Каталог книг издательства "Москва" > Бизнес книги, профессиональная литература, деловая литература > Книга 2. Цивилизация психологической войны. Часть 1. Запад против России > Крещение Руси
Анализ русской истории в контексте влияния Запада на Россию мы начнем с события, за которое «несет ответственность» не Запад, а Византия. К этому у нас имеется две причины. Во-первых, крещение Руси формирует определенный стереотип поведения русской цивилизации, которым в последующем пользуется Запад. Во-вторых, Византия представляет для нас интерес как предшественник и «учитель» Запада в области психологической войны.
Было бы преувеличением утверждать, что Византия вела психологические войны, но она, по-видимому, была первой цивилизацией, которая широко использовала стратегию «мягкой силы». Очень показательно, что на этот факт первым обратил внимание не профессиональный византинист, а один из американских теоретиков и практиков психологической войны – Эдвард Люттвак, бывший советник президента Рейгана, консультант Государственного департамента и Министерства обороны США. Вот что пишет этот автор в книге «Стратегия Византийской империи»:
«Как мы увидим, византийцы постоянно полагались на устрашение (ведь любая держава, противостоящая другим державам, должна поступать так постоянно, пусть даже по умолчанию и, возможно, неосознанно), и в то же время они регулярно откупались от своих врагов. Но они делали и нечто гораздо большее, применяя все возможные средства убеждения, чтобы завербовать союзников, разделить своих врагов, разбить вражеские союзы, переманить на свою сторону недружелюбных правителей, а в случае мадьяр даже сбить целые мигрирующие нации с их пути. Для римлян эпохи республики и единой империи, как и для большинства великих держав вплоть до наших дней, военная сила была главным инструментом государственного управления, тогда как убеждение служило второстепенным дополнением. Но для Византийской империи дело по большей части обстояло ровно наоборот. ...Слишком самоочевидной причиной этой коренной перемены была относительная слабость Византийской империи: ее военных сил зачастую не хватало для того, чтобы справиться со множеством ее врагов. Но была и позитивная причина полагаться на дипломатию: византийцы располагали более эффективными средствами убеждения, нежели их предшественники или соперники, и одним из этих средств была христианская религия, «истинно православная вера». ...Что почти все известные нам византийцы были глубоко набожными христианами, не подлежит никакому сомнению; но не подлежит сомнению и тот факт, что империя постоянно использовала религию как источник влияния на иностранных правителей и на их нации» (Люттвак 2010, с. 123 124).
В местах, находившихся в относительной близости к Константинополю – на Балканах, Апеннинском полуострове, Среднем Востоке – Византия решала свои задачи преимущественно с помощью грубой силы. Действовать таким же образом по отношению к далекой Руси было слишком обременительно. Между тем контролировать Русь было очень желательно, потому что через эту страну проходил северный торговый путь «из варяг в греки», связывавший Балтийское и Черное моря. В условиях, когда Средиземное море постепенно переходило под контроль Арабского халифата, этот торговый путь приобретал для Византии жизненно важное значение.
В этой ситуации христианизация Руси и включение ее в юрисдикцию Константинопольского патриархата рассматривались византийской имперской элитой как задача первостепенной важности. Выполнить эту задачу Византия могла только с помощью «мягкой силы». В знаменитой «Повести временных лет», составленной в Киеве в XI веке, приводится рассказ послов князя Владимира о посещении в Константинополе собора Святой Софии: «Они привели нас туда, где служат Богу своему, и мы не знали, на небе ли были или на земле: ибо нет на земле красоты такой, и не знаем, как ее описать, только знаем, что там Бог с людьми пребывает». Для того и была построена Айя-София, чтобы производить впечатление на иностранцев. Богатое убранство внутри храма, мозаики, золото, одеяния священников, красота хорового литургического пения – все служило этой цели.
Дошедшие до нашего времени сведения о крещении Руси вполне позволяют определить это событие в современных терминах как крупную «психологическую операцию» Византии (этот термин – psychological operation – был введен в оборот в 1950 х в США). Русь была большим государством, которое представляло для Византии серьезную военную угрозу, и это государство было превращено в союзника, предоставившего свою армию в распоряжение византийского императора. Русскую церковь возглавил представитель Византии в сане митрополита, большинство епархий первое время также возглавляли епископы из Византии. Известный церковный историк и византист Иоанн Мейендорф в монографии «Византия и Московская Русь» пишет, со ссылкой на работу русского историка Владимира Иконникова «О культурном значении Византии в русской истории» (Киев, 1869):
«Из двадцати трех митрополитов, которые упоминаются в летописях домонгольской эпохи, семнадцать были греками и только два – русскими (национальность четверых неизвестна). Хотя большинство епископов избиралось из среды местного духовенства, некоторые были, несомненно, греками. Источники говорят о наличии греческих учителей и книг во многих областях Руси».
В другом месте того же труда Мейендорф называет имена этих «двух русских» митрополитов и комментирует их назначение на киевскую кафедру:
«Византийские власти с самого начала христианства на Руси крепко держали бразды правления русской митрополией и ставили митрополитами епископов–греков. Двое русских – Илларион (1051 г.) и Климент (1147 1155 гг.) стали митрополитами вследствие сознательного нарушения традиции, чему, по крайней мере в случае с Климентом, воспротивились не только греки, но и те русские, которые стремились сохранить канонический status quo. Только в XIII веке, когда ослабленное византийское правительство, укрывшееся в Никее, вынуждено было усвоить более гибкую политику относительно православных славян, русским князьям было позволено выдвигать своих кандидатов на митрополичью кафедру, но патриархат сохранял за собой право утверждения. ...до XIII века киевскую кафедру постоянно занимали греческие иерархи. Более того, в высшей степени официальный текст XIV века – акт избрания Алексия в 1354 году, утвержденный патриархом Филофеем, – описывает назначение митрополита из русских как исключение и снисхождение со стороны патриархата» (Мейендорф 1990).
Этот способ влияния на Русь, помимо своего основного назначения, приносил Византии непосредственную экономическую выгоду, обеспечивая «рабочие места» для ее многочисленной монастырской братии. Вот что пишет об этом русский и советский историк Николай Никольский в своем труде «История русской церкви»: «Для константинопольского патриархата новая церковь была колонией, куда могли быть направлены все “излишки” клерикального населения. А излишка эти были весьма значительны... Вся эта армия, конечно, не могла прокормиться на греческих хлебах, многие голодали и нищенствовали; “перепроизводство” заставляло патриарха искать новых мест для насаждения “истинной” веры. Когда под властью константинопольского патриарха появилась новая русская церковь, из византийского запасного резервуара хлынули готовые отряды “просветителей” и “святителей”. Не только все первые епископы, но и все первые священники и монахи были в Киевской Руси из греков. Основателем Киево-Печерского монастыря был афонский монах Антоний; другие монастыри ставились русскими князьями и боярами, но для управления ими приглашались также греческие монахи, приводившие с собою и ядро “подвижников”. С течением времени в составе приходского духовенства и монашества появился, конечно, и значительный процент местных людей; но митрополия и епископат по-прежнему оставались, за немногими исключениями, греческими» (Никольский 1985).
Со временем участие греков в непосредственном руководстве Русской церковью постепенно снижалось, однако культурная и формально-административная зависимость от восточных церквей, прежде всего от Константинопольского патриархата, сохранялась даже в период резкого ослабления Византии в XIII-XIV веках. Более того, каноническая власть Константинопольского патриархата над Русской церковью и духовное влияние Византии на славянские страны в целом в XIV веке «парадоксальным образом» усилились, «несмотря на крайнюю политическую слабость [Византийской] империи» (Мейендорф 1990). Парадокса здесь, впрочем, никакого не было, ибо усилением административной канонической власти и духовного влияния Византия как раз и старалась компенсировать свое политическое ослабление. Конечно, это было возможно только благодаря тому, что Русь представляла собой очень молодую и совершенно неискушенную в идеологических войнах цивилизацию.
Для Руси принятие христианства, несомненно, было событием огромной исторической важности. С этого события, по сути дела, началось формирование русского этноса и русской цивилизации. Значение этого события определяется, в числе прочего, тем, что оно, будучи до некоторой степени следствием случайного совпадения ряда обстоятельств, породило закономерность, которая в дальнейшем проложила себе дорогу через все случайности исторического процесса. Крещение Руси как бы поставило колесо русской истории в определенную колею, из которой это колесо в последующем уже не могло выбраться. Эту колею можно определить как особый способ развития, главной чертой которого является происходящий время от времени отказ от собственного опыта и собственных традиций, и замещение их идеями, заимствованными у других народов и цивилизаций. Каждый такой отказ имеет форму революции – как минимум, революции культурной, но чаще захватывающей все сферы общественного бытия. По сути дела, крещение Руси и было первой такой революцией.
Насколько эта революция была закономерной и была ли ей альтернатива? На первый из этих вопросов все историки отвечают утвердительно, второй вопрос обычно просто никому не приходит в голову. Мы бы ответили на эти вопросы следующим образом: в конце X века Древняя Русь после краткого начального периода быстрого развития достигла точки, в которой характер развития не мог оставаться прежним. В наше время такие точки любят называть точками бифуркации. Далее возможны были два пути. Первый путь имел характер эволюции. На этом пути новое должно было вырастать из старого. Этот путь был продолжением прежнего, но с тем отличием, что далее развитие не могло продолжаться с такой же скоростью. Оно должно было замедлиться, потому что жителям Руси предстояло решать очень серьезные проблемы – и делать это самостоятельно, без чьей-либо помощи. На основе собственных опыта, традиций, интуиции им предстояло выработать новые формы самоуправления, придумать новые правила общежития, согласовать и упорядочить свои религиозные представления (возможно, создать новую религию). История последующих веков показывает, что жители Руси обладали достаточным духовным потенциалом, чтобы выполнить все это. Но смогли бы они реализовать этот потенциал в тех геополитических условиях – этого, конечно, никто не знает.
Другой путь имел характер революции. Этот путь позволял продолжить развитие с той же и даже большей скоростью, потому что на этом пути решение вышеуказанных проблем происходило на основе чужого опыта и чужих традиций. Крупномасштабное заимствование позволяло сэкономить время и силы, однако отказ от использования в полной мере собственного потенциала делал этнос в долговременной перспективе менее жизнеспособным.
Чтобы понять, каким, гипотетически, мог быть иной сценарий развития событий на Руси в конце X века, обратимся к истории возникновения средневековой арабской цивилизации. Когда в начале VII века перед языческими племенами Аравийского полуострова встала задача выживания и развития, они взяли от иудаизма и христианства то, что не входило в противоречие с их традициями и психологией, и создали на основе этого осмысленного и дозированного заимствования новую религию – ислам. Это было непросто. После смерти пророка Мухаммеда почти вся Аравия, кроме Мекки и Медины, вернулась к язычеству. Но в конце концов ислам был воспринят массами и под его знаменем были завоеваны огромные территории. Возник супер-этнос, который создал Арабский халифат, просуществовавший до XIV века и явивший миру замечательные достижения в области философии, литературы, математики, медицины, строительства городов и сельского хозяйства.
В жизни народов и цивилизаций бывают моменты, когда их можно уподобить школьнику, которому надо решить трудную математическую задачу. Самостоятельный поиск решения займет у школьника (если он не математический гений) много времени, причем решение, возможно, так и не будет найдено. Но если оно все-таки будет найдено, то в последующем ученик будет чувствовать себя более уверенно и сможет раскрыть все свои способности. Ленивый или очень неуверенный в себе ученик может поступить иначе – переписать решение задачи из тетради своего более способного товарища или старшего брата. Тем самым он точно решит проблему, которая в данный момент представляется ему самой главной. Ему ведь в данный момент представляется самым важным не развитие собственных способностей. Он беспокоится в первую очередь о том, чтобы учитель не поставил ему плохую оценку, чтобы его не ругали родители, чтобы у него осталось время поиграть с ребятами во дворе. Несомненно, самый эффективный путь достижения этих целей – взять у товарища готовое решение.
Очень важно, как поведет себя школьник, впервые оказавшись в такой ситуации. Если он в первый раз предпочтет воспользоваться чужими результатами, то, скорее всего, в последующем он будет поступать так же. Первый выбор варианта поведения задает соответствующую «колею», а каждый следующий выбор того же варианта делает эту «колею» все более глубокой.
Киевские князья выбрали готовое решение. Религиозную реформу провел в конце X века (традиционно это событие относят к 988 году) князь Владимир, но подготовка к реформе началась тремя десятилетиями ранее, когда крещение приняла княгиня Ольга (Владимир был ее внуком). К введению на Руси «греческой религии» склонялся и брат Владимира – Ярополк (о его симпатиях к христианству пишет В.Н. Татищев). Многие историки полагают, что где-то за столетие до княгини Ольги крещение приняли князья Аскольд и Дир c некоторым количеством бояр и простых людей (так называемое «Аскольдово крещение Руси»). Это общее движение верхнего слоя древнерусского общества в сторону христианства диктовалось рядом обстоятельств, описанных во многих исторических трудах. Но мы здесь хотим обратить внимание на то, что это движение отражало некую общую черту характера тех людей, из которых впоследствии сложился русский этнос. Возможно, в тот период эта черта еще не была столь заметной, какой она стала впоследствии. Когда князь Владимир овладел Киевом в 980 году, он попытался ввести на Руси единую веру, упорядочив пантеон древнерусских богов. Если бы он был более упорен в этом намерении и при этом более гибок, Русь могла остаться еще на какое-то время с реформированным язычеством. Но все сложилось иначе.
Выбор, который в конечном итоге сделал князь Владимир, не был полностью предопределен. Этот выбор в определенной степени был результатом политической игры, которую вел киевский князь с правителями других государств, а всякая игра содержит в себе случайные элементы. В 987 году князь Владимир согласился помочь Константинополю подавить опасный мятеж, поставив условием отдать ему в жены царевну Анну, сестру императоров Василия и Константина. Императоры, в свою очередь, условием этого брака поставили крещение князя. Из этой цепочки обстоятельств достаточно было выпасть какому-то одному – и крещение Руси могло бы не состояться или состояться как-то иначе и в другое время. Таким образом, хотя для крещения Руси существовали объективные предпосылки, оно было до некоторой степени случайным (как это и должно быть в соответствии с математической теорией бифуркаций). Однако эта случайность положила начало закономерности, поскольку событие произошло в тот период, когда шло формирование русского этноса и, соответственно, закладывались основы русской ментальности.
Можно указать на еще одну закономерность, которую породило (или, во всяком случае, стало ее первым проявлением) крещение Руси. Мы имеем в виду русскую традицию «революций сверху». В том, что крещение Руси было проведено «сверху», не было уже ничего случайного. Народ никогда сам не отказывается от своих традиций. Так поступать может только малая часть народа, которая потом различными способами может пытаться навязать свой выбор всему народу. Не обязательно это должна быть верхушка общества – вспомним о явлении Малого Народа, описанном Кошеном и Шафаревичем. Но в Древнерусском государстве, в силу простоты его социального устройства, Малый Народ просто не мог появиться. Радикальные реформы в этом государстве могли быть проведены только сверху и только с применением насилия. В последующие века социальная механика, посредством которой русское общество перестраивало себя по чужим образцам, уже никогда не была такой простой, но ведущая роль правителя или верхнего слоя общества в этой механике в большинстве случаев сохранялась. Традиционная точка зрения на крещение Руси включает в себя несколько утверждений, которые в своей совокупности доказывают, что принятие христианства наилучшим образом соответствовало потребностям Древнерусского государства. На первом месте, как правило, указывается потребность в преодолении межплеменных конфликтов. Утверждается, в частности, что язычество препятствовало объединению русских людей в единый народ, потому что жители разных местностей и даже люди разных профессий чтили разных богов. Поэтому, якобы, не удалась первая религиозная реформа князя Владимира, когда он сократил число языческих богов до шести, «назначив» главным из них Перуна, бога княжеской дружины. Будучи хаотичной совокупностью различных верований, язычество было пригодно для первобытнообщинного общества, но не для феодального. Духовным основанием для власти сюзерена мог быть только монотеизм.
Эти утверждения, воспроизводимые в исторических трудах и энциклопедиях уже на протяжении столетия, воспринимаются в наше время как нечто само собой разумеющееся. Тем не менее, в истории человечества можно найти немало примеров, когда объединение племен и территорий происходило на основе (или в присутствии) самых разных религий, в том числе политеистических. В Древнем Риме – который, конечно, отнюдь не был первобытнообщинным обществом – были сотни богов, и их число возрастало с каждой новой присоединенной территорией. Как мы знаем, это не помешало Древнему Риму стать одной из величайших цивилизаций в мировой истории. То же самое можно сказать про феодальную Японию или про империю инков. Япония как государство возникло в VII-VIII веках, когда правители провинции Ямато на острове Хонсю подчинили себе население всех Японских островов. На Японских островах в этот период были распространены две религии – синто и буддизм. Первая из них представляла собой совокупность традиционных для местных жителей анимистических верований, а вторая была перенесена из Кореи и Китая (возможно, что и синто пришла оттуда же, но гораздо раньше). Правители Ямато не стали заставлять своих подданных отказываться ни от синто, ни от буддизма, который был особенно популярен у японской аристократии. Вместо этого они собрали мифы всех народностей и представили эти мифы в двух текстах («Записи о деяниях древности» и «Анналы Японии»), которые были объявлены священными. При этом в мифы были внесены минимальные изменения, призванные способствовать объединению племен под властью правящей династии. В частности, богиня Солнца Аматэрасу была объявлена предком правящей династии, так что местные и клановые боги «автоматически» заняли подчиненное положение. Также был установлен список государственных религиозных праздников и государственных храмов, поддерживаемых императорским домом. Чтобы избежать столкновения с буддизмом, местные боги – ками – были объявлены покровителями буддизма; позже некоторые из них превратились в буддийских святых. На территории синтоистских храмовых комплексов стали размещать буддийские храмы, а буддийские сутры стали читать в синтоистских святилищах. В обряды и эстетику синто было перенесено много элементов из буддизма, возникли смешанные синто-буддийские учения. В IX веке буддизм был официально объявлен государственной религией, но никаких гонений на синтоизм не было, так что фактически имело место сосуществование двух государственных религий.
Сравнивая Киевскую Русь со средневековой Японией, можно заметить, что буддизм играл в Японии роль христианства в том смысле, что представлял собой сложное учение, доступное во всей его полноте только образованным людям, в то время как синтоизм играл роль язычества – более простой религии, укорененной в древних традициях и обрядах. Заимствование имело место и в Японии, но характер его был иной. На Руси язычество искоренялось и подавлялось в пользу христианства, в то время как в Японии ничего подобного не было.
Выбрав один раз «свою колею», Япония и в последующем, оказываясь в критических точках, повторяла этот выбор. Так, например, произошло в ходе «революции Мэйдзи» во второй половине XIX века. Тогда японская элита стала внедрять достижения западной цивилизации, но при этом поставила мощный «фильтр» на пути проникновения западной культуры. Опасаясь потери своей самобытности, японцы отказались даже от буддизма, провозгласив официальной религией синтоизм. Таким образом, они не только преодолели соблазн неограниченного использования культурного опыта Запада, но и отказались от опоры на более близкий им, но все же чужой, опыт восточных цивилизаций.
Существует гипотеза, которая объясняет отказ японцев от буддизма тем, что эту религию труднее было соединить с капитализмом, чем синтоизм. Эта гипотеза вполне сочетается с предложенным выше объяснением. В любом случае, невозможно отрицать, что японская элита, поставленная перед необходимостью крупномасштабного заимствования чужого опыта, взяла у Запада только то, что было действительно необходимо. Полезно сравнить это с реформами Петра Великого в Русском царстве. Петр, как известно, действовал без всякого чувства меры, заимствуя у протестантской Европы абсолютно все, в том числе культурные традиции и особенности государственного устройства.
Если бы японцы в ходе революции Мэйдзи ввели у себя представительную демократию, то можно не сомневаться, что, как и в случае с крещением Руси, историки впоследствии заявили бы, что альтернативы этому выбору не было. Последующим поколениям казалось бы само собой разумеющимся, что ни синтоизм, ни император не могут быть совмещены с капитализмом. Но японцы не стали копировать западную демократию, а воспроизвели политическую систему, которая была у них в период становления государства – вернулись к прямому императорскому правлению, де-факто утраченному пятью веками ранее, и к структуре правительства, какой она была в VIII веке. И у них все получилось.
В тезисе о том, что христианство, как монотеистическая религия, способствовало объединению русских земель, верно только то, что с политической точки зрения насильственное насаждение христианства было ничем иным как объединением земель, в котором Русь остро нуждалась. Но с таким уровнем применения насилия объединение можно было провести, внедряя любую религию. Проще всего было оставить язычество, внеся в него минимальные изменения, как это сделали японцы. Тогда и насилия особого не потребовалось бы.
Сторонники традиционной точки зрения могут выдвинуть другой аргумент: да, христианство пришлось насаждать силой, но зато впоследствии оно сыграло свою положительную роль как фактор, способствующий возникновению русского этноса и формированию русского этнического самосознания. С этим можно согласиться, но с одной оговоркой. Христианское учение – очень сложное, и его усвоение в короткий срок большими массами людей по «команде сверху» могло быть только формальным и поверхностным. Поэтому не удивительно, что положение христианства как «формальной религии» сохранялось на Руси на протяжении многих веков. Это беспокоило самых умных и образованных государственных и церковных деятелей, что нашло свое отражение и в решениях Стоглавого собора 1551 года, и в движении «ревнителей благочестия» в XVII веке. Поначалу христианство усваивалось народом лишь постольку, поскольку оно соединялось с прежним языческим культом. Как пишут об этом современные историки, принятие христианства не уничтожило «пережитки языческой культуры». Для вытеснения язычества Русской церкви пришлось пойти на такие «хитрости», как приурочивание христианских праздников к датам языческих праздников и совмещение христианских святых с языческими богами (Илья Пророк – Перун Громовержец, и т.д.). Это позволило постепенно вытеснить языческие представления из сознания народа, но многие элементы язычества продолжали сохраняться в народных обычаях, фольклоре и бытовой культуре. Это сосуществование и взаимопроникновение христианства и язычества историки описывают с помощью концепций «двоеверия» и «народного христианства» (эти концепции в значительной степени применимы и к процессу распространения христианства в некоторых частях Западной Европы).
Таким образом, вопрос о воспитательной функции христианства для русского этноса и русской цивилизации еще требует прояснения. Твердо можно утверждать только то, что принадлежность (пусть и формальная) к православию играла для русских роль опознавательного знака. С течением времени связь между понятиями «русский» и «православный» только укреплялась; этому не могло помешать даже включение в состав государства территорий, населенных людьми иной веры. Вплоть до революции 1917 года любой «инородец», перебравшись в Россию и приняв православие, превращался в «русского». В этом была и сила русского мира, и его слабость. С одной стороны, тождественность «русскости» православию способствовала возникновению полиэтнического русского народа и укреплению государственности. С другой стороны, она мешала росту самосознания русского этноса – а это, в конечном итоге, вело к ослаблению народа и всей русской цивилизации, следствием чего, в определенной мере, стали катастрофы 1917 и 1991 годов.
Следует также заметить, что объединение, осуществленное в процессе христианизации Руси, оказалось очень непрочным. Первый исторический эпизод, продемонстрировавший непрочность этого объединения, произошел еще при жизни князя Владимира, когда его старший сын Ярослав, посаженный на княжение в Новгород, отказался посылать в Киев дань. Как только Владимир умер, все его десять сыновей начали войну друг с другом. К середине XII века Русь фактически разделилась на полтора десятка карликовых государств, к началу XIII века их число достигло полусотни. При этом церковное единство Руси сохранялось: все княжества составляли единую митрополию, управлявшуюся киевским митрополитом.
Конечно, раздробленность Руси в XII-XIII веках имела иную природу, чем ее раздробленность в IX X веках. Если в до-христианский период раздробленность не осознавалась как проблема, то в XII XIII веках жители Руси уже сознавали, хотя и не вполне ясно, свою принадлежность к некоторой общности и, соответственно, воспринимали свое политическое разделение как явление не совсем нормальное. Это появление зачатков этнического самосознания до некоторой степени было следствием той системы религиозного воспитания, которая была создана при определяющем участии византийских священнослужителей и проповедников в XI веке. Однако воздействие этой системы была очень ограниченным. Религиозное единство не мешало князьям враждовать друг с другом и вступать в противостоящие друг другу политические объединения. Христиане убивали друг друга точно также, как раньше это делали язычники.
В наше время читающая публика редко отдает себе отчет, что историки не обладают какими-либо источниками, позволяющими достоверно судить о том, какие соображения подвигли князя Владимира на крещение Руси. Все известные нам аргументы в пользу принятия христианства, приписываемые Владимиру, были сформулированы много веков спустя после его смерти. Традиционное направление «реконструкции» мыслей Владимира сводится к тезису о том, что языческая Русь, находясь в окружении преимущественно христианских государств Европы, была обречена на изоляцию. Пока Русь была языческой, с ней не хотели заключать династические браки, торговые договоры и политические союзы; принятие христианства открыло дорогу полноценным международным контактам и укрепило международный авторитет династии Рюриковичей.
Сами по себе эти аргументы выглядят правдоподобно, но их убедительность значительно поблекнет, если сверить их с фактами. Факты говорят о том, что религия никогда и нигде не препятствовала торговле и торговым договорам. Христиане, мусульмане, иудеи, язычники – все они прекрасно торговали между собой, если это было выгодно. Торговцы могли одновременно выступать в роли распространителей той или иной веры; они даже могли создавать новую веру, как это сделал Мухаммед. Но торговля и религия никогда не смешивались и не ставились в зависимость друг от друга.
Точно также религия никогда не препятствовала политическим договорам и военным союзам. Первый в истории Руси формальный договор о дружественных отношениях, включавший соглашение о правилах торговли и мореплавания, был заключен в 907 году – и это был договор с Византией. Заключению этого договора нисколько не помешало то, что Русь в это время была языческой.
Международный авторитет правителя тоже определялся не религией. Он определялся в первую очередь военной и экономической мощью государства, его влиянием на международную торговлю. Культурное влияние принималось в расчет, особенно в Византии, но сама по себе принадлежность правителя к христианской вере не играла большой роли. Монгольские ханы, например, не были христианами (за исключением Сартака, сына Батыя), но пока была сильна Монгольская империя, их авторитет никто не подвергал сомнению. В имперскую столицу Карокарум направляли послов и римские папы, и византийские императоры, и итальянские торговые республики. Они заключали с монголами разнообразные соглашения, при этом именовали монгольского хана не иначе как императором.
На отношения между Русью и Западной Европой крещение Руси повлияло неоднозначным образом. С одной стороны, оно способствовало сближению; в частности, оно упростило заключение династических браков. С другой стороны, по мере ухудшения отношений между Римом и Константинополем, ухудшалось и отношение Западной Европы к странам, принявшим христианство от Византии. В то же время для Византии Русь и после принятия ею христианства оставалась не более чем одной из многих варварских стран. В Константинопольском диптихе (списке имен правящих архиереев, поминаемых во время литургии) Киевский митрополит занимал одно из последних мест – сначала шестьдесят первое, а позднее, при императоре Андронике II Палеологе в начале XIV века – семьдесят седьмое. Василий Ключевский в его «Курсе русской истории» (лекция XXVI) упоминает «византийское известие XIV в.», согласно которому «русский великий князь носил чин стольника (το του επι τραπεζης οφφικιον) при дворе греческого царя» . Должность стольника, то есть распорядителя царского стола, была довольно важной, но все же она относилась к категории, которая в современных терминах именуется «обслуживающий персонал», и в Константинополе ее занимали обычно евнухи.
Один из немногих элементов «реконструкции» мыслей князя Владимира, который, скорее всего, действительно имел место, касается династических браков. Само крещение Руси было следствием брака Владимира с византийской царевной, и он, естественно, надеялся, что его потомки также будут иметь возможность заключать династические браки. В этом смысле крещение Руси отчасти себя оправдало. Отчасти – потому что в конце XII века «брачное окно в Европу» закрылось на пять столетий (несколько единичных случаев общей картины не меняют). Еще более важно то, что династические браки – это такой метод достижения политических результатов, который далеко не всегда себя оправдывал. В отношении Руси и России можно сформулировать и более сильное утверждение: ни один династический брак не принес русскому государству ощутимой пользы. На эту тему можно было бы написать целую книгу, с подробным разбором каждого эпизода, начиная от брака князя Владимира и кончая браком Николая II. Видимо, такова особенность русской цивилизации: не дал ей Бог способности извлекать политическую выгоду из человеческих отношений, даже если это отношения между монархами. Можно указать и на более прозаическую причину. Удачный династический брак есть показатель высокого развития искусства политики и дипломатии, а русской элите, в особенности династии Романовых, это искусство большей частью плохо давалось.
Как правило, династический брак подразумевал переход одного из супругов в веру другого, если их веры до этого различались, но не требовал смены религии во всем государстве. Византийский брак князя Владимира также этого не требовал. Конечно, Владимир, как и любой правитель, отдавал себе отчет, что наличие у него и его народа единой веры положительно сказывается на прочности его власти. Но значение этого мотива не следует переоценивать: в средние века легитимация власти через веру не играла той роли, какую она стала играть позже.
Иллюстрацией последнего тезиса может служить история Великого княжества Литовского – последнего государства Европы, принявшего христианство. Об этом государстве имеет смысл сказать несколько слов еще и потому, что оно в течение почти трех столетий играло роль исторической альтернативы православной Руси. Альтернатива эта канула в Лету не совсем бесследно, в двадцатом веке она напомнила о себе возникновением Украины и Белоруссии.
Великое княжество Литовское было создано усилиями литовского князя Миндовга. Этнические литовцы в XIII веке продолжали оставаться язычниками, но в 1251 году Миндовг и его жена крестились по католическому обряду. Мотив Миндовга был чисто утилитарным: он желал обезопасить свои владения от вторжений рыцарей-крестоносцев Тевтонского и Ливонского орденов. При этом Миндовг не приложил никаких усилий для крещения своих подданных, поскольку понимал, что это скорее ослабит его власть, чем укрепит, и помешает ему подчинить себе Жемайтию, население которой было известно своей приверженностью язычеству. В 1253 году Миндовг и его жена по поручению римского папы Иннокентия IV были коронованы как литовские король и королева, однако немецкие рыцари не посчитали это достаточно убедительным аргументом для прекращения своих набегов. В итоге, в 1261 году Миндовг вернулся в язычество и даже, согласно некоторым источникам, изгнал всех христиан из своих владений.
После Миндовга до 1385 года все правители Великого княжества Литовского были язычниками. При этом доля язычников среди населения постоянно снижалась по причине включения в состав княжества осколков распавшегося Древнерусского государства. К середине XIV века четыре пятых всего населения Великого княжества Литовского составляли православные русские. Это заставило литовских правителей задуматься о принятии православия. Князь Гедимин, правивший княжеством с 1316 по 1341 год, был первым после Миндовга, кто стал именовать себя «королем литовцев и русских». Из его семи сыновей пятеро приняли православие; все его дочери были выданы замуж за православных. Однако сам Гедимин и его сын Ольгерд, сменивший его на троне, оставались язычниками, потому что считали это политически выгодным. Оставаясь в язычестве, они могли балансировать между двумя центрами силы – Римом и Константинополем (или Москвой), обещая каждому из них переход в католичество и православие соответственно.
С течением времени балансировать становилось все труднее, надо было что-то выбирать. Казалось, выбор был предопределен: подавляющая часть населения была православной; и первая, и вторая жена Ольгерда были русскими православными княжнами; политический курс, который проводили Ольгерд и его брат- соправитель Кейстут, был курсом на сближение с Москвой и совместное литовско русское противостояние Золотой Орде. Однако развернувшаяся после смерти Ольгерда борьба за власть закончилась неожиданным результатом: великий князь литовский Ягайло, сын Ольгерда от православной тверской княжны, в 1385 году заключил союз (Кревскую унию) с Польским королевством, женился на наследнице польского престола. Тем самым он стал королем Польши, оставшись в то же время верховным правителем Великого княжества Литовского. При этом он принял католичество и объявил его государственной религией. На практике это означало, что власть в Великом княжестве Литовском стала принадлежать католикам, в то время как основная масса населения оставалась православной. Такое положение сохранялось до возвращения русских земель в состав возрожденного русского государства в XVII XVIII веках.
Как и в случае с князем Владимиром, сделанный Ягайло выбор личной и государственной религии можно рассматривать как выбор одной из двух возможных траекторий движения социальной системы. В 1384 году мать Ягайло заключила с московским князем Дмитрием Донским договор, который предусматривал брак Ягайло с дочерью Дмитрия при условии принятия Ягайло православия для себя и Великого княжества Литовского. Если бы этот план был реализован, возникла бы русско-литовская уния и история всей Европы пошла бы по иному пути. Однако в том же 1384 году «королем Польши» была объявлена одиннадцатилетняя девочка Ядвига , дочь прежнего короля, который умер за два года до этого, не оставив сыновей. Польские магнаты справедливо рассудили, что наибольшие политические дивиденды принесет брак их «короля» с правителем крупнейшего на тот момент государства Европы – то есть с Ягайло. Для Ягайло этот вариант тоже был более привлекателен, чем женитьба на дочери Дмитрия Донского.
Таким образом, как это и должно быть в соответствии с теорией бифуркаций, решающую роль опять сыграла случайность – династический кризис в Польше. В то же время в этих событиях прослеживается геополитическая логика. Для жителей Северо-Восточной и Юго-Западной Руси смертельную опасность представляли набеги степных кочевников, то есть главная угроза исходила с востока и юго-востока. Для литовцев такую опасность представляли набеги немецких рыцарей, то есть главная угроза исходила с запада. Ни Русь, ни Литва не были в состоянии защитить себя от этих угроз с помощью военной силы. Поэтому Русь, за исключением ее северо-западных земель, стала частью сначала Монгольской империи, затем Золотой Орды, а Великое княжество Литовское (включившее в свой состав северо-западные земли Руси) через союз с Польшей стало частью Западной Европы.
Вполне закономерно и то, что Великое княжество Литовское (точнее, Речь Посполитая) в последующем потеряло русские территории. Безжалостно эксплуатируя русское население, принуждая его экономическими и силовыми методами к переходу в католичество, польская шляхта сама способствовала пробуждению в нем этнического самосознания. Православие в этом процессе играло роль не столько идеологии, имеющей определенное содержание, сколько маркера, указывающего на принадлежность к русскому этносу. Та часть русско-литовской знати, которая в XV XVI веках перешла из православия в католичество (многие в качестве промежуточного этапа приняли протестантизм), по своему самосознанию превратилась в поляков, хотя по крови (генам) она, конечно, оставалась русской. Таким образом, на конечной стадии формирования русского этноса часть его была фактически потеряна. Это ослабило русский этнос, потому что потеряна была именно часть элиты.
Помимо мотива династических браков, можно указать на еще одно соображение, которым князь Владимир, скорее всего, действительно руководствовался, принимая решение о крещении Руси. Он не мог не обратить внимание, что в окружающем его мире многие государства, в том числе самые сильные и процветающие, перешли к религии одного бога. Из этого наблюдения он мог сделать вывод, что единобожие более «прогрессивно», что оно лучше соответствует централизованной власти. Дальнейший выбор определялся геополитической ситуацией и текущими обстоятельствами. Существенную роль сыграло то, что в это время уже существовали переводы византийской литургии на славянский язык, так что принятие христианства от Византии не требовало преодоления языкового барьера.
Такое объяснение действий князя Владимира представляется вполне правдоподобным, но оно, конечно, не может считаться исчерпывающим, потому что от идеи перехода к монотеизму до решения создать у себя церковь как филиал церкви другого государства – дистанция большого размера. Пройти эту дистанцию можно только при наличии внутренней склонности к роли «ведомого». Поэтому данная версия, как и другие возможные версии, может быть принята только в рамках более общего объяснения, учитывающего психологические особенности того человеческого материала, из которого складывался русский этнос.
Князь Владимир, несомненно, был прирожденным лидером. Он желал властвовать, а не подчиняться. Но он был лидером военным, а не духовным. Духовная власть была ему чужда, это была не его стихия. В этой области он чувствовал себя неуверенно, отсюда это парадоксальное сочетание в одной личности противоположных психологических установок.
В истории известно немало случаев, когда новая религия или новая церковь возникали в государстве не постепенно «снизу вверх», а одномоментно «сверху вниз». Если исключить эпизоды, когда это происходило в условиях, не оставляющих правителю иного выбора, такая культурная «революция сверху», как правило, проистекала из желания правителя вывести свое государство из некоего исторически сложившегося подчинения внешнему центру.
Один из самых известных примеров такого сценария являет собой возникновение в XVI веке англиканской церкви. К этому времени в Англии уже около девяти столетий существовала христианская церковь как часть западного христианства с римским понтификом во главе. В 1529 году английский король Генрих VIII обратился к папе Клименту VII с просьбой аннулировать его брак с Екатериной Арагонской. Для Генриха это был вопрос государственной важности. В 1455 1485 годах Англия уже перенесла разрушительную гражданскую войну, вызванную спором двух аристократических кланов за право посадить на престол своего представителя. Эта война вошла в историю как Война Алой и Белой Роз. У Генриха были основания опасаться, что что-то подобное может повториться, если он не оставит после себя законного наследника. Екатерина Арагонская за двадцать четыре года супружества так и не смогла родить жизнеспособного мальчика (два младенца умерли), и Генрих решил попытать счастья в новом браке. Однако Климент VII на его просьбу ответил отказом. Дальнейшее поведение Генриха обычно трактуется как проявление его неограниченного своеволия: он разорвал отношения с римским папой и объявил себя, через принятие парламентом «Акта о супрематии», главой Церкви Англии. Но это решение Генриха VIII можно рассматривать и как политическую реформу, имеющую целью уничтожить зависимость Англии от главы римско-католической церкви. Как и князь Владимир, английской король слабо разбирался в догматическом богословии. Но он прекрасно понимал, что вопрос о престолонаследии есть главный вопрос монархии и решение этого вопроса не должно зависеть ни от каких внешних сил.
Поучительный пример представляет собой введение христианства в Великой Армении в 301 году (ряд историков называют дату 314 315). На первый взгляд, там все происходило так же, как в Киевской Руси. Подобно князю Владимиру, армянский царь Трдат (Тиридат) III Великий сначала преследовал христиан самым жестоким образом, а потом объявил христианство государственной религией и начал преследовать язычников. Ситуация в Великой Армении в этом смысле была даже более трагической, чем на Руси, потому что армяне были уже сформировавшимся этносом и имели развитую культуру, которая в ходе религиозной реформы почти вся была уничтожена.
Однако в некоторых важных моментах крещение Великой Армении отличалось от крещения Киевской Руси. Благодаря географическому положению этой страны, христианство проникло туда еще при жизни Христа , и в середине III века там уже существовала большая христианская община во главе с епископом. То есть объявлению христианства государственной религией предшествовал почти трехвековой период ненасильственного распространения христианства. Главное же отличие состояло в том, что царь Трдат никому не подражал и ничего не заимствовал, потому что в это время на планете не было еще ни одного христианского государства. Выбрав христианство, армянский царь пошел не только против господствовавших тогда тенденций во внутренней политике крупнейших держав, но и против соображений непосредственной политической выгоды для себя и своего царства. Армения потеряла такого сильнейшего союзника как Рим, императором которого в это время был Диоклетиан, ярый противник христианства. Трдат воспитывался в Риме, и именно Диоклетиан предоставил Трдату в 287 году римские легионы, чтобы тот смог вернуть себе армянский престол. Когда императором в Риме стал Максимин, он в 312 году и вовсе напал на Армению, чтобы наказать «предателя». Еще одним следствием принятия христианства была война с Персией, которая претендовала на культурную и экономическую гегемонию в Закавказье. Персидские шахи потом еще несколько веков пытались с помощью военной силы вернуть армян к язычеству.
Таким образом, решение Трдата было парадоксально, почти самоубийственно. Его непосредственным следствием были внутренние беспорядки (сопротивление язычников), внешние войны, культурная деградация. Армянский алфавит был создан лишь столетие спустя, «золотой век» армянской литературы начался еще примерно через полстолетия. Поэтому историки до сих пор не могут убедительно объяснить, чем руководствовался Трдат III, вводя христианство. Существует основанное на легенде объяснение психологического характера, но его нельзя считать исторически достоверным. Можно, однако, предположить, что одним из мотивов неожиданного решения Трдата Великого было найти для своей страны и своего народа способ противостоять культурному диктату могучих соседних держав – Римской империи и Персии. Трдат понимал, что его страна слишком мала, чтобы сохранять независимость в сфере политики и экономики, но он надеялся, что в духовной сфере это все-таки возможно. И он оказался прав. За свою историю Армения не раз теряла политический суверенитет, становясь частью других государств – Персии, Византии, Арабского халифата, Мамлюкского султаната, Грузинского царства, Золотой Орды, империи Тимуридов, Оттоманской империи, но армянам каждый раз удавалось сохранить свою культуру и свою оригинальную версию христианства.
Еще один пример введения религии волей правителя – крещение Болгарии в 864 году. Историки предполагают, что события в Болгарии оказали влияние на князя Владимира и способствовали его решению о крещении Руси. Основанием для такого предположения является то, что Болгария и Русь имели тесные культурные контакты. Формально князь Владимир, принимая христианство от Византии, просто повторил то, что за сто с лишним лет до него сделал в своей стране болгарский хан Борис I.
Однако обстоятельства, которые предшествовали крещению Болгарии, существенно отличаются от тех, которые предшествовали крещению Руси. Прежде всего, Болгария, будучи близко расположенной к Константинополю, с 395 по 681 год входила в состав Византийской империи. Поэтому, когда болгарский трон занял Борис, христианство там было уже широко распространено. Еще одним существенным отличием было то, что решение о крещении болгарский правитель принял не совсем добровольно. Он принял его после того, как в 863 году в его охваченную голодом и потому неспособную сопротивляться страну вторглось византийское войско. Это была стандартная операция Византии: под угрозой полного разгрома заставить правителя другой страны подписать мирный договор, включающий в себя пункт о принятии христианства в качестве государственной религии.
К указанным отличиям следует добавить еще одно: болгарские правители гораздо более, чем киевские князья, были озабочены вопросами культурной и религиозной независимости. Если Русская церковь отделилась от Константинопольского патриархата в 1448 году (формально ее самостоятельность была признана Константинополем еще позже, в 1589 году), то болгарской церкви автокефалия была предоставлена уже через пятнадцать лет после ее создания. Такое различие в сроках было вызвано не тем, что византийские императоры и патриархи относились к болгарам лучше, чем к русским. Главная причина была в том, что русские князья очень долго не понимали важности церковной самостоятельности и не считали нужным ее добиваться. Болгарский правитель сумел добиться для своей церкви самостоятельности, сыграв на конкуренции между Римом и Константинополем.
В заключение этого раздела повторим, что мы не подвергаем сомнению общепринятое мнение о том, что принятие христианства дало громадный толчок развитию Руси. Мы лишь обращаем внимание на то, что за этот скачок в развитии пришлось заплатить определенную цену – принять модель «зависимой эволюции». В этой модели периоды постепенного развития за счет собственного потенциала чередуются с «рывками», совершаемыми благодаря заимствованиям у других цивилизаций – заимствованиям, которые не столько дополняют накопленные опыт и достижения, сколько замещают их. Нет смысла называть эту модель, как и любую другую, «хорошей» или «плохой». Важно только понимать, что следствием принятия этой модели являются некоторые трагические эпизоды русской истории, в том числе периодически происходящие «погромы» национальной культуры и государственности.
Еще одна важная особенность модели «зависимой эволюции» состоит в том, что заимствования, как правило, помогают решать назревшие проблемы, но не пускают прочных корней в новой для них почве. Через определенное время они «вырождаются», что делает неизбежным повторное обращение к чужому опыту. Эта особенность хорошо иллюстрируется русской историей. В конце X века Руси удалось «вскочить на подножку» чужого поезда и проехать на нем часть пути, но поезд Византии замедлил свой ход уже к концу XII века – и тогда выяснилось, что русские проблемы X века никуда не исчезли. К решению этих проблем – технических, культурных, политических, экономических – приходилось возвращаться снова и снова. Например, первые церкви и крепости из камня и кирпича были построены на Руси византийцами на рубеже X XI веков. Вроде бы научились строить сами – но в XV веке великий князь московский Иван III снова приглашает специалистов из-за границы, теперь уже итальянцев. Они строят Успенский собор, Великокняжеский дворец, Грановитую палату, башни и стены Кремля. Подходит XVIII век – и теперь уже Петр I приглашает итальянцев и французов, чтобы строить новую столицу на берегу Балтики.
Общим следствием принятия модели «зависимой эволюции» является то, что Россия всегда находится в одном из двух состояний: она либо «отстает», либо «догоняет». Поэтому данную модель можно было бы также назвать моделью «отстающего развития» или «догоняющего развития» (эти названия так же эквивалентны между собой, как и выражения «стакан наполовину пуст» и «стакан наполовину полон»).
Является ли «зависимое развитие» неотъемлемой чертой русской цивилизации – на этот вопрос можно будет ответить тогда, когда жизнь русской цивилизации закончится. Сейчас мы можем лишь утверждать, что эта модель представляет собой ловушку, из которой очень трудно выбраться. В эту ловушку попадают многие, но в большинстве случаев это происходит потому, что у народов и государств не остается другого выхода. «Зависимое развитие» – удел слабых, и это нормально. Случай России уникален тем, что в колею «зависимого развития» попало огромное, сильное государство. При имеющихся в ее распоряжении природных и человеческих ресурсах, русская цивилизация могла бы сама ставить себе цель и сама прокладывать путь к ней, но пока что она продолжает заимствовать и пути, и цели.
К началу XV века империя ромеев распалась под давлением османов на отдельные лоскутки, и этих лоскутков с течением времени становилось все меньше. В Византии были четыре патриархии, и в течение столетия все они оказались на територии Османской империи: Константинополь пал в 1453 году, Антиохия – в 1516 (но еще раньше, в 1268, она была завоёвана мамлюкским султаном Бейбарсом), Александрия и Иерусалим – в 1517. Однако главы этих патриархий продолжали считаться высшими иерархами всего православного мира, как будто в их положении ничего не изменилось. Они единственные имели звание патриархов, в то время как православные церкви других стран возглавлялись митрополитами (исключение составляла болгарская церковь, и то не все время). Русское царство, крупнейшее царство православного мира, получило своего патриарха только в 1589 году. Произошло это благодаря Борису Годунову, который воспользовался тем, что Константинопольский патриарх Иеремия II посетил Москву с просьбой о финансовой помощи. Иеремия согласился повысить статус Московского митрополита, но сделал это только после того, как Годунов полгода не выпускал его из Москвы. Дальнейшая задержка с возвращением грозила Иеремии тем, что его пост в Константинополе займет кто-нибудь из многочисленных конкурентов. В 1591 году в Москву из Константинополя была привезена Уложенная грамота о Русском патриаршестве, в которой Московскому патриарху отводилось последнее, пятое место, после патриарха Иерусалимского. Однако Александрийский патриарх, второй по значению в православной вселенской церкви, даже с таким решением не согласился и отказался эту грамоту подписать.
Крещение Руси
Анализ русской истории в контексте влияния Запада на Россию мы начнем с события, за которое «несет ответственность» не Запад, а Византия. К этому у нас имеется две причины. Во-первых, крещение Руси формирует определенный стереотип поведения русской цивилизации, которым в последующем пользуется Запад. Во-вторых, Византия представляет для нас интерес как предшественник и «учитель» Запада в области психологической войны.
Было бы преувеличением утверждать, что Византия вела психологические войны, но она, по-видимому, была первой цивилизацией, которая широко использовала стратегию «мягкой силы». Очень показательно, что на этот факт первым обратил внимание не профессиональный византинист, а один из американских теоретиков и практиков психологической войны – Эдвард Люттвак, бывший советник президента Рейгана, консультант Государственного департамента и Министерства обороны США. Вот что пишет этот автор в книге «Стратегия Византийской империи»:
«Как мы увидим, византийцы постоянно полагались на устрашение (ведь любая держава, противостоящая другим державам, должна поступать так постоянно, пусть даже по умолчанию и, возможно, неосознанно), и в то же время они регулярно откупались от своих врагов. Но они делали и нечто гораздо большее, применяя все возможные средства убеждения, чтобы завербовать союзников, разделить своих врагов, разбить вражеские союзы, переманить на свою сторону недружелюбных правителей, а в случае мадьяр даже сбить целые мигрирующие нации с их пути. Для римлян эпохи республики и единой империи, как и для большинства великих держав вплоть до наших дней, военная сила была главным инструментом государственного управления, тогда как убеждение служило второстепенным дополнением. Но для Византийской империи дело по большей части обстояло ровно наоборот. ...Слишком самоочевидной причиной этой коренной перемены была относительная слабость Византийской империи: ее военных сил зачастую не хватало для того, чтобы справиться со множеством ее врагов. Но была и позитивная причина полагаться на дипломатию: византийцы располагали более эффективными средствами убеждения, нежели их предшественники или соперники, и одним из этих средств была христианская религия, «истинно православная вера». ...Что почти все известные нам византийцы были глубоко набожными христианами, не подлежит никакому сомнению; но не подлежит сомнению и тот факт, что империя постоянно использовала религию как источник влияния на иностранных правителей и на их нации» (Люттвак 2010, с. 123 124).
В местах, находившихся в относительной близости к Константинополю – на Балканах, Апеннинском полуострове, Среднем Востоке – Византия решала свои задачи преимущественно с помощью грубой силы. Действовать таким же образом по отношению к далекой Руси было слишком обременительно. Между тем контролировать Русь было очень желательно, потому что через эту страну проходил северный торговый путь «из варяг в греки», связывавший Балтийское и Черное моря. В условиях, когда Средиземное море постепенно переходило под контроль Арабского халифата, этот торговый путь приобретал для Византии жизненно важное значение.
В этой ситуации христианизация Руси и включение ее в юрисдикцию Константинопольского патриархата рассматривались византийской имперской элитой как задача первостепенной важности. Выполнить эту задачу Византия могла только с помощью «мягкой силы». В знаменитой «Повести временных лет», составленной в Киеве в XI веке, приводится рассказ послов князя Владимира о посещении в Константинополе собора Святой Софии: «Они привели нас туда, где служат Богу своему, и мы не знали, на небе ли были или на земле: ибо нет на земле красоты такой, и не знаем, как ее описать, только знаем, что там Бог с людьми пребывает». Для того и была построена Айя-София, чтобы производить впечатление на иностранцев. Богатое убранство внутри храма, мозаики, золото, одеяния священников, красота хорового литургического пения – все служило этой цели.
Дошедшие до нашего времени сведения о крещении Руси вполне позволяют определить это событие в современных терминах как крупную «психологическую операцию» Византии (этот термин – psychological operation – был введен в оборот в 1950 х в США). Русь была большим государством, которое представляло для Византии серьезную военную угрозу, и это государство было превращено в союзника, предоставившего свою армию в распоряжение византийского императора. Русскую церковь возглавил представитель Византии в сане митрополита, большинство епархий первое время также возглавляли епископы из Византии. Известный церковный историк и византист Иоанн Мейендорф в монографии «Византия и Московская Русь» пишет, со ссылкой на работу русского историка Владимира Иконникова «О культурном значении Византии в русской истории» (Киев, 1869):
«Из двадцати трех митрополитов, которые упоминаются в летописях домонгольской эпохи, семнадцать были греками и только два – русскими (национальность четверых неизвестна). Хотя большинство епископов избиралось из среды местного духовенства, некоторые были, несомненно, греками. Источники говорят о наличии греческих учителей и книг во многих областях Руси».
В другом месте того же труда Мейендорф называет имена этих «двух русских» митрополитов и комментирует их назначение на киевскую кафедру:
«Византийские власти с самого начала христианства на Руси крепко держали бразды правления русской митрополией и ставили митрополитами епископов–греков. Двое русских – Илларион (1051 г.) и Климент (1147 1155 гг.) стали митрополитами вследствие сознательного нарушения традиции, чему, по крайней мере в случае с Климентом, воспротивились не только греки, но и те русские, которые стремились сохранить канонический status quo. Только в XIII веке, когда ослабленное византийское правительство, укрывшееся в Никее, вынуждено было усвоить более гибкую политику относительно православных славян, русским князьям было позволено выдвигать своих кандидатов на митрополичью кафедру, но патриархат сохранял за собой право утверждения. ...до XIII века киевскую кафедру постоянно занимали греческие иерархи. Более того, в высшей степени официальный текст XIV века – акт избрания Алексия в 1354 году, утвержденный патриархом Филофеем, – описывает назначение митрополита из русских как исключение и снисхождение со стороны патриархата» (Мейендорф 1990).
Этот способ влияния на Русь, помимо своего основного назначения, приносил Византии непосредственную экономическую выгоду, обеспечивая «рабочие места» для ее многочисленной монастырской братии. Вот что пишет об этом русский и советский историк Николай Никольский в своем труде «История русской церкви»: «Для константинопольского патриархата новая церковь была колонией, куда могли быть направлены все “излишки” клерикального населения. А излишка эти были весьма значительны... Вся эта армия, конечно, не могла прокормиться на греческих хлебах, многие голодали и нищенствовали; “перепроизводство” заставляло патриарха искать новых мест для насаждения “истинной” веры. Когда под властью константинопольского патриарха появилась новая русская церковь, из византийского запасного резервуара хлынули готовые отряды “просветителей” и “святителей”. Не только все первые епископы, но и все первые священники и монахи были в Киевской Руси из греков. Основателем Киево-Печерского монастыря был афонский монах Антоний; другие монастыри ставились русскими князьями и боярами, но для управления ими приглашались также греческие монахи, приводившие с собою и ядро “подвижников”. С течением времени в составе приходского духовенства и монашества появился, конечно, и значительный процент местных людей; но митрополия и епископат по-прежнему оставались, за немногими исключениями, греческими» (Никольский 1985).
Со временем участие греков в непосредственном руководстве Русской церковью постепенно снижалось, однако культурная и формально-административная зависимость от восточных церквей, прежде всего от Константинопольского патриархата, сохранялась даже в период резкого ослабления Византии в XIII-XIV веках. Более того, каноническая власть Константинопольского патриархата над Русской церковью и духовное влияние Византии на славянские страны в целом в XIV веке «парадоксальным образом» усилились, «несмотря на крайнюю политическую слабость [Византийской] империи» (Мейендорф 1990). Парадокса здесь, впрочем, никакого не было, ибо усилением административной канонической власти и духовного влияния Византия как раз и старалась компенсировать свое политическое ослабление. Конечно, это было возможно только благодаря тому, что Русь представляла собой очень молодую и совершенно неискушенную в идеологических войнах цивилизацию.
Для Руси принятие христианства, несомненно, было событием огромной исторической важности. С этого события, по сути дела, началось формирование русского этноса и русской цивилизации. Значение этого события определяется, в числе прочего, тем, что оно, будучи до некоторой степени следствием случайного совпадения ряда обстоятельств, породило закономерность, которая в дальнейшем проложила себе дорогу через все случайности исторического процесса. Крещение Руси как бы поставило колесо русской истории в определенную колею, из которой это колесо в последующем уже не могло выбраться. Эту колею можно определить как особый способ развития, главной чертой которого является происходящий время от времени отказ от собственного опыта и собственных традиций, и замещение их идеями, заимствованными у других народов и цивилизаций. Каждый такой отказ имеет форму революции – как минимум, революции культурной, но чаще захватывающей все сферы общественного бытия. По сути дела, крещение Руси и было первой такой революцией.
Насколько эта революция была закономерной и была ли ей альтернатива? На первый из этих вопросов все историки отвечают утвердительно, второй вопрос обычно просто никому не приходит в голову. Мы бы ответили на эти вопросы следующим образом: в конце X века Древняя Русь после краткого начального периода быстрого развития достигла точки, в которой характер развития не мог оставаться прежним. В наше время такие точки любят называть точками бифуркации. Далее возможны были два пути. Первый путь имел характер эволюции. На этом пути новое должно было вырастать из старого. Этот путь был продолжением прежнего, но с тем отличием, что далее развитие не могло продолжаться с такой же скоростью. Оно должно было замедлиться, потому что жителям Руси предстояло решать очень серьезные проблемы – и делать это самостоятельно, без чьей-либо помощи. На основе собственных опыта, традиций, интуиции им предстояло выработать новые формы самоуправления, придумать новые правила общежития, согласовать и упорядочить свои религиозные представления (возможно, создать новую религию). История последующих веков показывает, что жители Руси обладали достаточным духовным потенциалом, чтобы выполнить все это. Но смогли бы они реализовать этот потенциал в тех геополитических условиях – этого, конечно, никто не знает.
Другой путь имел характер революции. Этот путь позволял продолжить развитие с той же и даже большей скоростью, потому что на этом пути решение вышеуказанных проблем происходило на основе чужого опыта и чужих традиций. Крупномасштабное заимствование позволяло сэкономить время и силы, однако отказ от использования в полной мере собственного потенциала делал этнос в долговременной перспективе менее жизнеспособным.
Чтобы понять, каким, гипотетически, мог быть иной сценарий развития событий на Руси в конце X века, обратимся к истории возникновения средневековой арабской цивилизации. Когда в начале VII века перед языческими племенами Аравийского полуострова встала задача выживания и развития, они взяли от иудаизма и христианства то, что не входило в противоречие с их традициями и психологией, и создали на основе этого осмысленного и дозированного заимствования новую религию – ислам. Это было непросто. После смерти пророка Мухаммеда почти вся Аравия, кроме Мекки и Медины, вернулась к язычеству. Но в конце концов ислам был воспринят массами и под его знаменем были завоеваны огромные территории. Возник супер-этнос, который создал Арабский халифат, просуществовавший до XIV века и явивший миру замечательные достижения в области философии, литературы, математики, медицины, строительства городов и сельского хозяйства.
В жизни народов и цивилизаций бывают моменты, когда их можно уподобить школьнику, которому надо решить трудную математическую задачу. Самостоятельный поиск решения займет у школьника (если он не математический гений) много времени, причем решение, возможно, так и не будет найдено. Но если оно все-таки будет найдено, то в последующем ученик будет чувствовать себя более уверенно и сможет раскрыть все свои способности. Ленивый или очень неуверенный в себе ученик может поступить иначе – переписать решение задачи из тетради своего более способного товарища или старшего брата. Тем самым он точно решит проблему, которая в данный момент представляется ему самой главной. Ему ведь в данный момент представляется самым важным не развитие собственных способностей. Он беспокоится в первую очередь о том, чтобы учитель не поставил ему плохую оценку, чтобы его не ругали родители, чтобы у него осталось время поиграть с ребятами во дворе. Несомненно, самый эффективный путь достижения этих целей – взять у товарища готовое решение.
Очень важно, как поведет себя школьник, впервые оказавшись в такой ситуации. Если он в первый раз предпочтет воспользоваться чужими результатами, то, скорее всего, в последующем он будет поступать так же. Первый выбор варианта поведения задает соответствующую «колею», а каждый следующий выбор того же варианта делает эту «колею» все более глубокой.
Киевские князья выбрали готовое решение. Религиозную реформу провел в конце X века (традиционно это событие относят к 988 году) князь Владимир, но подготовка к реформе началась тремя десятилетиями ранее, когда крещение приняла княгиня Ольга (Владимир был ее внуком). К введению на Руси «греческой религии» склонялся и брат Владимира – Ярополк (о его симпатиях к христианству пишет В.Н. Татищев). Многие историки полагают, что где-то за столетие до княгини Ольги крещение приняли князья Аскольд и Дир c некоторым количеством бояр и простых людей (так называемое «Аскольдово крещение Руси»). Это общее движение верхнего слоя древнерусского общества в сторону христианства диктовалось рядом обстоятельств, описанных во многих исторических трудах. Но мы здесь хотим обратить внимание на то, что это движение отражало некую общую черту характера тех людей, из которых впоследствии сложился русский этнос. Возможно, в тот период эта черта еще не была столь заметной, какой она стала впоследствии. Когда князь Владимир овладел Киевом в 980 году, он попытался ввести на Руси единую веру, упорядочив пантеон древнерусских богов. Если бы он был более упорен в этом намерении и при этом более гибок, Русь могла остаться еще на какое-то время с реформированным язычеством. Но все сложилось иначе.
Выбор, который в конечном итоге сделал князь Владимир, не был полностью предопределен. Этот выбор в определенной степени был результатом политической игры, которую вел киевский князь с правителями других государств, а всякая игра содержит в себе случайные элементы. В 987 году князь Владимир согласился помочь Константинополю подавить опасный мятеж, поставив условием отдать ему в жены царевну Анну, сестру императоров Василия и Константина. Императоры, в свою очередь, условием этого брака поставили крещение князя. Из этой цепочки обстоятельств достаточно было выпасть какому-то одному – и крещение Руси могло бы не состояться или состояться как-то иначе и в другое время. Таким образом, хотя для крещения Руси существовали объективные предпосылки, оно было до некоторой степени случайным (как это и должно быть в соответствии с математической теорией бифуркаций). Однако эта случайность положила начало закономерности, поскольку событие произошло в тот период, когда шло формирование русского этноса и, соответственно, закладывались основы русской ментальности.
Можно указать на еще одну закономерность, которую породило (или, во всяком случае, стало ее первым проявлением) крещение Руси. Мы имеем в виду русскую традицию «революций сверху». В том, что крещение Руси было проведено «сверху», не было уже ничего случайного. Народ никогда сам не отказывается от своих традиций. Так поступать может только малая часть народа, которая потом различными способами может пытаться навязать свой выбор всему народу. Не обязательно это должна быть верхушка общества – вспомним о явлении Малого Народа, описанном Кошеном и Шафаревичем. Но в Древнерусском государстве, в силу простоты его социального устройства, Малый Народ просто не мог появиться. Радикальные реформы в этом государстве могли быть проведены только сверху и только с применением насилия. В последующие века социальная механика, посредством которой русское общество перестраивало себя по чужим образцам, уже никогда не была такой простой, но ведущая роль правителя или верхнего слоя общества в этой механике в большинстве случаев сохранялась. Традиционная точка зрения на крещение Руси включает в себя несколько утверждений, которые в своей совокупности доказывают, что принятие христианства наилучшим образом соответствовало потребностям Древнерусского государства. На первом месте, как правило, указывается потребность в преодолении межплеменных конфликтов. Утверждается, в частности, что язычество препятствовало объединению русских людей в единый народ, потому что жители разных местностей и даже люди разных профессий чтили разных богов. Поэтому, якобы, не удалась первая религиозная реформа князя Владимира, когда он сократил число языческих богов до шести, «назначив» главным из них Перуна, бога княжеской дружины. Будучи хаотичной совокупностью различных верований, язычество было пригодно для первобытнообщинного общества, но не для феодального. Духовным основанием для власти сюзерена мог быть только монотеизм.
Эти утверждения, воспроизводимые в исторических трудах и энциклопедиях уже на протяжении столетия, воспринимаются в наше время как нечто само собой разумеющееся. Тем не менее, в истории человечества можно найти немало примеров, когда объединение племен и территорий происходило на основе (или в присутствии) самых разных религий, в том числе политеистических. В Древнем Риме – который, конечно, отнюдь не был первобытнообщинным обществом – были сотни богов, и их число возрастало с каждой новой присоединенной территорией. Как мы знаем, это не помешало Древнему Риму стать одной из величайших цивилизаций в мировой истории. То же самое можно сказать про феодальную Японию или про империю инков. Япония как государство возникло в VII-VIII веках, когда правители провинции Ямато на острове Хонсю подчинили себе население всех Японских островов. На Японских островах в этот период были распространены две религии – синто и буддизм. Первая из них представляла собой совокупность традиционных для местных жителей анимистических верований, а вторая была перенесена из Кореи и Китая (возможно, что и синто пришла оттуда же, но гораздо раньше). Правители Ямато не стали заставлять своих подданных отказываться ни от синто, ни от буддизма, который был особенно популярен у японской аристократии. Вместо этого они собрали мифы всех народностей и представили эти мифы в двух текстах («Записи о деяниях древности» и «Анналы Японии»), которые были объявлены священными. При этом в мифы были внесены минимальные изменения, призванные способствовать объединению племен под властью правящей династии. В частности, богиня Солнца Аматэрасу была объявлена предком правящей династии, так что местные и клановые боги «автоматически» заняли подчиненное положение. Также был установлен список государственных религиозных праздников и государственных храмов, поддерживаемых императорским домом. Чтобы избежать столкновения с буддизмом, местные боги – ками – были объявлены покровителями буддизма; позже некоторые из них превратились в буддийских святых. На территории синтоистских храмовых комплексов стали размещать буддийские храмы, а буддийские сутры стали читать в синтоистских святилищах. В обряды и эстетику синто было перенесено много элементов из буддизма, возникли смешанные синто-буддийские учения. В IX веке буддизм был официально объявлен государственной религией, но никаких гонений на синтоизм не было, так что фактически имело место сосуществование двух государственных религий.
Сравнивая Киевскую Русь со средневековой Японией, можно заметить, что буддизм играл в Японии роль христианства в том смысле, что представлял собой сложное учение, доступное во всей его полноте только образованным людям, в то время как синтоизм играл роль язычества – более простой религии, укорененной в древних традициях и обрядах. Заимствование имело место и в Японии, но характер его был иной. На Руси язычество искоренялось и подавлялось в пользу христианства, в то время как в Японии ничего подобного не было.
Выбрав один раз «свою колею», Япония и в последующем, оказываясь в критических точках, повторяла этот выбор. Так, например, произошло в ходе «революции Мэйдзи» во второй половине XIX века. Тогда японская элита стала внедрять достижения западной цивилизации, но при этом поставила мощный «фильтр» на пути проникновения западной культуры. Опасаясь потери своей самобытности, японцы отказались даже от буддизма, провозгласив официальной религией синтоизм. Таким образом, они не только преодолели соблазн неограниченного использования культурного опыта Запада, но и отказались от опоры на более близкий им, но все же чужой, опыт восточных цивилизаций.
Существует гипотеза, которая объясняет отказ японцев от буддизма тем, что эту религию труднее было соединить с капитализмом, чем синтоизм. Эта гипотеза вполне сочетается с предложенным выше объяснением. В любом случае, невозможно отрицать, что японская элита, поставленная перед необходимостью крупномасштабного заимствования чужого опыта, взяла у Запада только то, что было действительно необходимо. Полезно сравнить это с реформами Петра Великого в Русском царстве. Петр, как известно, действовал без всякого чувства меры, заимствуя у протестантской Европы абсолютно все, в том числе культурные традиции и особенности государственного устройства.
Если бы японцы в ходе революции Мэйдзи ввели у себя представительную демократию, то можно не сомневаться, что, как и в случае с крещением Руси, историки впоследствии заявили бы, что альтернативы этому выбору не было. Последующим поколениям казалось бы само собой разумеющимся, что ни синтоизм, ни император не могут быть совмещены с капитализмом. Но японцы не стали копировать западную демократию, а воспроизвели политическую систему, которая была у них в период становления государства – вернулись к прямому императорскому правлению, де-факто утраченному пятью веками ранее, и к структуре правительства, какой она была в VIII веке. И у них все получилось.
В тезисе о том, что христианство, как монотеистическая религия, способствовало объединению русских земель, верно только то, что с политической точки зрения насильственное насаждение христианства было ничем иным как объединением земель, в котором Русь остро нуждалась. Но с таким уровнем применения насилия объединение можно было провести, внедряя любую религию. Проще всего было оставить язычество, внеся в него минимальные изменения, как это сделали японцы. Тогда и насилия особого не потребовалось бы.
Сторонники традиционной точки зрения могут выдвинуть другой аргумент: да, христианство пришлось насаждать силой, но зато впоследствии оно сыграло свою положительную роль как фактор, способствующий возникновению русского этноса и формированию русского этнического самосознания. С этим можно согласиться, но с одной оговоркой. Христианское учение – очень сложное, и его усвоение в короткий срок большими массами людей по «команде сверху» могло быть только формальным и поверхностным. Поэтому не удивительно, что положение христианства как «формальной религии» сохранялось на Руси на протяжении многих веков. Это беспокоило самых умных и образованных государственных и церковных деятелей, что нашло свое отражение и в решениях Стоглавого собора 1551 года, и в движении «ревнителей благочестия» в XVII веке. Поначалу христианство усваивалось народом лишь постольку, поскольку оно соединялось с прежним языческим культом. Как пишут об этом современные историки, принятие христианства не уничтожило «пережитки языческой культуры». Для вытеснения язычества Русской церкви пришлось пойти на такие «хитрости», как приурочивание христианских праздников к датам языческих праздников и совмещение христианских святых с языческими богами (Илья Пророк – Перун Громовержец, и т.д.). Это позволило постепенно вытеснить языческие представления из сознания народа, но многие элементы язычества продолжали сохраняться в народных обычаях, фольклоре и бытовой культуре. Это сосуществование и взаимопроникновение христианства и язычества историки описывают с помощью концепций «двоеверия» и «народного христианства» (эти концепции в значительной степени применимы и к процессу распространения христианства в некоторых частях Западной Европы).
Таким образом, вопрос о воспитательной функции христианства для русского этноса и русской цивилизации еще требует прояснения. Твердо можно утверждать только то, что принадлежность (пусть и формальная) к православию играла для русских роль опознавательного знака. С течением времени связь между понятиями «русский» и «православный» только укреплялась; этому не могло помешать даже включение в состав государства территорий, населенных людьми иной веры. Вплоть до революции 1917 года любой «инородец», перебравшись в Россию и приняв православие, превращался в «русского». В этом была и сила русского мира, и его слабость. С одной стороны, тождественность «русскости» православию способствовала возникновению полиэтнического русского народа и укреплению государственности. С другой стороны, она мешала росту самосознания русского этноса – а это, в конечном итоге, вело к ослаблению народа и всей русской цивилизации, следствием чего, в определенной мере, стали катастрофы 1917 и 1991 годов.
Следует также заметить, что объединение, осуществленное в процессе христианизации Руси, оказалось очень непрочным. Первый исторический эпизод, продемонстрировавший непрочность этого объединения, произошел еще при жизни князя Владимира, когда его старший сын Ярослав, посаженный на княжение в Новгород, отказался посылать в Киев дань. Как только Владимир умер, все его десять сыновей начали войну друг с другом. К середине XII века Русь фактически разделилась на полтора десятка карликовых государств, к началу XIII века их число достигло полусотни. При этом церковное единство Руси сохранялось: все княжества составляли единую митрополию, управлявшуюся киевским митрополитом.
Конечно, раздробленность Руси в XII-XIII веках имела иную природу, чем ее раздробленность в IX X веках. Если в до-христианский период раздробленность не осознавалась как проблема, то в XII XIII веках жители Руси уже сознавали, хотя и не вполне ясно, свою принадлежность к некоторой общности и, соответственно, воспринимали свое политическое разделение как явление не совсем нормальное. Это появление зачатков этнического самосознания до некоторой степени было следствием той системы религиозного воспитания, которая была создана при определяющем участии византийских священнослужителей и проповедников в XI веке. Однако воздействие этой системы была очень ограниченным. Религиозное единство не мешало князьям враждовать друг с другом и вступать в противостоящие друг другу политические объединения. Христиане убивали друг друга точно также, как раньше это делали язычники.
В наше время читающая публика редко отдает себе отчет, что историки не обладают какими-либо источниками, позволяющими достоверно судить о том, какие соображения подвигли князя Владимира на крещение Руси. Все известные нам аргументы в пользу принятия христианства, приписываемые Владимиру, были сформулированы много веков спустя после его смерти. Традиционное направление «реконструкции» мыслей Владимира сводится к тезису о том, что языческая Русь, находясь в окружении преимущественно христианских государств Европы, была обречена на изоляцию. Пока Русь была языческой, с ней не хотели заключать династические браки, торговые договоры и политические союзы; принятие христианства открыло дорогу полноценным международным контактам и укрепило международный авторитет династии Рюриковичей.
Сами по себе эти аргументы выглядят правдоподобно, но их убедительность значительно поблекнет, если сверить их с фактами. Факты говорят о том, что религия никогда и нигде не препятствовала торговле и торговым договорам. Христиане, мусульмане, иудеи, язычники – все они прекрасно торговали между собой, если это было выгодно. Торговцы могли одновременно выступать в роли распространителей той или иной веры; они даже могли создавать новую веру, как это сделал Мухаммед. Но торговля и религия никогда не смешивались и не ставились в зависимость друг от друга.
Точно также религия никогда не препятствовала политическим договорам и военным союзам. Первый в истории Руси формальный договор о дружественных отношениях, включавший соглашение о правилах торговли и мореплавания, был заключен в 907 году – и это был договор с Византией. Заключению этого договора нисколько не помешало то, что Русь в это время была языческой.
Международный авторитет правителя тоже определялся не религией. Он определялся в первую очередь военной и экономической мощью государства, его влиянием на международную торговлю. Культурное влияние принималось в расчет, особенно в Византии, но сама по себе принадлежность правителя к христианской вере не играла большой роли. Монгольские ханы, например, не были христианами (за исключением Сартака, сына Батыя), но пока была сильна Монгольская империя, их авторитет никто не подвергал сомнению. В имперскую столицу Карокарум направляли послов и римские папы, и византийские императоры, и итальянские торговые республики. Они заключали с монголами разнообразные соглашения, при этом именовали монгольского хана не иначе как императором.
На отношения между Русью и Западной Европой крещение Руси повлияло неоднозначным образом. С одной стороны, оно способствовало сближению; в частности, оно упростило заключение династических браков. С другой стороны, по мере ухудшения отношений между Римом и Константинополем, ухудшалось и отношение Западной Европы к странам, принявшим христианство от Византии. В то же время для Византии Русь и после принятия ею христианства оставалась не более чем одной из многих варварских стран. В Константинопольском диптихе (списке имен правящих архиереев, поминаемых во время литургии) Киевский митрополит занимал одно из последних мест – сначала шестьдесят первое, а позднее, при императоре Андронике II Палеологе в начале XIV века – семьдесят седьмое. Василий Ключевский в его «Курсе русской истории» (лекция XXVI) упоминает «византийское известие XIV в.», согласно которому «русский великий князь носил чин стольника (το του επι τραπεζης οφφικιον) при дворе греческого царя» . Должность стольника, то есть распорядителя царского стола, была довольно важной, но все же она относилась к категории, которая в современных терминах именуется «обслуживающий персонал», и в Константинополе ее занимали обычно евнухи.
Один из немногих элементов «реконструкции» мыслей князя Владимира, который, скорее всего, действительно имел место, касается династических браков. Само крещение Руси было следствием брака Владимира с византийской царевной, и он, естественно, надеялся, что его потомки также будут иметь возможность заключать династические браки. В этом смысле крещение Руси отчасти себя оправдало. Отчасти – потому что в конце XII века «брачное окно в Европу» закрылось на пять столетий (несколько единичных случаев общей картины не меняют). Еще более важно то, что династические браки – это такой метод достижения политических результатов, который далеко не всегда себя оправдывал. В отношении Руси и России можно сформулировать и более сильное утверждение: ни один династический брак не принес русскому государству ощутимой пользы. На эту тему можно было бы написать целую книгу, с подробным разбором каждого эпизода, начиная от брака князя Владимира и кончая браком Николая II. Видимо, такова особенность русской цивилизации: не дал ей Бог способности извлекать политическую выгоду из человеческих отношений, даже если это отношения между монархами. Можно указать и на более прозаическую причину. Удачный династический брак есть показатель высокого развития искусства политики и дипломатии, а русской элите, в особенности династии Романовых, это искусство большей частью плохо давалось.
Как правило, династический брак подразумевал переход одного из супругов в веру другого, если их веры до этого различались, но не требовал смены религии во всем государстве. Византийский брак князя Владимира также этого не требовал. Конечно, Владимир, как и любой правитель, отдавал себе отчет, что наличие у него и его народа единой веры положительно сказывается на прочности его власти. Но значение этого мотива не следует переоценивать: в средние века легитимация власти через веру не играла той роли, какую она стала играть позже.
Иллюстрацией последнего тезиса может служить история Великого княжества Литовского – последнего государства Европы, принявшего христианство. Об этом государстве имеет смысл сказать несколько слов еще и потому, что оно в течение почти трех столетий играло роль исторической альтернативы православной Руси. Альтернатива эта канула в Лету не совсем бесследно, в двадцатом веке она напомнила о себе возникновением Украины и Белоруссии.
Великое княжество Литовское было создано усилиями литовского князя Миндовга. Этнические литовцы в XIII веке продолжали оставаться язычниками, но в 1251 году Миндовг и его жена крестились по католическому обряду. Мотив Миндовга был чисто утилитарным: он желал обезопасить свои владения от вторжений рыцарей-крестоносцев Тевтонского и Ливонского орденов. При этом Миндовг не приложил никаких усилий для крещения своих подданных, поскольку понимал, что это скорее ослабит его власть, чем укрепит, и помешает ему подчинить себе Жемайтию, население которой было известно своей приверженностью язычеству. В 1253 году Миндовг и его жена по поручению римского папы Иннокентия IV были коронованы как литовские король и королева, однако немецкие рыцари не посчитали это достаточно убедительным аргументом для прекращения своих набегов. В итоге, в 1261 году Миндовг вернулся в язычество и даже, согласно некоторым источникам, изгнал всех христиан из своих владений.
После Миндовга до 1385 года все правители Великого княжества Литовского были язычниками. При этом доля язычников среди населения постоянно снижалась по причине включения в состав княжества осколков распавшегося Древнерусского государства. К середине XIV века четыре пятых всего населения Великого княжества Литовского составляли православные русские. Это заставило литовских правителей задуматься о принятии православия. Князь Гедимин, правивший княжеством с 1316 по 1341 год, был первым после Миндовга, кто стал именовать себя «королем литовцев и русских». Из его семи сыновей пятеро приняли православие; все его дочери были выданы замуж за православных. Однако сам Гедимин и его сын Ольгерд, сменивший его на троне, оставались язычниками, потому что считали это политически выгодным. Оставаясь в язычестве, они могли балансировать между двумя центрами силы – Римом и Константинополем (или Москвой), обещая каждому из них переход в католичество и православие соответственно.
С течением времени балансировать становилось все труднее, надо было что-то выбирать. Казалось, выбор был предопределен: подавляющая часть населения была православной; и первая, и вторая жена Ольгерда были русскими православными княжнами; политический курс, который проводили Ольгерд и его брат- соправитель Кейстут, был курсом на сближение с Москвой и совместное литовско русское противостояние Золотой Орде. Однако развернувшаяся после смерти Ольгерда борьба за власть закончилась неожиданным результатом: великий князь литовский Ягайло, сын Ольгерда от православной тверской княжны, в 1385 году заключил союз (Кревскую унию) с Польским королевством, женился на наследнице польского престола. Тем самым он стал королем Польши, оставшись в то же время верховным правителем Великого княжества Литовского. При этом он принял католичество и объявил его государственной религией. На практике это означало, что власть в Великом княжестве Литовском стала принадлежать католикам, в то время как основная масса населения оставалась православной. Такое положение сохранялось до возвращения русских земель в состав возрожденного русского государства в XVII XVIII веках.
Как и в случае с князем Владимиром, сделанный Ягайло выбор личной и государственной религии можно рассматривать как выбор одной из двух возможных траекторий движения социальной системы. В 1384 году мать Ягайло заключила с московским князем Дмитрием Донским договор, который предусматривал брак Ягайло с дочерью Дмитрия при условии принятия Ягайло православия для себя и Великого княжества Литовского. Если бы этот план был реализован, возникла бы русско-литовская уния и история всей Европы пошла бы по иному пути. Однако в том же 1384 году «королем Польши» была объявлена одиннадцатилетняя девочка Ядвига , дочь прежнего короля, который умер за два года до этого, не оставив сыновей. Польские магнаты справедливо рассудили, что наибольшие политические дивиденды принесет брак их «короля» с правителем крупнейшего на тот момент государства Европы – то есть с Ягайло. Для Ягайло этот вариант тоже был более привлекателен, чем женитьба на дочери Дмитрия Донского.
Таким образом, как это и должно быть в соответствии с теорией бифуркаций, решающую роль опять сыграла случайность – династический кризис в Польше. В то же время в этих событиях прослеживается геополитическая логика. Для жителей Северо-Восточной и Юго-Западной Руси смертельную опасность представляли набеги степных кочевников, то есть главная угроза исходила с востока и юго-востока. Для литовцев такую опасность представляли набеги немецких рыцарей, то есть главная угроза исходила с запада. Ни Русь, ни Литва не были в состоянии защитить себя от этих угроз с помощью военной силы. Поэтому Русь, за исключением ее северо-западных земель, стала частью сначала Монгольской империи, затем Золотой Орды, а Великое княжество Литовское (включившее в свой состав северо-западные земли Руси) через союз с Польшей стало частью Западной Европы.
Вполне закономерно и то, что Великое княжество Литовское (точнее, Речь Посполитая) в последующем потеряло русские территории. Безжалостно эксплуатируя русское население, принуждая его экономическими и силовыми методами к переходу в католичество, польская шляхта сама способствовала пробуждению в нем этнического самосознания. Православие в этом процессе играло роль не столько идеологии, имеющей определенное содержание, сколько маркера, указывающего на принадлежность к русскому этносу. Та часть русско-литовской знати, которая в XV XVI веках перешла из православия в католичество (многие в качестве промежуточного этапа приняли протестантизм), по своему самосознанию превратилась в поляков, хотя по крови (генам) она, конечно, оставалась русской. Таким образом, на конечной стадии формирования русского этноса часть его была фактически потеряна. Это ослабило русский этнос, потому что потеряна была именно часть элиты.
Помимо мотива династических браков, можно указать на еще одно соображение, которым князь Владимир, скорее всего, действительно руководствовался, принимая решение о крещении Руси. Он не мог не обратить внимание, что в окружающем его мире многие государства, в том числе самые сильные и процветающие, перешли к религии одного бога. Из этого наблюдения он мог сделать вывод, что единобожие более «прогрессивно», что оно лучше соответствует централизованной власти. Дальнейший выбор определялся геополитической ситуацией и текущими обстоятельствами. Существенную роль сыграло то, что в это время уже существовали переводы византийской литургии на славянский язык, так что принятие христианства от Византии не требовало преодоления языкового барьера.
Такое объяснение действий князя Владимира представляется вполне правдоподобным, но оно, конечно, не может считаться исчерпывающим, потому что от идеи перехода к монотеизму до решения создать у себя церковь как филиал церкви другого государства – дистанция большого размера. Пройти эту дистанцию можно только при наличии внутренней склонности к роли «ведомого». Поэтому данная версия, как и другие возможные версии, может быть принята только в рамках более общего объяснения, учитывающего психологические особенности того человеческого материала, из которого складывался русский этнос.
Князь Владимир, несомненно, был прирожденным лидером. Он желал властвовать, а не подчиняться. Но он был лидером военным, а не духовным. Духовная власть была ему чужда, это была не его стихия. В этой области он чувствовал себя неуверенно, отсюда это парадоксальное сочетание в одной личности противоположных психологических установок.
В истории известно немало случаев, когда новая религия или новая церковь возникали в государстве не постепенно «снизу вверх», а одномоментно «сверху вниз». Если исключить эпизоды, когда это происходило в условиях, не оставляющих правителю иного выбора, такая культурная «революция сверху», как правило, проистекала из желания правителя вывести свое государство из некоего исторически сложившегося подчинения внешнему центру.
Один из самых известных примеров такого сценария являет собой возникновение в XVI веке англиканской церкви. К этому времени в Англии уже около девяти столетий существовала христианская церковь как часть западного христианства с римским понтификом во главе. В 1529 году английский король Генрих VIII обратился к папе Клименту VII с просьбой аннулировать его брак с Екатериной Арагонской. Для Генриха это был вопрос государственной важности. В 1455 1485 годах Англия уже перенесла разрушительную гражданскую войну, вызванную спором двух аристократических кланов за право посадить на престол своего представителя. Эта война вошла в историю как Война Алой и Белой Роз. У Генриха были основания опасаться, что что-то подобное может повториться, если он не оставит после себя законного наследника. Екатерина Арагонская за двадцать четыре года супружества так и не смогла родить жизнеспособного мальчика (два младенца умерли), и Генрих решил попытать счастья в новом браке. Однако Климент VII на его просьбу ответил отказом. Дальнейшее поведение Генриха обычно трактуется как проявление его неограниченного своеволия: он разорвал отношения с римским папой и объявил себя, через принятие парламентом «Акта о супрематии», главой Церкви Англии. Но это решение Генриха VIII можно рассматривать и как политическую реформу, имеющую целью уничтожить зависимость Англии от главы римско-католической церкви. Как и князь Владимир, английской король слабо разбирался в догматическом богословии. Но он прекрасно понимал, что вопрос о престолонаследии есть главный вопрос монархии и решение этого вопроса не должно зависеть ни от каких внешних сил.
Поучительный пример представляет собой введение христианства в Великой Армении в 301 году (ряд историков называют дату 314 315). На первый взгляд, там все происходило так же, как в Киевской Руси. Подобно князю Владимиру, армянский царь Трдат (Тиридат) III Великий сначала преследовал христиан самым жестоким образом, а потом объявил христианство государственной религией и начал преследовать язычников. Ситуация в Великой Армении в этом смысле была даже более трагической, чем на Руси, потому что армяне были уже сформировавшимся этносом и имели развитую культуру, которая в ходе религиозной реформы почти вся была уничтожена.
Однако в некоторых важных моментах крещение Великой Армении отличалось от крещения Киевской Руси. Благодаря географическому положению этой страны, христианство проникло туда еще при жизни Христа , и в середине III века там уже существовала большая христианская община во главе с епископом. То есть объявлению христианства государственной религией предшествовал почти трехвековой период ненасильственного распространения христианства. Главное же отличие состояло в том, что царь Трдат никому не подражал и ничего не заимствовал, потому что в это время на планете не было еще ни одного христианского государства. Выбрав христианство, армянский царь пошел не только против господствовавших тогда тенденций во внутренней политике крупнейших держав, но и против соображений непосредственной политической выгоды для себя и своего царства. Армения потеряла такого сильнейшего союзника как Рим, императором которого в это время был Диоклетиан, ярый противник христианства. Трдат воспитывался в Риме, и именно Диоклетиан предоставил Трдату в 287 году римские легионы, чтобы тот смог вернуть себе армянский престол. Когда императором в Риме стал Максимин, он в 312 году и вовсе напал на Армению, чтобы наказать «предателя». Еще одним следствием принятия христианства была война с Персией, которая претендовала на культурную и экономическую гегемонию в Закавказье. Персидские шахи потом еще несколько веков пытались с помощью военной силы вернуть армян к язычеству.
Таким образом, решение Трдата было парадоксально, почти самоубийственно. Его непосредственным следствием были внутренние беспорядки (сопротивление язычников), внешние войны, культурная деградация. Армянский алфавит был создан лишь столетие спустя, «золотой век» армянской литературы начался еще примерно через полстолетия. Поэтому историки до сих пор не могут убедительно объяснить, чем руководствовался Трдат III, вводя христианство. Существует основанное на легенде объяснение психологического характера, но его нельзя считать исторически достоверным. Можно, однако, предположить, что одним из мотивов неожиданного решения Трдата Великого было найти для своей страны и своего народа способ противостоять культурному диктату могучих соседних держав – Римской империи и Персии. Трдат понимал, что его страна слишком мала, чтобы сохранять независимость в сфере политики и экономики, но он надеялся, что в духовной сфере это все-таки возможно. И он оказался прав. За свою историю Армения не раз теряла политический суверенитет, становясь частью других государств – Персии, Византии, Арабского халифата, Мамлюкского султаната, Грузинского царства, Золотой Орды, империи Тимуридов, Оттоманской империи, но армянам каждый раз удавалось сохранить свою культуру и свою оригинальную версию христианства.
Еще один пример введения религии волей правителя – крещение Болгарии в 864 году. Историки предполагают, что события в Болгарии оказали влияние на князя Владимира и способствовали его решению о крещении Руси. Основанием для такого предположения является то, что Болгария и Русь имели тесные культурные контакты. Формально князь Владимир, принимая христианство от Византии, просто повторил то, что за сто с лишним лет до него сделал в своей стране болгарский хан Борис I.
Однако обстоятельства, которые предшествовали крещению Болгарии, существенно отличаются от тех, которые предшествовали крещению Руси. Прежде всего, Болгария, будучи близко расположенной к Константинополю, с 395 по 681 год входила в состав Византийской империи. Поэтому, когда болгарский трон занял Борис, христианство там было уже широко распространено. Еще одним существенным отличием было то, что решение о крещении болгарский правитель принял не совсем добровольно. Он принял его после того, как в 863 году в его охваченную голодом и потому неспособную сопротивляться страну вторглось византийское войско. Это была стандартная операция Византии: под угрозой полного разгрома заставить правителя другой страны подписать мирный договор, включающий в себя пункт о принятии христианства в качестве государственной религии.
К указанным отличиям следует добавить еще одно: болгарские правители гораздо более, чем киевские князья, были озабочены вопросами культурной и религиозной независимости. Если Русская церковь отделилась от Константинопольского патриархата в 1448 году (формально ее самостоятельность была признана Константинополем еще позже, в 1589 году), то болгарской церкви автокефалия была предоставлена уже через пятнадцать лет после ее создания. Такое различие в сроках было вызвано не тем, что византийские императоры и патриархи относились к болгарам лучше, чем к русским. Главная причина была в том, что русские князья очень долго не понимали важности церковной самостоятельности и не считали нужным ее добиваться. Болгарский правитель сумел добиться для своей церкви самостоятельности, сыграв на конкуренции между Римом и Константинополем.
В заключение этого раздела повторим, что мы не подвергаем сомнению общепринятое мнение о том, что принятие христианства дало громадный толчок развитию Руси. Мы лишь обращаем внимание на то, что за этот скачок в развитии пришлось заплатить определенную цену – принять модель «зависимой эволюции». В этой модели периоды постепенного развития за счет собственного потенциала чередуются с «рывками», совершаемыми благодаря заимствованиям у других цивилизаций – заимствованиям, которые не столько дополняют накопленные опыт и достижения, сколько замещают их. Нет смысла называть эту модель, как и любую другую, «хорошей» или «плохой». Важно только понимать, что следствием принятия этой модели являются некоторые трагические эпизоды русской истории, в том числе периодически происходящие «погромы» национальной культуры и государственности.
Еще одна важная особенность модели «зависимой эволюции» состоит в том, что заимствования, как правило, помогают решать назревшие проблемы, но не пускают прочных корней в новой для них почве. Через определенное время они «вырождаются», что делает неизбежным повторное обращение к чужому опыту. Эта особенность хорошо иллюстрируется русской историей. В конце X века Руси удалось «вскочить на подножку» чужого поезда и проехать на нем часть пути, но поезд Византии замедлил свой ход уже к концу XII века – и тогда выяснилось, что русские проблемы X века никуда не исчезли. К решению этих проблем – технических, культурных, политических, экономических – приходилось возвращаться снова и снова. Например, первые церкви и крепости из камня и кирпича были построены на Руси византийцами на рубеже X XI веков. Вроде бы научились строить сами – но в XV веке великий князь московский Иван III снова приглашает специалистов из-за границы, теперь уже итальянцев. Они строят Успенский собор, Великокняжеский дворец, Грановитую палату, башни и стены Кремля. Подходит XVIII век – и теперь уже Петр I приглашает итальянцев и французов, чтобы строить новую столицу на берегу Балтики.
Общим следствием принятия модели «зависимой эволюции» является то, что Россия всегда находится в одном из двух состояний: она либо «отстает», либо «догоняет». Поэтому данную модель можно было бы также назвать моделью «отстающего развития» или «догоняющего развития» (эти названия так же эквивалентны между собой, как и выражения «стакан наполовину пуст» и «стакан наполовину полон»).
Является ли «зависимое развитие» неотъемлемой чертой русской цивилизации – на этот вопрос можно будет ответить тогда, когда жизнь русской цивилизации закончится. Сейчас мы можем лишь утверждать, что эта модель представляет собой ловушку, из которой очень трудно выбраться. В эту ловушку попадают многие, но в большинстве случаев это происходит потому, что у народов и государств не остается другого выхода. «Зависимое развитие» – удел слабых, и это нормально. Случай России уникален тем, что в колею «зависимого развития» попало огромное, сильное государство. При имеющихся в ее распоряжении природных и человеческих ресурсах, русская цивилизация могла бы сама ставить себе цель и сама прокладывать путь к ней, но пока что она продолжает заимствовать и пути, и цели.
К началу XV века империя ромеев распалась под давлением османов на отдельные лоскутки, и этих лоскутков с течением времени становилось все меньше. В Византии были четыре патриархии, и в течение столетия все они оказались на територии Османской империи: Константинополь пал в 1453 году, Антиохия – в 1516 (но еще раньше, в 1268, она была завоёвана мамлюкским султаном Бейбарсом), Александрия и Иерусалим – в 1517. Однако главы этих патриархий продолжали считаться высшими иерархами всего православного мира, как будто в их положении ничего не изменилось. Они единственные имели звание патриархов, в то время как православные церкви других стран возглавлялись митрополитами (исключение составляла болгарская церковь, и то не все время). Русское царство, крупнейшее царство православного мира, получило своего патриарха только в 1589 году. Произошло это благодаря Борису Годунову, который воспользовался тем, что Константинопольский патриарх Иеремия II посетил Москву с просьбой о финансовой помощи. Иеремия согласился повысить статус Московского митрополита, но сделал это только после того, как Годунов полгода не выпускал его из Москвы. Дальнейшая задержка с возвращением грозила Иеремии тем, что его пост в Константинополе займет кто-нибудь из многочисленных конкурентов. В 1591 году в Москву из Константинополя была привезена Уложенная грамота о Русском патриаршестве, в которой Московскому патриарху отводилось последнее, пятое место, после патриарха Иерусалимского. Однако Александрийский патриарх, второй по значению в православной вселенской церкви, даже с таким решением не согласился и отказался эту грамоту подписать.
