было тепло, уютно, в печурке потрескивали сухие кедровые дрова, гудел огонь, приятно обогревая нас, бросая красные отблески на стены землянки и наши лица. На душе было приятно и радостно, особенно тогда, когда вечерами отец рассказывал нам сказки. Поздно ночью можно было слышать плач мамы. Она страшно переживала за оставленных сестренок наших, а писем не было, переписка была запрещена. Для полного домашнего уюта не хватало самого малого – продуктов питания. Любым путем нужно было дотянуть до осени, до своего урожая. Наши семьи начали вести раскорчевку огородов.
На месте поселения – каторге, кроме комендатуры, ничего не было. Если у кого и сохранились деньги, даже золотые вещички, на них ничего невозможно было купить, даже предметов первой необходимости: мыла, соли, спичек, сельскохозяйственного инвентаря, продуктов питания. И с деньгами люди умирали от голода.
Первое жильё в ссылке – землянка. Рис. Н. С. Швыдкова
Единственным источником, где можно было приобрести ничтожное количество продуктов, оказалось поселение кержаков-старообрядцев, бежавших от Советской власти в отдаленные, дикие таежные места. Они селились одной-двумя семьями, занимались охотой, рыбной ловлей, сажали овощи, сеяли немного зерновых. Это были одичавшие люди, которые к тому же считали страшным грехом напоить другого человека из своей кружки или накормить его из своей миски. А возможно, это и правильно с точки зрения гигиены. На берегу реки Галки жили три семьи кержаков. Так как моя мама отличалась особой прозорливостью, умом, то она одна из первых установила с кержаками связь для товарообмена. Пока крестьяне думали, как решить проблему голода, она успела лучшие наши вещи: тулуп, покрывало, пуховую шаль, полушубок обменять у кержаков на овощи, пшеницу, овес. Круг своих обменных процессов мама расширила до 30 километров, ходила к другим кержакам и все, что можно было, обменяла на продукты. После на товарообмен метнулись остальные крестьяне и взвинтили страшные цены на овощи, а в дальнейшем и этого было сделать невозможно, так как запасы у кержаков были небеспредельны. Все самые ценные вещи мама променяла, но спасла семью от голода и приобрела семенной фонд: картофель, пшеницу, овес. Весна приближалась, она требовала посева и посадки. От этого зависело будущее семьи и ее благополучие.
И все-таки до нового урожая мы жили на голодном пайке, хлеба не ели вообще. Более-менее дотянули до урожая опять-таки по инициативе и совету моей матери. Она заявила мужикам: «Мужики, у нас на две семьи две лошади. Хотите сохранить семьи и дотянуть до нового урожая – нужно одну из лошадей зарезать на питание, а вторая в состоянии нас обеспечить всем необходимым. Этот вариант оказался для наших семей оптимальным. В пополнении питания мы, даже дети, в какой-то степени преуспели. Весной нам удалось собрать два мешка падалки кедровых шишек.
Я научился плести из прутка мордушки, которыми ловил рыбу в реке. Летом ловили рыбу на самодельные крючки, а вместо поводка-лески использовали конский волос. Петлями на длинных удилищах ловили спящих на солнце в траве щук. Однажды я зацепил такую щуку, что не мог вытащить, и она меня стащила с берега в воду, вырвала из рук удилище и ушла.
Численность только нашей партии ссыльных крестьян была очень большой, а сколько их было по всей Сибири? В одном только Бакчарском районе были поселенцы, сосланные из более чем десятка крупных сел, и таких районов в этих местах образовалось пять-шесть. Какую цель преследовало наше правительство, раскулачивая и высылая крестьянина-середняка? Мне лично кажется, что целью выселения была не только быстрая социализация деревни. Воспользовавшись сталинским указанием ликвидировать кулака как класс, убрать его от крестьянства, просочившиеся в органы власти вражеские элементы решили под видом истинных, махровых кулаков раскулачить крестьян-середняков – конфисковать у них имущество и выслать в такие места, где они погибнут как мухи. Думаю, они хотели лишить молодую страну основного поставщика сельскохозяйственной продукции и тем самым создать в стране голод и анархию. А крестьян-середняков погубить, создав для них такие условия жизни, что они должны были погибнуть от голода. А если часть из них и в таких условиях выживут, то вражеские элементы имели второй вариант уничтожения истинных, надежных сельских тружеников: поднять все эти обиженные, обозленные многомиллионные толпы на мятеж. Мятеж этот воинские подразделения подавят и похоронят их в болотах Сибири. В истории страны свидетельств об этом не останется. Кто и кому сможет доказать, что враги погубили крестьянина-середняка? У них есть все основания: они уничтожили мятежников, кулаков, которые восстали против Советской власти.
Попытка спровоцировать крестьян-переселенцев на мятеж была в Чайнском районе. Врагами народа из города Томска был в эту гущу народа был заслан провокатор из бывших офицеров-белогвардейцев. Провокатор организовал небольшую кучку вооруженных ружьями кержаков, с которыми двинулся по селам ссыльных крестьян. Вначале офицер пытался внушить собранным мужикам, что правительство несправедливо поступило по отношению к ссыльным честным труженикам и что они должны за разорение их и ссылку отомстить правительству и восстать. Он хотел организовать из ссыльных огромный отряд и двинуть его на Томск. На эту провокацию крестьяне не пошли. Тогда он дал указание вооруженной группе расстрелять несогласных на мятеж крестьян. Тех крестьян, которые пытались разбегаться, начали расстреливать. Тогда брат отца, Захар Швыдков, с группой крестьян кинулись на провокаторов. В этой схватке Захару удалось кулаками сбить трех провокаторов, обезоружить их, но командир этой провокаторской группы из пистолета в упор застрелил Захара. Крестьяне группу обезвредили, скрутили, но в этой свалке погибло около тридцати человек невооруженных крестьян, включая брата отца. Провокаторы были переданы в комендатуру, и она отправила их в Томск. Большинство из смельчаков достойно, героически погибли. Посмертно участники сопротивления и их семьи были реабилитированы. Выжившие получили документы на право выезда на жительство в любое место Советского Союза, но почти никто этим правом не воспользовался.
Основная цель врагов была оголодить страну, посеять недоверие к колхозам. Страна действительно заголодала. Колхозы, созданные из бедняков, не оправдали надежд государства. Колхозники, съев все награбленное у крестьян-середняков, сами заголодали.
Высланные же на гибель крестьяне-середняки на 60–70% выжили, устояли, не сломались. Сильные и телом, и духом люди в буреломной тайге, где бродили медведи и другие дикие звери, раскорчевали земли под поля и огороды, организовали колхозы и стали на целинных плодородных землях выращивать обильные урожаи ржи, пшеницы, льна, конопли и овощей. А когда колхозы закупили скот, то они быстро выполнили и молочно-мясную программу. К 1937–1939 годам некоторые из этих колхозов стали первыми колхозами-миллионерами.
Сломленный, ограбленный, растоптанный крестьянин-сибиряк разогнулся, выпрямился во весь рост, глубоко вздохнул, развернул свои могучие плечи и произнес: «Граждане начальники, как вы нас ни разоряли, как ни грабили, как ни топтали, ни давили, как голодом ни морили, мы все-таки выжили. А теперь смотрите на нас. Вот мы какие исполины – крестьяне сибирские! Кого вы пытались погубить? Мы выжили, чтобы вы без нас не подохли с голоду. Теперь мы живем и здравствуем и снова твердо стоим на своих ногах».
Продолжим рассказ об этом потом, а сейчас поговорим о том труднейшем пути, каким пришли крестьяне к этому. Как они создали колхозы-миллионеры?
Фауна места поселения
В тайге водились медведи, лоси, лисицы, зайцы-беляки, белки, росомахи, рыси, колонки, бурундуки, ласки. Были огромные глухари, некоторые экземпляры которых достигали 12 килограммов; тетерева; рябчики; утки всех пород; куропатки; галки; вороны; синицы; воробьи; снегири; трясогузки и прочие. В реке было полно рыбы: щуки, налима, окуня, язя, пескаря, ерша и так далее. Некоторые экземпляры щук достигали 18-20 килограммов, окуни – одного килограмма. В тайге была уйма ягоды. На кустарниках в пойме реки росла малина, смородина, кислица, черемуха. Все болота были усыпаны клюквой, брусникой.
Вы спросите, как при таком богатстве лесов, болот, реки можно было голодовать. Не всё из этого богатства можно было взять. Оружие категорически было запрещено. Проволоки для капканов не было, удочек, крючков – тоже. Что возможно – брали: рыбу ловили самодельными крючками, били острогами. Крупного зверя голыми руками не возьмешь.
Ягоды готовили на зиму очень много. Малину, смородину сушили. Бруснику, клюкву морозили кадками. Этими заготовками занимались дети. Родители были заняты от зари до зари работой в колхозе. Им категорическим образом запрещалось отвлекаться от непосредственной работы. Сахара вначале не было, а затем в магазине он появился, но купить его у крестьян возможности не было из-за отсутствия денег. Поэтому варений совершенно не варили. Климат там был суровый. Зимы холодные; лето, осень дождливые; теплолюбивые растения там не росли.
Основным «богатством» тех мест были полчища гнуса, комаров, паутов, мошки разного калибра. Все это поедом съедало людей и животных. У животных выпивали кровь начисто. Находили мертвых людей, совершенно обескровленных. Люди летом одевались в толстую одежду и работали целыми днями в накомарниках. У нас дома над кроватями и койками были натянуты марлевые пологи. Корову подоить без дымокура было невозможно. Домашние животные летом и не пытались входить в лес, щипали траву по улицам деревни, а на ночь для них разводили дымокуры. Гибельное дело было на покосе. Были годы, когда гнус полностью заедал новорожденных птенцов всех пород птиц.
Подготовка земель к посадкам и посевам
С раскорчевкой поля под посев зерновых нам повезло. Отец нашел гарь, где при пожаре лес выгорел. Там раскорчевка шла легко и быстро. В наши со Стюрой функции входила раскорчевка кустарника, распиловка сваленных деревьев на дрова, сжигание кустарника и веток деревьев, а также вскапывание освободившихся полянок. Работу мы выполняли с огромной радостью и энтузиазмом. Воодушевляли нас на подвиг мысли о «светлом будущем». Мне особенно нравилось сжигание отбросов от раскорчевки. Огромный столб пламени, пышущий жаром, согревал не только наши тела, но и сердца. Все лето мы со Стюрой так пестовали свой огород, так за ним ухаживали, как мать ухаживает за новорожденным первенцем. Грядки поливали, таская воду из речки Галки, которая была на расстоянии 600 метров. Даже несмотря на ежедневное недоедание, мы, дети, не позволяли себе до уборки урожая вырвать и съесть морковку, брюкву, выкопать куст картошки. Мы упорно терпели и ждали своего счастливого времени, часа и дня уборки нашего собственного урожая. До этого летом мы питались подножным кормом: крапивой, лебедой, из которых мама готовила супы; медуницей; щавелем; грибами, а попозже – ягодой. Все это помогало нам выжить и дотянуть до своего собственного урожая.
Поздней осенью мы со Стюрой заготовили на зиму много сушеной ягоды, клюквы, брусники, кедрового ореха.
Девственные, не тронутые человеком земли мы раскорчевали и удобрили золой из сожженных отходов раскорчевки, и они на нашу радость выдали обильный урожай овощных и зерновых культур. Урожай-то земля подарила отличный, но семян было недостаточно. Поэтому мы посеяли так мало зерновых – пшеницы, льна, конопли, что выращенного хватило только на семена. Хлеб был исключен из рациона. Мы готовились к будущему, которое, как оказалось, так и не настало. Дети повырастали, а хлебушка-то не было, хлеба мы не ели.
Овощные культуры мы с сестрой с 20 сентября убирали сами, так как родители были заняты на раскорчевке для будущих колхозных пашен. Их работа совершенно не оплачивалась, она была строго принудительная, бесплатная.
Работали я и Стюра вдохновенно, с любовью и большой ответственностью. Для нас самих было бы преступлением оставить из-за халатности одну-две картошки в земле, так как тогда картошка была для нас дороже яиц. Огород мы не весь засадили по двум причинам: сил не хватило раскорчевать весь и не было нужного количества посадочного материала. Однако мы и с половины огорода накопали картошки и овощей столько, что всего этого нам хватило на сытное питание до нового урожая и на семена.
Зажили мы «сытной, счастливой жизнью». Правда, нам не перепадало ни хлеба, ни сладостей (сахара, конфет дешевеньких), довольствовались овощами, ягодой. Из-за чрезмерной занятости родителей в работе строительство дома откладывалось до следующего года. Единственное – успели подремонтировать, утеплить нашу землянку и построить на две семьи баню, которая была для всех нас и радостью, и спасением от домашних насекомых.
В 1932 году нам пришлось зимовать в землянке нашей в два наката. Правительство о детях переселенцев не проявляло никакой заботы. По всей вероятности, в их планы не входило учить детей лишенцев. Пусть, мол, растут безграмотными будущие колхозники. Их дело – землю пахать да хлеб выращивать.
Однако по личной инициативе замечательного, доброго, образованного, высококультурного человека – коменданта поселка Галка Липатова – в 1932 году была открыта школа для первого и второго классов. Школа располагалась в брошенном кержацком доме. Он – Липатов – верил в невиновность и честность сосланных крестьян и доказал начальству, что детей переселенцев надо учить. Комендант нашел нам учительницу из переселенцев, Устинью Матвеевну Пикалову. У учительницы было образование пять классов. Липатов сам съездил в Томск, откуда привез для школы географические карты, глобус, счеты, карандаши, ручки, перья. Бумаги и учебников ему достать не удалось. Голь на выдумки хитра. Мы, ученики, сообразили, что тетради для письма можно изготовить из бересты, расслоив ее. Писать в таких тетрадях было неплохо, но, если, не дай бог, эта тетрадь попадала туда, где достаточно тепло, она немедленно скручивалась в трубочку. Такие тетради мы хранили в прохладном месте. Чернила делали из сажи, копоти от огня в трубе. Комендант, узнав о нашей находчивости, пришел в школу, поблагодарил, похвалил нас и пообещал, что через год-два достанет все необходимое для школы.
Я страстно жаждал учиться. Для поступления в первый класс мне было маловато лет, но соседка-учительница согласилась принять меня в школу. Стюра, моя сестра, хоть и была переростком, училась во втором классе. Только потом я понял, что наша учеба не была полноценной. Учительница не имела нужного образования, не владела методикой, и, самое главное, не было никаких учебников. Она учила нас рисовать буквы, читать, решать простенькие примеры, задачи. Для первоклассников, возможно, эта учеба была не без пользы. Учение давалось мне легко, обучался я с исключительной добросовестностью и желанием. Я учился лучше всех своих сверстников. Я до школы читал свободно, писал, отлично решал примеры и простенькие задачи. За особое прилежание и успехи в овладении знаниями учительница через два месяца учебы перевела меня во второй класс, к переросткам. Таким образом в одну зиму мне посчастливилось окончить два класса.
В этот же год, зимой, мои родители вместе с родственниками Старожуками вечерами начали спешно строить общую двухкомнатную избушку. По той же инициативе коменданта Липатова крестьяне-поселенцы на общественных началах начали строительство добротного здания для семилетней школы. Это была первая школа во всем Бакчарском районе.
Семилетняя школа в селе Большая Галка.
Рис. Н. С. Швыдкова
Все свое свободное время мы со Стюрой активно помогали родителям: таскали воду, пилили дрова, сушили в бане мох для строительства дома.
Ссыльные лишенцы были, как декабристы, совершенно оторваны от всего живого мира. Нам запрещалась переписка с родственниками; как я уже сказал, мы не могли получать и отправлять почту. Мы не получали ни газет, ни журналов. О радио и электричестве мы и понятия не имели. И тем более не было клуба для молодежи. Крестьянам-труженикам в то время ничего этого было не нужно. У них не хватало времени для каких-либо развлечений. Они вкалывали на износ от зари и до зари и в колхозе, и дома.
Сельские труженики стали думать о разведении скота и птицы. В конце 1932 года по ходатайству коменданта в поселке открылся магазин, который имел ограниченный ассортимент. Одежды, других потребительских товаров в магазине не было. Там появились лопаты, вилы, топоры, которые продавались под заготовку ягоды или ореха. Из продуктов в магазине имелась в изобилии соленая рыба – кета и горбуша, – к которой крестьяне были равнодушны, да и денег не было, никто никакой зарплаты не получал. Они готовили поля для будущего колхоза, товарную продукцию пока не производили. Появлялись в магазине соль, мыло, сахар. Самыми счастливыми вечерами в землянке для нас, детей, были вечера, когда вся семья после изнурительной работы собиралась вместе. Все еще стройная, красивая, молодая мама хлопотала у печурки, готовя скромный ужин, а отец сидел на нарах, ласкал меня, поглаживая своими шершавыми, мозолистыми руками по плечам и спине. А после ужина мы настраивались на наши любимые сказки, которыми жаловал нас отец. Рассказывал он их талантливо, выразительно, интересно. Погружаясь в мир сказок, мы незаметно засыпали, и их продолжение нам грезилось во сне. Одно лишь осталось до сих пор для меня тайной: как совершенно безграмотный отец мог знать такое количество сказок. В своих рассказах он никогда не повторялся. Его сказок я в течение своей жизни не встречал в литературе. Его родители не могли их рассказывать, так как были безграмотные и слишком занятые люди. Невольно напрашивается вывод: рассказываемые нам сказки он талантливо сочинял сам. Следовательно, отец был автор своих сказок и незаурядный рассказчик. Мать была женщина полуграмотная, развитая, умная, но сказок нам никогда не рассказывала.
Новую школу для нас, начиная от заготовки бревен и большого количества пиломатериала, строили вручную, поэтому ее строительство подзатянулось. Плахи, тес распиливали из бревен вручную специальными большими пилами. Третий класс нам пришлось кончать в старой школёнке. Наша учительница была малограмотной, поэтому наши знания не соответствовали программному материалу третьего класса. Когда к нам прибыли учителя-специалисты, талантливые, образованные, нам с ними пришлось одновременно восстанавливать до нужного уровня знания первых трех лет нашей учебы и изучать материал четвертого класса.
Наконец, в 1933 году, наши отцы подарили нам новую прекрасную школу. Школа была построена с исключительной добросовестностью, прочно. Для нас, детей, эта большая одноэтажная школа была каким-то храмом наук. Планировка здания была прекрасная. Школа строилась без проектов, умными, талантливыми крестьянами под непосредственным руководством коменданта Липатова, это было его детище. Для нас новая школа стала лучшим подарком. Классные комнаты школы выходили на юг, они были огромные, высокие, с большими окнами и изобилием света. Вся она была поштукатурена и побелена. Такого чуда мы в своей жизни еще не видели! Парты были сделаны по росту учеников, добротные и очень удобные, с вращающимися досками. Вся мебель и сама школа были покрашены качественной долговечной краской. О качестве мебели говорит факт: классные доски и парты сохранились в школе до сих пор. 55 лет они служат верою и правдой многим поколениям учеников школы в Большой Галке.
Все строилось сельскими умельцами вручную, без единого гвоздя и без клея. Нужно отметить и отношение учеников к мебели, школе. Боже упаси, чтобы кто-то черканул на парте или ножом исцарапал ее. Красили их раз в 15-20 лет.
Пойдите посмотрите на мебель Абаканского государственного университета. Каркас ее сделан из металла, на болтах, казалось бы, сверхпрочно, надежно, на сотни лет. Вся она исковеркана, изуродована, испещрена похабными надписями, рисунками, изрезана «специалистами» резьбы по дереву. Обновляется она почти ежегодно. Университет затрачивает на это колоссальнейшие средства. Все это – художества современной «окультуренной» молодежи храма наук. Страшное невежество, бескультурье, хамство будущих воспитателей и родителей.
Что касается качества школы – она была укомплектована отличными, талантливыми учителями-профессионалами: директором школы Спасским, Е. И. Казанской, Л. В. Казанской и другими. При двухсменных занятиях пропускная возможность школы была около 400 человек. Школа была единственной на весь район, поэтому в ней учились дети всех сел и поселков.
Кто мог провернуть это великое и труднейшее по тем временам дело без копейки государственных средств? Нужно было достать краску, известь, все школьные принадлежности, лампы-молнии, керосин. Самое главное было подобрать, завербовать в такую глухомань, оторванную от цивилизованного мира, хороших учителей, построить для них квартиры. Колоссальная заслуга в этом энергичного, вездесущего, пробивного, умного, добрейшей души человека – коменданта Липатова. Он был прозорливым, далеко видящим. Он первым восстал против несправедливой высылки трудового крестьянства. Все сельские жители единогласно решили поставить Липатову памятник на школьной территории за его подвиг в строительстве такой прекрасной школы. В те нищенские времена достать все необходимое для школы было равносильно подвигу, тем более когда этим занимались ссыльные переселенцы.
Семилетняя школа села Большая Галка постепенно становилась центром всей культурной жизни этой дикой глухомани. Переходя из четвертого в пятый класс, мы сдавали экзамены. Учителя вели уроки прекрасно и так доносили материал, что дома учить не было никакой необходимости. Требовательность учителей к нашим знаниям была высокой. Знания оценивались так: «очень хорошо», «хорошо», «удовлетворительно», «плохо» и «очень плохо». Четвертый класс я окончил с тройкой по математике, а по остальным предметам на «очень хорошо». Видимо, я слабо чувствовал себя в математике из-за недостаточного возраста: четвертый класс окончил в девять лет.
С пятого класса и до окончания неполной средней школы русскому языку и литературе нас учила Людмила Васильевна Казанская, а ее мама Е. И. Казанская – математике, биологии, зоологии. Они были нашими любимыми педагогами и пользовалась у нас авторитетом. Наши учителя жили одними нами, отдавались работе до фанатизма. Уже тогда они были на уровне современных Шаталовых. Мы удивительно счастливые люди, потому что учились у таких учителей. Наши учителя были пионерами в рационализации и повышении эффективности обучения. Как правило, интересно, убедительно, доходчиво вела уроки русского языка и литературы Л. В. Казанская. Она своей энергией, высокой эмоциональностью заряжала всех детей, которые интенсивно работали, как пчелы в хороший медосбор. На уроки к нам она всегда приходила с приятной, мягкой улыбкой и никогда никому не грубила. Самым страшным для нас наказанием, при недостаточной готовности к ответам, были ее слова: «Знай, что таких несерьезных учеников я не люблю». От таких слов мы готовы были провалиться сквозь землю. И мы готовились к следующим занятиям день и ночь, жаждали как можно скорее искупить свою вину и завоевать доверие самого любимого педагога. Лично я считал неподготовленность к занятиям по русскому языку и литературе оскорблением, пощечиной учительнице. И если я после этого отличался на уроке своими знаниями, она обычно говорила: «Извини меня, Швыдков, я в оценке твоих знаний ошибалась. Ты отличный и умный юноша!»
Боже мой! С какой глубиной, четкостью, ясностью делала она анализ стихотворений, произведений, привлекая к этому всех нас! Она умела заставить нас думать, соображать, вырабатывая у нас самостоятельность. Уроки она проводила как великая актриса. В анализе произведений управляла нами как талантливый дирижер. По ее инициативе при школе был создан кружок русского языка и литературы. Из этого кружка вышли незаурядные поэты, писатели, которые уже в шестом-седьмом классах писали добротные поэмы. В итоге она выпускала грамотных, в большом объеме знающих советскую литературу учеников, которые писали сочинения грамотным языком и красивым стилем и прекрасно раскрывали тему. Она первая практически доказала, что в деревнях нет слабых учеников, а есть плохие учителя. Многие из ее воспитанников стали большими и знаменитыми людьми – докторами наук, профессорами: А. Родыгин – доктор наук, преподаватель Томского университета; профессора, доктора наук братья Каменские и другие. Когда я, будучи заочником Томского педагогического училища, один из 250 выпускников на государственных экзаменах написал сочинение на отлично, причем это было после войны, в возрасте 25 лет, когда многое из памяти выветрилось, директриса училища при всех заочниках спросила меня: «Кто вас научил так грамотно, так содержательно и так красиво писать сочинения?» Я ответил: «Людмила Васильевна Казанская и моя жена…» К этому времени Л. В. Казанская была заслуженно награждена орденом Ленина. Такими учителями не рождаются, ими становятся.
Таких учителей можно поставить в один ряд с женами декабристов: М. Волконской, Муравьевой, Трубецкой и другими. В своей добровольной ссылке они совершили беспримерный подвиг, которому ничего равного нет.
Дорогие наши верные и незаменимые учителя, воспитатели, с опозданием в 51 год дозвольте преклонить перед вами свои колени и низко поклониться вам за весь ваш мужественный, самоотверженный, титанический труд. На зданиях школ, где вы работали, должны висеть доски с вашими именами. Вы были и есть наши боги, вы дали нам крылья для полета в большую и интересную жизнь. Вы кузнецы нашего счастья, вы наша нежность и любовь. Вы были и навечно останетесь нашими учителями, воспитателями в большой и сложной жизни. В своей работе мы упорно стремимся оправдать ваши надежды. Думаю, что не подвели вас. Лучше, достойнее вас, моих первых учителей, в дальнейшем в моей жизни мне никого встретить не удалось. Вы алмазы, бриллианты, сверкающие всеми гранями, рассыпанные рукою Липатова в галкинских лесных болотах, в комарином царстве. Вечная память живет неотлучно в наших сердцах!
Авторитет неполной средней школы села Большая Галка распространялся от года к году. Она становилась одной из лучших в Бакчарском районе. Важно и то, что она была первой школой, построенной ссыльными переселенцами, причем без затрат государственных и личных средств.
К этому времени организовались колхозы. Сельские труженики без особого сопротивления вступили в них. Первые годы крестьяне обрабатывали землю на своих сданных в колхоз лошадях. Пришла пора колхозам думать об организации животноводческих ферм. Началось строительство животноводческих дворов. Нужна была техника – сельскохозяйственные машины. С этой целью в райцентре была создана МТС – машинно-тракторная станция. Стала нужна связь с внешним цивилизованным миром, и для этого нужно было строить 250-километровую дорогу до Шегарки. 150-километровый участок дороги проходил по сплошному болоту, по которому нужно было класть бревна одно вплотную к другому на всем этом расстоянии и засыпать их землей с материка. Строительство этой дороги велось всеми колхозами района бесплатно, на общественных началах. Она была дорогой жизни, мужества и героизма крестьян. Каждый колхоз ежегодно на это строительство выделял мужчин, девушек и быков или лошадей. Люди брали с собой свои продукты. Это была каторжная работа. Строилась дорога летом и осенью, вручную, грунт возили на быках, лошадях, техники никакой не было. Миллиардные полчища гнуса, комаров, паутов, мошки поедом съедали строителей и днем и ночью. Работали, спали в сетках-накомарниках, при дымокурах. Полуголодные строители жили в примитивных шалашах из веток. Они месяцами парились в тяжелой одежде, накомарниках, заливались потом, а помыться было негде: ни бани, ни водоема не было. Страшнее и тяжелее работы и условий не придумаешь. Дорогу начали строить в 1933 году и строят её по сей день, но финансы теперь дает государство. Она поглотила столько труда, жизней, денежных средств, что все колхозы Бакчарского района этого не стоят. Теперь туда летают десятиместные пассажирские самолеты. А раньше мы, студенты, добирались по ней до Томска на машинах МТС по неделе или больше, в зависимости от погоды. Особенно на дорожном строительстве страдали от паутов, комаров лошади и быки, которых насекомые сосали и жалили страшенным образом.
Плохонькая, построенная потом, кровью колхозников, стоившая некоторым из них жизни дорога соединила Бакчарский район с городом Томском. Круглогодично стала действовать почта, появились письма, газеты, журналы. При колхозной конторе стала работать изба-читальня. Из облоно школа стала получать книги, учебники, химикаты, наглядные пособия, письменные принадлежности. Обрадовались и повеселели белоствольные березы, так как мы прекратили драть с них шкуру на школьные тетради.
В районном центре Бакчаре открылась средняя школа, которая «поглотила» наших любимых учителей. Наше счастье, что мы к этому времени уже окончили неполную среднюю школу. Семилетку я окончил успешно в возрасте 12 лет.
В 1935 году наши родители были реабилитированы и имели право поехать в любое место на их усмотрение, но они отказались уезжать, остались в Галке и работали в колхозе «Северный луч». В результате честного, самоотверженного, героического труда крестьян в непроходимых дебрях и болотах колхоз за короткий период времени стал миллионером. К этому времени наша семья возвела новый, добротный и красивый дом и надворные постройки. Огород в 40 соток функционировал на полную мощность. Семья наша теперь была в полном составе. Мама съездила на родину к отцу и привезла наших сестренок Дусю и Машу, так как там был страшный голод.
1933 г. Отчий дом в Большой Галке. Рис. Н. С. Швыдкова
Осенью 1936 года в далеком таежном селе появилось электричество и радио. Никто из переселенцев до этого не видел ни лампочки Ильича, ни радиоприемника. Современному человеку трудно понять, в каком состоянии мы ожидали, когда загорится лампочка и когда заговорит радио. Мы с открытыми ртами, завороженно и испуганно ждали объявленного часа. Когда электролампочка вспыхнула, все сощурились или закрыли глаза от ослепляющего света. К такому яркому освещению мы были непривычны, и наши глаза первое время, пока не адаптировались, не терпели такого изобилия света. У нас, изгнанников, было такое ощущение, что электролампочка вот-вот взорвется, поэтому мы от нее держались подальше. Мама приказала нам ее включать только при крайней необходимости, чтобы она дольше не сгорала. Электричеству радовались все члены семьи. Я радовался больше всех, так как получил возможность без маминой ругани и нотаций рисовать столько, сколько хотел. Радио не только для нас, но и всех верующих в бога было сверхбожеством. Когда радио заговорило, никто не верил, что звуки идут из картонного репродуктора. Они заглядывали в окно, выбегали на улицу, думая, что это говорят с улицы. Самые набожные селяне, особенно старухи и староверы, радио называли «нечистой силой» и повыбрасывали репродукторы на улицу. Они боялись его как огня. Для всех нас это было вроде светопреставления. Мы, дети, ликовали и с нетерпением ждали вечера, чтобы полюбоваться яркостью света. Моей маме теперь можно было прясть и ткать холст до поздней ночи.
Наша семья пополнилась еще двумя детьми: Петром и маленькой Надюшей. Наша малышка была красива, не по возрасту энергична, одарена незаурядным умом и сообразительностью. В два с половиной года через брата Петра она уже знала 40% алфавита.
Наша дружная многодетная семья разрослась до восьми человек. Пришло время подумать, где и как размещать в доме детскую «гвардию». Появилась потребность сделать полати под потолком. До чего же крестьяне умные, деловые, практичные и талантливые! Это они авторы и конструкторы таких полатей. Полати, типа подвесного пола, делались из строганых плах толщиной пять-шесть сантиметров и размещались в 70–75 сантиметрах от потолка. Их практичность, удобство не вызывали сомнений. Все дети день и ночь в основном находились на полатях и не мешали, не толкались под ногами. Зимой на полатях значительно теплее, чем в избе. Попробуйте в однокомнатной избе поставить по-современному шесть-восемь коек для детей – получится нечто вроде детского дома или больничной палаты.
1940 г. Большая Галка. Семья Швыдковых
В нашей семье не было вообще ни матрацев, ни простыней, ни подушек, ни одеял. Об этих постельных принадлежностях мы не имели никакого представления, даже не знали, что таковые существуют. Если бы они и были в магазине, наше положение не изменилось бы, ибо в семье денег не было. Нашими постельными принадлежностями на полатях были старенькие рогожки, типа половичков. Мама ткала их сама. Они были постоянно расстелены там и служили нам и матрацами, и одеялами, и подушками. Полати скрывали эту дешевенькую постель. Что бы было, если мы этой рванью застелили койки по всей комнате? Место детей всех возрастов было на полатях. Чтобы мы не замерзли в сильные морозы, отец ночью вставал и затапливал железянку. Приятное тепло в первую очередь приходило к нам. Если кто-то замерзал, он перебирался на горячую русскую печку. Квартира была добротно отштукатурена, побелена, полы вымыты, выскоблены половым ножом. Штукатурить мать была большая мастерица. В остальном изба наша была пустая: ни ковров, ни дорожек, ни занавесок, ни посуды. Это объяснялось не бескультурьем, а страшным нищенским положением. Уроки мы готовили на полатях. Наши постельные принадлежности стирались один раз в два месяца.
Одевались мы тоже по-спартански. Обувь частенько была одна на двоих. О носках мы и понятия не имели, ходили в рваных валенках или ботинках на босую ногу.
Грудной ребенок находился и ночью при матери в висящей у койки самодельной зыбке. Мать кормила ребенка не по крику, она знала, когда он действительно хочет есть. Когда ребенок подрастал, мать прикармливала его всем тем, что ели мы. Если в семье появлялся хлеб, она берегла его для детской соски. Делалось это так: нажевав хлеба, складывали его в кусок чистого холста, завязывали, и ребенок мусолил его вместо соски.
До 1934 года ни у кого из крестьян-переселенцев не было ни домашнего скота, ни птицы. Выезд за пределы района был запрещен, а в дикой тайге домашние животные и птица не водились. Крестьяне настолько были в денежном отношении обескровлены, что и при наличии в продаже скота, птицы они бы не имели никакой возможности купить их.
В 1934 году государство, правительство, видя свою оплошность с раскулачиванием, расщедрилось и дало указание бесплатно обеспечить всех высланных поселенцев коровами. Мой отец пригнал коров из Томска в село Большая Галка, и их раздали колхозникам. Фактически из всего отобранного вернули крестьянам по одной коровёнке. Колхоз пополнился племенными однолетними коровами и лошадьми. Наша животноводческая ферма снабжала город Томск голландским сыром своего производства. Такого вкусного сыра, как готовил Грундуль в Галке, в области не ели никогда.
Счастье наконец пришло и в наш дом, появилась и на нашем дворе коровка-кормилица, не простая, а золотая. Корова была богатырской величины, голос трубный, как у паровоза. Она выдавала нам в день по 35 литров молока. Такой коровы не было ни в одном колхозе и ни у кого из частного сектора. Мама не успевала ее доить. Нашу кормилицу мы кормили и поили всем детским коллективом. Жали серпами траву, возили на тележке и подкармливали. Жирность молока была четыре с половиной процента. Когда родители ждали ее отёла, мы не спали ночь напролет. Бывало, только заснешь, вдруг слышишь сквозь сон, что кто-то в избе шарашится и издает мычащие звуки, соскакиваешь с нар, и перед тобой – беспомощный, мокренький теленочек. Он пытается встать, а ноги не держат, он падает плашмя на пол, и так попытка за попыткой, – потом глядишь: стоит и двигается. Не сам теленок нас радовал в процессе отёла, а первое сваренное молозиво, такое вкусное, что язык проглотишь, и, конечно же, изобилие молока! Правда, чистого молока мы не пили, пили обрат после отделения от молока сливок на масло.
Во-первых, нужно было собрать 12 килограммов топленого масла и сдать государству. Во-вторых, мама в воскресные дни зимой да и в изредка выпадавшие летом свободные часы продавала на районном рынке молоко, сметану, варенец, творог. Продукт был настолько дешевый, что доход от продажи молочных изделий оказывался ничтожно малым. Однако появились хоть мизерные деньжата. Все крестьяне работали в колхозе честно, с большой ответственностью, добросовестно, самоотверженно, от зари до зари, прихватывая и ночи. Отец вспахивал на своей тройке за день столько пашни, сколько вспахивают некоторые трактористы сейчас на тракторе. Колхозники работали на барщине, за бумажные трудодни. Их труд, плоды их труда – сельскохозяйственную продукцию, кроме семян, выгребала до зернышка государственная власть. Снова начался грабеж крестьян, насилие и подавление их личности! Превратили колхозников в рабочий скот, безмолвный, безропотный.
Мало того, что труд крестьянина не оплачивался ни деньгами, ни зерном, – государственные наемники запустили свои щупальца в личное хозяйство крестьян. Ежегодно нужно было уплатить налог 860 рублей, сдать государству 12 килограммов масла, мясо, яйца, овчину, шкуры других животных. Из каких средств платить налог? Это была страшная мука! Потом придумали заем: подписывали каждое хозяйство на облигации стоимостью от 500 до 3000 рублей. Этим окончательно разорили крестьян. В колхозе работали семьями, включая и детей. Свое хозяйство обрабатывали ночами, и тоже с участием детей. В бане мылись глубокими вечерами, причем топили, заготовляли воду к приезду родителей мы – дети! Я в те годы развел табун кроликов, благо они не обкладывались налогом. Всё это драли с крестьянина принудительно, с кулаками и плетками.
Художественная академия
Только в возрасте 32 лет я наконец смог приобрести в Абакане отличную литературу для любителя-художника: «Изобразительное искусство», четыре книги «Перспектива», «Техника живописи советских мастеров». Книги, хоть с большим опозданием, дали мне много. Я узнал, как готовить подрамники, как их грунтовать, сколько выдерживать и так далее. В своей работе я пытался использовать технику и манеру живописи, которые мне по душе. Но сколько бы я ни читал, ни искал путей к тайнам этих кладовых, они для меня остались закрытыми до сих пор. Все это не могло заменить ни художественного училища, ни художественной академии, ни прямого контакта с великими мастерами, преподавателями. Так в изобразительном искусстве, которое стало моим призванием, я и остался неучем-любителем. Секретов живописи я так и не постиг. Боже мой, какое страстное влечение к рисованию у меня было в детском и среднем возрасте. Если бы позволяло время, я мог бы сутками рисовать не отрываясь. Но на этом пути я сталкивался с непреодолимыми препятствиями: не было самых, казалось бы, пустяковых вещей: карандашей, красок, обыкновенной бумаги. Не было свободного времени в детстве. Изнурительный физический труд вытеснил все остальное, он был нашим постоянным спутником с тех пор, как я самостоятельно пошел.
Моя мама, женщина со светлой головой, со здравым рассудком, умная и прозорливая, всевидящая и всезнающая, к моему увлечению рисованием относилась отрицательно и чем и как могла строила мне в этом деле всевозможные препятствия. Она признавала два типа работы: учебу и физический труд. Рисование же считала пустым времяпрепровождением, забавой. Какую бы физическую работу, какое бы задание ни выполнял, я стремился сделать это как можно быстрее, чтобы сберечь хоть чуточку времени для рисования. Это меня страшно давило и угнетало. Чтобы избегнуть всевозможных преследований со стороны мамы, мне приходилось идти на преступление – обманывать ее: с самого утра, выполнив работу, заданную матерью, я быстренько залезал на крышу дома, затаскивал за собой лестницу, тихо устраивался там и спокойно и целый день рисовал, рисовал, торопился; хотелось, используя украденное время, сделать как можно больше рисунков. Поздно вечером я спускался с чердака и торопливо занимался хозяйством: поливал огород, чистил стойло коровы, пилил дрова и, наконец, заносил воду домой. Всеми путями выслуживался перед матерью за свои грехи. Однако получал от нее шлепки и подзатыльники. Как голодный волк, поглощал все, что давали мне на ужин. Иногда на целый день сбегал в лес, где без обеда рисовал запоем. Зимой мешало отсутствие керосина для освещения, летом – ежедневная работа в колхозе или на огороде, уход за скотиной, заготовка дров, воды. Ради этого мог рисковать любыми наказаниями со стороны матери. Вот что такое деревня, вот что такое крестьянская семья. Все это подавляло личность ребенка. Ты раб божий, без личности, воли, права. Ты лишался всего того, что по законам природы отпущено детям. Работа, работа физическая, без роздыха, без перерыва. В то время у всех нас, детей, никакого детства как такового не было. Оно исчислялось тем временем, пока ты находился в пеленках и сосал грудь матери. Это сейчас дети имеют по 12 часов свободного времени в сутки – от рождения и до 18–20 лет. Они вольные птицы, делают все, что им заблагорассудится.
Несмотря на все эти рогатки, препятствия, трудности, к окончанию семилетки в 1936 году я полностью изрисовал два моих художественных альбома – 600 тетрадочных страниц. Шестьсот всевозможных рисунков – это только в альбомах. Альбомы я переплетал сам, составляя их из появившихся у меня ученических тетрадей. В них были и портретная, и пейзажная «живопись», и деревни, и крестьянские избенки. Много было копий портретов поэтов, писателей (Пушкина, Некрасова, Тургенева, Шевченко, Лермонтова и других). Столько же, если не больше, было рисунков до появления тетрадей: на досках, бересте, клочках бумаги. В детстве я рисовал быстро, вечно торопился, подгоняло время. Позже я утащил свою ночную подстилку-рядно заготовителю тряпок и на полученные деньги купил акварельные краски – кругленькие пуговицы, наклеенные на картонку-палитру. До стирки пропажу рядна-половичка мама не заметила: на нары она почти не заглядывала. При обнаружении пропажи я снова получил взбучку. Но зато я приобрел мою мечту – акварельные краски.
Акварельные работы получались хорошо. Жаль, что ничего этого не сохранилось! Альбомы с рисунками в войну кто-то из мальчишек украл с чердака. Рисовал я упрямо, жадно, взахлеб. Как только попадали мне в руки карандаш, бумага, я отключался от всего земного, ничего вокруг себя не видел, не слышал, погружался в мир прекрасного.
В Абакане я живу рядом с детской художественной школой, преподаватели которой мои друзья. Я близко знаком с художественными работами современных детей разных возрастов и классов. Не сочтите мои слова за нескромность, но я должен сказать, что 95% этих работ – мазня и бумагомарание! Эти юные художники совершенно не отличаются от всех других ребят, не имеющих художественных склонностей. В их работах нет никакого сходства с натурой, этого от них и не требуют. Они совершенно не знают анатомию человека, животных; пропорции, перспективу; путают цвета Они и так не слишком хорошо владеют живописью, да еще бездумно рисуют не соответствующими сюжету мазками. Работать мазками их приучают с раннего детства. Поэтому их рисунки превращаются в натуральную мазню, годную только на макулатуру. Беда в том, что они все считают себя одаренными детьми, имеющими призвание к художеству. Я отлично помню рисунки, сделанные мною в возрасте 9–12 лет, – портретные, пейзажные и другие. Они отличались хорошим, правдивым изображением, имеющим сходство с оригиналом, и краски я подбирал такие, какие видел в натуре. Рисунки, акварельные работы были до тончайших деталей тщательно проработанными, законченными, смотрелись хорошо, правдиво. Работы в альбомах были интересные, с широкой тематикой. Я благодарю природу за то, что она наделила меня замечательным качеством, так необходимым художнику-профессионалу: ясно видеть предметы, образы, пейзажи в цветовой гамме и надолго их запоминать. Это помогало мне точно рисовать по памяти то, что я видел очень давно. В детстве таких работ было сделано много. Так, дома я рисовал своих учителей, и ученики сразу же узнавали их. Я смотрю на картины молодых художников-профессионалов с высшим образованием и вижу в их работах множество красок, не просматривающихся в натуре.
Художники доказывают, что эти краски не может разглядеть глаз обычного человека, а художник их чувствует, видит, и он их должен заложить в картины. Мне же кажется, что излишество красок, не свойственных натуре, в какой-то степени портит картину, грязнит ее. Кто из нас прав – не знаю, нужна большая теоретическая подготовка, которой у меня нет совершенно. Эти художники отвергают необходимость точного копирования натуры и предлагают больше полагаться на фантазию. Хочешь – фантазируй, но зачем фантазию переносить на натуру?
Откуда появились художники-реалисты, натуралисты? Для создания картин на исторические темы они выискивали людей, похожих на нужных им персонажей, и платили натурщикам большие деньги. Зато нам в наследство они оставили великие шедевры, которыми мы сейчас восхищаемся, любуемся; мы гордимся тем, что многие из этих полотен написаны русскими художниками и в России.
У современных художников нет ничего, что хотя бы близко можно сравнить с этими произведениями. Нашему поколению и мне лично огромная масса картин современных, даже заслуженных художников не нравится. Они написаны поспешно, их авторы бездарны. Эти картины замазаны, заляпаны; на мой взгляд, нет в них ни рисунка, ни живописи. Детский бред и фантазии. Такие картины в квартиры никто не покупает, но они выставляются на выставках, и каким-то образом за эту мазню художники получают высокие звания. Молодежь все ищет что-то свое, новое, но бездарность не может родить ничего нового, заслуживающего внимания, равного известным шедеврам. Старыми методами они работать не хотят. Их девиз: «Картины Брюллова, Репина, Крамского, Васильева, Айвазовского зализаны, это фотографии, а не художественные произведения, они немодные и ушли в забытое прошлое».
Укрощение строптивых
Росли мы в тяжелом, изнурительном труде, с ранних лет нас окружала деревенская действительность. Родители и эта действительность растили и воспитывали нас, вырабатывали нужные трудовые качества. По целому ряду причин, честно признаться, из всех животных я не только не любил, но и возненавидел лошадей и быков. Я отдавал им должное лишь в рисовании и рисовал их хорошо, так как досконально познал их анатомию, характеры. Наблюдая за ними, я пришел к выводу, что не только лошади, но и все животные хорошо понимают человека. Они особым, нам неведомым путем определяют даже состояние и отношение к ним человека и отвечают взаимностью. Есть среди них и однолюбы, которые любят лишь хозяина и отвергают, не признают всех прочих. Мой отец работал в колхозе на самых лучших племенных лошадях. Лошади были упитанные, красивые, рослые и гордые. У них с отцом был налажен контакт, была любовь друг к другу. Он без них и они без него жить не могли. Эти животные были однолюбы. Они признавали и любили только моего отца. Доказательством этого является то, что после его преждевременной смерти его молодые лошади (три кобылицы) через год все подохли. Ветеринары дали заключение, что лошади погибли от сильного стресса. Никто из крестьян после смерти отца на них работать не мог. Они бойкотировали всех, не давались никому, забивали, загрызали всех. Любовь свою к ним отец унес с собой, и другой любви они не признавали. За их строптивость, недоступность, агрессивность никто их не любил. Конюхи отказывались их обслуживать. Они говорили отцу: «Сергей, не оставляй больше на ночь на конюшне своих красоток, в гробу мы их видали. Они в твое отсутствие нас лягают, кусают и ничего не жрут». Поэтому отец был вынужден или, накосив зеленки, держать их ночью дома, или, если такой возможности не было, он вместе с ними ночевал в поле, где у них были хорошие корма.
Первая встреча с такими строптивыми животными у меня произошла в раннем детстве. Когда в возрасте трех лет я выезжал с полей домой, отец посадил меня в седло на жеребца, а сам с матерью поехал за мной в ходке. Верховой езде я был к этому времени обучен, но на такого скакуна сел впервые. У железнодорожного полотна нам преградил дорогу едущий поезд. Машинист дал громкий сигнал, мой конь вздрогнул и понесся что есть мочи рядом с поездом. В ушах у меня стоял свист от потока раскаленного воздуха, холщовая рубашонка сзади надулась и хлопала, как парус. Бросив поводья, я вцепился, как клещ, в гриву лошади и прилип к ней, как репей к одежде. Упасть с лошади я не мог, но я сам прыгнул с нее, так как боялся, что жеребец унесет меня в такую даль, что и родители нас не найдут. Прыгнул удачно, всего лишь вывихнул палец на правой руке, который тут же вправила мама. Это было мое первое подобное «боевое крещение». Если бы моя стопа при прыжке провалилась в стремя, я бы погиб. Мои родители были испуганы. После этого мать запретила отцу сажать меня верхом на коня. Жеребца отец и не пытался искать, он знал, что лошадь доберется до дома. Так оно и вышло. Я зря боялся, что лошадь потеряется.
Дальнейшее общение с этими «прекрасными животными» – с уже упомянутой строптивой тройкой однолюбов – происходило в ссылке, на месте поселения, в Галке. Дома я их обязан был гонять поить на реку, подкармливать, чистить стойло. А когда, по просьбе отца, я шел в поле их ловить для продолжения работы, они, прижав уши, как бешеные собаки, бросались на меня с оскаленными зубами, готовые проглотить меня живьем. Сожмёшься, бывало, от страха в комочек, закроешь глаза и думаешь: «Пропадите вы пропадом, нате, жрите меня, скорее от вас избавлюсь». Кусать они не кусали, это была психическая атака, после этого следовал разворот – и, чтобы не получить удара задними ногами, что есть силы убегай. Меня постоянно было совестно перед отцом: я, 11–12-летний парень, не могу справиться с этими лошадьми. Отец меня в этом никогда не упрекал. Он говорил: «Не волнуйся, не все лошади такие строптивые. Они у меня никого не признают». Стояли, бывало, эти красотки на привязи в пригоне, а мне их нужно было взять и сгонять попоить. Завидев меня, они гневно сопели, глаза вылупляли и готовились к самозащите. Тут добра и благородства от них не жди. Мне тоже отступать было некуда. Начинался поединок: кто кого. Я бросаюсь, чтобы схватить одну из них за повод, и, если промахиваюсь, одна из ближних хватает меня зубами за шубёнку и сбрасывает под ноги. Я прижимался к их передним ногам и полз к двери, а они в это время утюжили меня задними ногами по спине и бокам, правда, вскользь, по-настоящему ударить не могли, их ноги меня не доставали, но синяки и кровоподтёки оставляли. Когда первый поединок был проигран, я приступал ко второму. Поймал в стайке[1], напоил – и быстро сматывайся, а то жди подлости вместо благодарности. В конце концов мне надоело валяться у них под ногами, и я попробовал новый способ брать их. Сделал на крыше стайки отверстие, чтобы сверху прыгать им на спины. Первая же попытка не оправдала себя. Когда я прыгнул, лошади расступились, и я опять оказался у них под ногами и потом опять чесал незажившие бока. Мучился я с ними ужасно, но отцу сказать не посмел. Не хотел показать свою трусость и беспомощность. Однажды мать углядела на моей спине синяки и кровоподтёки и спросила меня: «Кто это тебе бока и спину разукрасил?» Я ответил, что лазил на крышу стайки, прогнившая жердь сломалась, и я упал на мёрзлые говяшки». Мать хитро улыбнулась и покачала головой. Она догадалась о происхождении моих побоев. Такие травмы крестьяне не считали опасными и обычно ничем их не лечили. Родители считали, что через эти синяки и шишки их дети набирают житейского опыта. В этом они были правы. После таких акробатических поединков я возненавидел лошадей, а они – меня. Где это было возможно, старался я не прибегать к их услугам, свои ноги и мотор были надёжнее и быстрее.
Будучи взрослым лыжником-гонщиком и имея квалификацию практически как у мастера спорта, я зимой пробегал на лыжах 15 километров от посёлка до райцентра и свободно обгонял лошадей, убегал от них, даже от племенных, рысистых кобылиц и жеребцов. И в беге на такое расстояние они не могли соперничать со мной. О таком состязании может рассказать моя жена, Евгения Николаевна.
Выписка из постановления СНК и ЦИК СССР от 01.02.1930
Родилась в 1902 г. Проживала в Алтайском крае.
Приговорена: 12 декабря 1931 года, оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г.).
Приговор: спец. поселение в Томской обл.[2] Реабилитирована в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдков Сергей Алексеевич
Родился в 1902 г. Проживал в Алтайском крае.
Приговорен: 12 декабря 1931 года, оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02 1930 г.).
Приговор: спец. поселение в Томской обл. Умер в 1941 г. Реабилитирован в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдкова Анастасия Сергеевна
Родилась в 1920 г. Проживала в Алтайском крае.
Приговорена: 12 декабря 1931 года, оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г.).
Приговор: спец. поселение в Томской обл. Реабилитирована в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдков Николай Сергеевич
Родился в 1924 г. Проживал в Алтайском крае.
Приговорен: 12 декабря 1931 г. Оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г.).
Приговор: спец. поселение в Томской обл. Реабилитирован в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдкова Евдокия Сергеевна
Родилась в 1925 г. Проживала в Алтайском крае.
Приговорена: 12 декабря 1931 г. Оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г.).
Приговор: спец. поселение в Томской обл. Реабилитирована в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдкова Мария Сергеевна
Родилась в 1928 г. Проживала в Алтайском крае.
Приговорена: 12 декабря 1931 г. Оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г.).
Приговор: спец. поселение в Томской обл. Реабилитирована в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдков Петр Сергеевич
Родился в 1934 г. Томская обл., на спец. поселении.
Приговорен: 12 декабря 1931 г. Оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г. ).
Реабилитирован в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
Швыдкова Надежда Сергеевна
Родилась в 1938 г. Томская обл., на спец. поселении.
Приговорена: 12 декабря 1931 г. Оба кулаки (Постановление СНК и ЦИК СССР от 01. 02. 1930 г.).
Приговор: умерла в 1942 году.
Реабилитирована в 1935 г.
Источник: УВД Томской обл.
__________________________________________
[1] Стайка – хлев, помещение для домашнего скота.
[2] В 1930–1937 годах город Томск и территории (районы) будущей Томской области были в составе Западно-Сибирского края, в 1937–1944 годах – в составе Новосибирской области. 13 августа 1944 года Указом Президиума Верховного Совета СССР была образована Томская область.
