Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература > Святочные настроения > Чертяка
Отошла тучка в сторону, уплыла прочь, и тут же на небе показался месяц, который скрывался ранее за ее широкой спиною. Показался – и тут же осветилось его ярким сиянием синее небо, ставшее совсем темным с наступлением вечера. Тут же замерцал в его свете снег, заискрился, заблестел точно россыпь звезд на небе.
Но что же это? Только показался месяц на небе, как тотчас же зашатался из стороны в сторону – так, словно рога его были приколоты иголками к синему полотну, да одна иголка выпала. Задрожал, заболтался один из сияющих рогов взад и вперед, что выглядело, надо сказать, весьма занятно. Однако в деревне никто, казалось бы, не обратил внимания на такое потешное обстоятельство. Шутка ли – дело-то происходит святочным вечером, а в это время до месяца ли людям? Нет, у крестьян в тот период времени есть занятия куда более интересные, чем пялиться без дела на темное небо. Повсюду стоит шум, из каждой избы слышатся песни, а на улицах гремят хохот да улюлюканья – веселится народ, потешается кто во что горазд!
А между тем месяц зашатался и в скором же времени встал, как было. Это потому, что на изогнутом его роге сидел чертяка, который намеревался спрыгнуть вниз по возможности изящно, да только поскользнулся и рухнул камнем, да не куда-нибудь, а прямо рыльцем в снег.
Бах! А снегу-то намело изрядно, сугробы повсюду глубокие, а потому черт провалился в снег целиком – один хвостик торчит. Но хвостика этого в темноте, конечно же, никто не заметил, а потому черт вылез из сугроба, сердито ворча себе под нос да отплевываясь, а заодно и оглядываясь по сторонам – не увидел ли кто такого его не вполне изящного прибытия? Но вокруг никого не было, а потому он потер копытцем ушибленное место и заключил, что, пожалуй, не случилось ничего такого, что должно было его огорчить. Ведь если нет лиц, свидетельствующих этому происшествию, то, верно, нет и позора.
А потому черт отряхнулся от снега и стал себя чувствовать почти что беззаботно. Обернулся он на тот сугроб, в который имел неосторожность так нехорошо приземлиться, и заметил не без интереса, что в снегу остался почти что ровный отпечаток его туловища. Вон след от тельца и от четырех ножек, раскинутых в стороны, а вон виднеется и голова, и, что самое интересное, на снегу отпечатались даже кривые рога да рыльце, коим он и угодил в снег со всего маху. Черт склонил голову задумчиво и вдруг захихикал тоненьким смехом с присвистами и похрюкиваниями – таким потешным показался ему след его собственного тельца, да и забавным было все это обстоятельство. А потому стало ему совсем весело, и он уже вполне был готов приступать к полагающимся ему чертовским занятиям. А занятий было много, ведь дело какое – святки! Всем известно, что в такой период времени всем уважающим себя чертям полагается направляться поближе к людям, чтобы пугать народ, шкодить и творить всякие пакости, каких люди, собственно, от чертей ожидают, чем чертяка и собирался заняться, не откладывая.
Надо отметить, что чертом он был еще молодым и совсем неопытным, а потому ранее ему не приходилось отправляться на такое дело в полном одиночестве. Однако в этот раз ему показалось справедливым считать, что он уже является для таких занятий вполне взрослым, а потому справиться самостоятельно с вытворением пакостей ему под силу.
Огляделся чертяка, дабы решить, к кому тут следует направиться безобразничать, и увидел избу. А вот и первая удача! Обрадовался черт, запрыгал и даже захрюкал от удовольствия в предвкушении того, как он сейчас славно напугает ее жителей. Ух, сейчас он им покажет!
В полной решительности он запрыгал по снегу по направлению к дому, то и дело оглядываясь на потешные следы, которые оставляли на снегу его маленькие копытца, отчего он поминутно весело хрюкал.
Подпрыгнув к избе совсем близко, черт подумал, что, вероятно, нехорошо сопровождать свое появление на людях таким громким шумом, и будет лучше, если он подкрадется к ним тихонечко, а потом внезапно выпрыгнет из-за угла. А потому он осторожно подкрался к дверям хаты, чуть толкнул дверь копытцем и заглянул внутрь.
Внутри оказалась одна-единственная баба, а более – никого. Вот это удача!
Всем известно, что бабы – народ впечатлительный и суеверный, а потому боятся встречи со всякой нечистью куда более мужиков. А между тем чертяка, вроде как, именно нечистью и считался. А потому он представил, как сейчас выпрыгнет прямо к бабе, а ей и бежать-то будет некуда, и вступиться за нее некому! Представил чертяка, как сейчас перепугается баба и разорется благим матом – вот смеху-то будет!
А потому он тихонько шмыгнул в хату через щелочку и подкрался со спины к хозяйке, которая, согнувшись, скребла половицу старою тряпкой. Тихонько, стараясь не стучать копытцами ранее времени, дабы не привлекать внимание хозяйки, он подобрался к ней сзади и лишь затем ткнул ее в спину маленькой ножкой. Хозяйка вздрогнула всем телом и обернулась, уставившись на черта. Между тем черт приподнялся на копытцах, чтобы казаться выше ростом, выпятил вперед мохнатую грудь и вообще принял вид наиболее угрожающий, готовясь к тому, что сейчас баба завизжит от ужаса. Он даже постарался набрать в грудь побольше воздуха, чтобы издать как можно более пугающие звуки, но осуществить данную затею он не успел.
Глаза бабы, устремленные в упор на черта, расширились, но, как выяснилось, совершенно не от ужаса.
– Это еще что такое? – заорала баба, замахнувшись на чертяку тряпкой, отчего тот немного сконфузился и даже поежился, сделавшись меньше ростом.
– Это что такое, тебя спрашиваю, а?! – снова крикнула хозяйка, сердито сдвинув брови и разогнув внезапно спину, отчего стало понятно, что ростом она куда выше чертяки, да и вид у нее был гораздо более грозный и суровый, чем у него.
Черт вспомнил о том, что намеревался издать какие-нибудь раздирающие душу звуки, однако при виде бабы, замахивающейся на него тряпкой, он словно бы позабыл, как это делается. Однако усилий своих он не оставил, а потому попытался зарычать и захрюкать, однако хрюканье его вышло неуверенным, и к тому же он тотчас же получил по рогам – причем не тряпкой, а валенком, который баба прытко подобрала с полу.
– Ну-ка, пошел вон! – закричала она. – Хрюкать он тут собрался. Свиньям в хате не место!
Черт хотел было обратить внимание хозяйки на то, что он является не свиньей, а, между прочим, самым настоящим чертом, однако не успел доказать это обстоятельство, поскольку в него прилетел второй валенок, да прямо по кумполу, и, вообще-то, больно.
Чертяка взвизгнул и попятился, а баба меж тем бросилась к нему с тряпкой, продолжая ругаться и требуя, чтобы он убрался вон из приличного дома. Тряпкой ему получить не хотелось – а кроме, по всему было понятно, что вслед за тряпкой бабе под руку может подвернуться что потяжелее, доказательством чему были валенки. А потому черту ничего более не осталось, как ринуться из хаты и спешно поскакать прочь по снегу.
– Ишь, совсем черти распоясались! Шляться удумали по приличным-то домам! – рявкнула ему вслед хозяйка и с силою захлопнула дверь.
Черт остановился и робко покосился на избу, дабы убедиться, что хозяйка не имеет намерений гнаться за ним по улице. Потерев ушибленную черепушку, он с досадой нахмурился, поскольку ему стало обидно за то, что с ним, чертом, обошлись совершенно неподобающим образом. Он, чертяка, был глубоко убежден, что его брата положено пугаться, а получать валенком в лоб он находил весьма оскорбительным. Однако ему было совершенно понятно, что объяснить этой склочной бабе, как положено реагировать на чертей, не получится, поскольку она была настроена совершенно недоброжелательно и слушать его была не намерена.
А потому черт вздохнул и снова посмотрел по сторонам, чтобы принять решение о том, куда ему отправиться дальше. Тут он услышал шорохи и хихиканье и, повертев головой, понял, что находится прямо подле бани. Надо сказать, что это понимание весьма воодушевило черта, поскольку ему было известно о том, что в банях в вечернее время можно застать молодых девок, коротающих святочные вечера за ворожбой. Молодые – они, верно, не такие сердитые, и огреть чем по лбу самого черта у них вряд ли хватит смелости. И потом – разве не к нечистой ли силе они взывают, осуществляя свои гадания, с зеркалами-то да при свечах?
Подумав обо всем этом, чертяка перестал огорчаться из-за нанесенного ему оскорбления и даже радостно потер копытца друг о друга, предвкушая удовольствие. Ух, сейчас он задаст девкам! Ух, и покажет он им сейчас нечистую силу!
Прокравшись в баню, черт с осторожностью заглянул внутрь, чтобы увидеть происходящее там прежде, чем он зайдет туда сам, дабы получилось заранее подготовиться к действию. И, надо сказать, что происходящее изрядно его развеселило – в бане на дощатом полу кругом сидели молоденькие девки, которые пялились в стену бани, на которую отбрасывало тени все что попало, поскольку баня освещалась одной-единственной свечей, расположенной в ее центре. Пламя свечи дрожало, девицы шевелились и хихикали, а потому тени ползали по стене, трепыхались, точно живые.
– Ну, что там? – шепчет одна. – Вон там дорога через лес, али как?
– Да, – отвечает ей другая, – видать, суждено тебе жениха найти в соседней деревне.
– А вон там, вон там! Не церковь ли?
– Точно! Вон крест – быть в этом году твоей свадьбе!
Глянул черт на тень, которая, по мнению девок, напоминала крест, и поежился от такого сравнения – ему, как и всякому порядочному черту, стало неприятно от упоминания крестной силы. Однако меж тем он заключил, что здешняя обстановка прекраснейшим образом подходит для выполнения его чертовской обязанности. Что лес! Что дорога! Вон как покажет он им сейчас, какие бывают тени, – так покажет!
Приняв такое решение, черт тут же поднял передние ножки и потряс копытцами, отчего на стене получилась тень, как будто какое чудище машет огромными ушами; а потом вытянул ножки в сторону да зашевелил ими таким образом, чтобы стало понятно, будто это чья-то огромная пасть щелкает. А девки меж тем обмерли и уставились в стену, разглядывая тени. Сели смирнехонько, не шевелятся, а потому совершенно понятно, что тени, стоящие перед их глазами, живут своей собственною жизнью. Не ужас ли? То-то же!
– Что там? – одна спрашивает, наверное, самая смелая. – Что там такое? Неужто чудище?
– Чудище, – вторят ей. – А кто знает, что это может означать? Может, предвещает какую хворь или охоту?
Услышав такие рассуждения, черт немного озадачился и даже замер, поскольку, по его представлению, тени, живущие собственной жизнью, должны пугать девок сами по себе, безо всяких толкований. Однако девки, казалось, совсем не испугались – все они уставились в стену с таким интересом, что черту стало как-то не по себе.
Ах так! Ну, будет им тогда!
С этими мыслями чертяка помахал головой, показав свои кривые рога во всей красе – а по теням, к слову говоря, получалось впечатление, будто рога его гораздо больше, чем есть на самом деле, чем черт оказался весьма доволен. Толкуют они значения теней? Пусть же видят, что к ним явилось не какое-то там чудище, а самый что ни на есть черт!
Покачав рогами, чертяка попрыгал и усердно повилял задом из стороны в сторону, дабы предъявить во всей красе свой профиль на случай, если у девиц все же останутся сомнения в том, что они видят настоящего черта.
А у девиц сомнений и не осталось.
– Вон-ка, глядите! – крикнула одна. – Да это черт! Эээх, жаль-то как.
– И верно, жаль, – протянула другая, как будто с разочарованием. – Высунул свое рыло, судьбу спугнул, теперь никакое гадание не получится.
Заслышав такие слова, чертяка перестал крутить задом и оказался даже как-то обескуражен. Что же это? Пялится на девок и пытается взять в толк, почему это они так спокойненько о гаданиях толкуют и чем они разочарованы. Неужто времена изменились, и теперь девок такие вещи, как самые настоящие черти, нисколько не волнуют? Неужто же черт – в мире людей вещь совершенно обыденная?
Обиделся черт и запрыгал, заскакал пуще прежнего. Пусть знают, что в действительности имеют дело с нечистой силой, с самой нечистейшей! А девки меж тем продолжают шушукаться.
– Тьфу ты, – говорят, – всю стену загородил, скорей бы ушел отсюда. Придется теперь все гадание переделывать. Танюшка, тащи другую свечу – эту потушим, новую зажжем.
Обиделся чертяка еще более и перестал скакать. Бросил он на девок недовольный взгляд и, гордо распрямив спину, вышел из бани прочь, не дожидаясь, пока его отсюда попросят. Что за люди нынче пошли – никакого к приличным чертям уважения! Молодежь – а все туда же. Никакой вежливости, и ни чуточки им не страшно.
Смотрит черт – а впереди сарай, и дверь туда открыта. Заглянул он внутрь и видит следующую картину: сидит одиноко мужик на поленнице да чешет савраску по седой шее. Спокойно так чешет, неторопливо, и по всему видно, что мужик пребывает в совершеннейшем расслаблении. Загорелся черт, приободрился, появилась у него новая надежда. Ведь мужик тут сидит один-одинешенек, разве что савраска рядышком, а мужики – народ тоже весьма особенный. Известно, что мужики завсегда кичатся, что они смелее всякой бабы, а на самом деле струсить могут ничуть не меньше, в особенности при встрече с чертом. А кроме этого, мужик этот, видать, подвыпивши, а захмелевший мужик впечатлительней любого трезвого. А потому, решил черт, мужик этот уж непременно должен испугаться!
Обрадовался чертяка да как прыгнет прямо в сарай, как замашет копытцами, затрясет рогами, как зашипит да заулюлюкает!
А мужик голову повернул, посмотрел на черта спокойно – да и вернулся обратно к своему занятию. Знай себе савраску гладит да слова ласковые нашептывает. Оторопел черт, но тут же спохватился; выпятил он грудь да как завоет голосом утробным:
– Боооойся меня, мужииик. Смерть твоя пришла!
А мужик снова глянул на черта да ответил лениво:
– Ой ли, смерть? Да какая ж ты смерть? Черт всего лишь…
Услышав такое, черт немного обиделся. По всему выходило, что черт – это, значит, ерунда. Черт – это ничего особенного. С таким утверждением черт смириться никак не мог, поэтому он завыл с новой силой:
– Знай, что черти смееерть несут! Пришел я, черт, за тобой, за твоею душооою!
После этих слов, которыми черт, к слову говоря, остался весьма доволен, он загоготал леденящим душу смехом – во всяком случае, приложил все усилия для того, чтобы хохот звучал как можно более жутко.
Однако на мужика дьявольский гогот не произвел, казалось, никакого впечатления, поскольку он сказал:
– Ой, да какая ж от тебя смерть? Ты на меня-то посмотри – вишь, голова седая? А потому, знаешь ли ты, сколько я за свою жизнь чертей-то повидал? Ни один вон черт смерть мне не принес. А ты – какой же ты черт? Ты не черт даже, а всего лишь чертяка мелкий.
Заслышав такое, черт даже поперхнулся и закашлялся, а потому леденящий душу смех оборвался.
– Это чем это я не черт? – спросил он обиженно. – Видишь, рога какие?
С этими словами черт потряс рогами, дабы показать, что рога
у него и правда имеются – не хуже, чем у других.
– Ой, да что мне рога? – ответил на это мужик. – Рога и у козлов бывают. Да и побольше!
Признаться, сравнение с козлом черту не понравилось, а потому он наморщился и тут же ткнул себе копытцем в пятачок:
– Видишь, какое рыло отвратительное? Самое что ни на есть чертовское рыло!
– Ой, да подумаешь – рыло! – усмехнулся мужик. – Эка невидаль – рыло! Рыло – оно и у свиней бывает.
Такие слова чертяку изрядно озадачили, а потому он глубоко задумался о том, чем же еще можно доказать мужику, что он – черт, а не боров и не козел, и причем самый настоящий черт, а не какой-то там так себе. Прибывая в таких размышлениях, чертяка подпрыгнул к мужику поближе, да встал у савраски за задом. Но подумать над вопросом он толком не успел, поскольку совершенно упустил из виду, что подходить к лошадям со стороны зада не следует – вдруг оглянулась на него савраска, да как ударит копытом! Да еще как поддала! Чертяка так и вылетел из сарая наружу, со свистом вылетел, да прямо в снег. Выбрался он из сугроба, отряхнулся, поднял глаза да вдруг увидел прямо перед собою стайку ребятни. Сбежались откуда-то мальчишки, завидели черта – и сразу к нему.
– Ой, глядите-ка, хлопцы, да это же черт! – весело крикнул один и, прежде чем чертяка успел опомниться, как дернет его за ногу!
Такого черт ожидать никак не мог, а потому снова плюхнулся в снег, но тут же другой мальчишка, постарше, схватил его за рога, поднял над землей да макнул в сугроб, что вышло для чертяки крайне обидно, а для ребят – весело.
– Бейте его, ребята, бейте! – заверещали мальчишки. – Нечего черту тут делать!
Испугался чертяка и забарахтался в сугробе. Было ему совершенно понятно, что никто из ребятни пугаться его не собирается, а поскольку имели они намерения весьма определенные, то показалось ему разумным дать деру. Да только дать деру он не успел, поскольку один из мальчишек схватил его рукой за кривой рог, поднял над землей и давай в воздухе раскручивать. Крутит и смеется, словно у него в руке тряпка какая или чучело, а не самый настоящий черт.
Такое обращение чертяка нашел совершенно унизительным, и стало ему обидно до жути да вместе с тем и больно. Шутка ли – тебя раскручивают за рог! Но он успел лишь подумать о том, что у молодежи нынче нет совершенно никакого воспитания, и не принято уже оказывать чертям хоть какое-то уважение, как вдруг мальчишка выпустил рог, и чертяка так и улетел в сторону да снова плюхнулся в снег. А ребята знай себе гогочут.
Шмыгнул чертяка носом от большой обиды за такое неуважительное к себе отношение, да вдруг спохватился и дал стрекоча. Мальчишки – они того и гляди догонят и снова будут его трепать и потешаться, а такое обращение очень уж обидно. Хохочут ребята, резвятся, гоняются за чертом да норовят схватить его за хвост, а чертяка шастает по двору, ищет себе укрытие. Смотрит – а грозная баба, та самая, которая так больно огрела его валенками, в сарай к мужу отправилась. И выходит, что в хате никого нет.
Допрыгал черт до избы да и шмыг в хату, прямо за печку! Сжался в комок и сидит там, трясется. Выглянуть боится – вдруг увидит кто и снова его обидит? А обидно ему стало просто до ужаса – никакого уважения у людей к черту, каждый так и норовит обидеть и надавать тумаков почем зря, что, на взгляд чертяки, было совершенно невежливым и даже почти неприличным. Так он пригорюнился, что захотелось ему даже заплакать от обиды, даже повисло от досады его рыльце, и успел он даже потереть копытцем сопливый пятачок, как вдруг услышал над головой у себя чье-то агуканье.
Испугался черт так, что даже подскочил – станешь при таком-то обращении пугаться собственной тени! Смотрит – а с печки на него дите малое глядит, которого он и не приметил сразу. Замешкался черт, встал да тоже на дитя таращится. Поглядел он с сомнением и заключил, что дите, пожалуй, годовалое, а такие малые дети едва ли смогут обидеть черта. И причем малые дети, вероятно, более всех нечисти пугаются.
Запрыгнул черт на печку, заулыбался и захихикал. Сейчас, думает, напугает дитя, а матери его впредь наука будет – нечего в чертей валенками кидаться да детей малых оставлять на печи без присмотра. Заурчал чертяка, оскалился, потянул кривые ноги к дитю. А дитя поглядело на него и тоже заулыбалось, а потом вдруг как схватит черта за шею цепкими ручонками, да как потянет к себе, а потом как дернет за клок шерсти на плече черта, да как больно!
Взвизгнул черт, отпрянул, да не тут-то было! Ручонки у младенца больно цепкие, не отпускает он чертяку да еще и пуще за щетину тянет, да еще и смеется. Стал отбиваться чертяка, да как рванется прочь! Отцепился от дитя, а у того клок шерстки так и остался в ручонке. Глянул черт на то место, где теперь получилась плешь, да стало ему в конец обидно. Что же это выходит – такие дети малые, а все туда же: им бы тоже черта обидеть! А дитя посмотрело на вырванную шерсть, бросило прочь и как схватит черта за хвост! Дернуло и засмеялось, заагукало.
Дернулся черт в ужасе, вырвался насилу да и спрыгнул с печки. Да еще и глянул на свой зад на всякий случай – хвост-то на месте? Убедившись, что хвост целехонек, хоть и дернули за него изрядно больно, он запрокинул голову и посмотрел на дитя обиженно, а у самого аж губы задрожали – того и гляди заплачет. А дитя свесило личико, смотрит… Да вдруг бровки у него сложились в гримасу – да как заплачет. Рыдает, заливается и к черту ручонки тянет, а ручонки не дотягиваются.
Удивился черт: чего это младенец разрыдался безо всяких его чертовских усилий? Однако почувствовал он некоторое воодушевление – кто знает, может, и выйдет из этого вечера прок. Посмотрел он на цепкие ручонки с сомнением, но все же прыгнул обратно на печь да заворчал угрожающе, зашипел, забулькал. А дитя посмотрело… и перестало вдруг плакать, тоже загукало и снова как схватит черта за шею, да как прижмет к себе – обнимается. А обнимается так крепко, что того и гляди задушит. Забарахтался черт, забрыкался, ругая меж тем себя за такую неосмотрительность, и вырвался-таки снова из крепких объятий ценою еще одного клока шерсти.
Смотрит – а дитя снова нахмурилось, снова плакать собирается.
Задумался чертяка: что же это получается? Никто, выходит, его не боится, и толку от его пуганий никакого. Одни тумаки на него сыпятся: сколько ж раз он их за вечер схлопотал, и каждый раз больно, – не сосчитать! А между тем, выходит, есть от него какая-то польза – дите-то к нему тянется, определенно нравится он дитю. Смотрит он – и даже хочется ему как будто, чтобы оно не плакало снова.
Вздохнул чертяка и подполз к младенцу ближе нерешительно. А младенец снова заулыбался своим почти беззубым ртом да обнял черта снова, прижал к себе. И надо же – черт не вырывается, и дите обнимает его осторожно, не дергает. Обнимает, трогает ручонкой за щетину да лопочет что-то по-своему.
Посидел черт и обнаружил вдруг неожиданно, что это приятно – когда тебя обнимают и гладят. Так уж получилось, что такова доля чертовская – не знают черти ласки. А между тем ласка, оказывается, любому приятна. Подивился черт такому открытию да и подумал: а что ж, почему бы ему и правда не остаться с младенцем? Все равно от него как от персоны ужасающей толку, как выяснилось, никакого. А ласка – она приятна, как оказалось.
Так и решил чертяка остаться с дитем. А что, думает, буду его нянчить да рожи корчить, что так веселят младенца, а заодно и присматривать – а то того и гляди младенец с печи свалится, когда матери рядом нет. А вот от матери надо бы прятаться – очень уж не хочется снова валенком по кумполу получить. А дите говорить даже еще не умеет, а потому матери не проболтается.
Так и остался чертяка с младенцем играть да ласкаться. А родители… что родители, от них можно и за печкой скрыться, а вылезать лишь в их, родителей, отсутствие. Да и, в конце концов, за печкой – тепло. За печкой – это тебе не мордой в снег.
Чертяка
Отошла тучка в сторону, уплыла прочь, и тут же на небе показался месяц, который скрывался ранее за ее широкой спиною. Показался – и тут же осветилось его ярким сиянием синее небо, ставшее совсем темным с наступлением вечера. Тут же замерцал в его свете снег, заискрился, заблестел точно россыпь звезд на небе.
Но что же это? Только показался месяц на небе, как тотчас же зашатался из стороны в сторону – так, словно рога его были приколоты иголками к синему полотну, да одна иголка выпала. Задрожал, заболтался один из сияющих рогов взад и вперед, что выглядело, надо сказать, весьма занятно. Однако в деревне никто, казалось бы, не обратил внимания на такое потешное обстоятельство. Шутка ли – дело-то происходит святочным вечером, а в это время до месяца ли людям? Нет, у крестьян в тот период времени есть занятия куда более интересные, чем пялиться без дела на темное небо. Повсюду стоит шум, из каждой избы слышатся песни, а на улицах гремят хохот да улюлюканья – веселится народ, потешается кто во что горазд!
А между тем месяц зашатался и в скором же времени встал, как было. Это потому, что на изогнутом его роге сидел чертяка, который намеревался спрыгнуть вниз по возможности изящно, да только поскользнулся и рухнул камнем, да не куда-нибудь, а прямо рыльцем в снег.
Бах! А снегу-то намело изрядно, сугробы повсюду глубокие, а потому черт провалился в снег целиком – один хвостик торчит. Но хвостика этого в темноте, конечно же, никто не заметил, а потому черт вылез из сугроба, сердито ворча себе под нос да отплевываясь, а заодно и оглядываясь по сторонам – не увидел ли кто такого его не вполне изящного прибытия? Но вокруг никого не было, а потому он потер копытцем ушибленное место и заключил, что, пожалуй, не случилось ничего такого, что должно было его огорчить. Ведь если нет лиц, свидетельствующих этому происшествию, то, верно, нет и позора.
А потому черт отряхнулся от снега и стал себя чувствовать почти что беззаботно. Обернулся он на тот сугроб, в который имел неосторожность так нехорошо приземлиться, и заметил не без интереса, что в снегу остался почти что ровный отпечаток его туловища. Вон след от тельца и от четырех ножек, раскинутых в стороны, а вон виднеется и голова, и, что самое интересное, на снегу отпечатались даже кривые рога да рыльце, коим он и угодил в снег со всего маху. Черт склонил голову задумчиво и вдруг захихикал тоненьким смехом с присвистами и похрюкиваниями – таким потешным показался ему след его собственного тельца, да и забавным было все это обстоятельство. А потому стало ему совсем весело, и он уже вполне был готов приступать к полагающимся ему чертовским занятиям. А занятий было много, ведь дело какое – святки! Всем известно, что в такой период времени всем уважающим себя чертям полагается направляться поближе к людям, чтобы пугать народ, шкодить и творить всякие пакости, каких люди, собственно, от чертей ожидают, чем чертяка и собирался заняться, не откладывая.
Надо отметить, что чертом он был еще молодым и совсем неопытным, а потому ранее ему не приходилось отправляться на такое дело в полном одиночестве. Однако в этот раз ему показалось справедливым считать, что он уже является для таких занятий вполне взрослым, а потому справиться самостоятельно с вытворением пакостей ему под силу.
Огляделся чертяка, дабы решить, к кому тут следует направиться безобразничать, и увидел избу. А вот и первая удача! Обрадовался черт, запрыгал и даже захрюкал от удовольствия в предвкушении того, как он сейчас славно напугает ее жителей. Ух, сейчас он им покажет!
В полной решительности он запрыгал по снегу по направлению к дому, то и дело оглядываясь на потешные следы, которые оставляли на снегу его маленькие копытца, отчего он поминутно весело хрюкал.
Подпрыгнув к избе совсем близко, черт подумал, что, вероятно, нехорошо сопровождать свое появление на людях таким громким шумом, и будет лучше, если он подкрадется к ним тихонечко, а потом внезапно выпрыгнет из-за угла. А потому он осторожно подкрался к дверям хаты, чуть толкнул дверь копытцем и заглянул внутрь.
Внутри оказалась одна-единственная баба, а более – никого. Вот это удача!
Всем известно, что бабы – народ впечатлительный и суеверный, а потому боятся встречи со всякой нечистью куда более мужиков. А между тем чертяка, вроде как, именно нечистью и считался. А потому он представил, как сейчас выпрыгнет прямо к бабе, а ей и бежать-то будет некуда, и вступиться за нее некому! Представил чертяка, как сейчас перепугается баба и разорется благим матом – вот смеху-то будет!
А потому он тихонько шмыгнул в хату через щелочку и подкрался со спины к хозяйке, которая, согнувшись, скребла половицу старою тряпкой. Тихонько, стараясь не стучать копытцами ранее времени, дабы не привлекать внимание хозяйки, он подобрался к ней сзади и лишь затем ткнул ее в спину маленькой ножкой. Хозяйка вздрогнула всем телом и обернулась, уставившись на черта. Между тем черт приподнялся на копытцах, чтобы казаться выше ростом, выпятил вперед мохнатую грудь и вообще принял вид наиболее угрожающий, готовясь к тому, что сейчас баба завизжит от ужаса. Он даже постарался набрать в грудь побольше воздуха, чтобы издать как можно более пугающие звуки, но осуществить данную затею он не успел.
Глаза бабы, устремленные в упор на черта, расширились, но, как выяснилось, совершенно не от ужаса.
– Это еще что такое? – заорала баба, замахнувшись на чертяку тряпкой, отчего тот немного сконфузился и даже поежился, сделавшись меньше ростом.
– Это что такое, тебя спрашиваю, а?! – снова крикнула хозяйка, сердито сдвинув брови и разогнув внезапно спину, отчего стало понятно, что ростом она куда выше чертяки, да и вид у нее был гораздо более грозный и суровый, чем у него.
Черт вспомнил о том, что намеревался издать какие-нибудь раздирающие душу звуки, однако при виде бабы, замахивающейся на него тряпкой, он словно бы позабыл, как это делается. Однако усилий своих он не оставил, а потому попытался зарычать и захрюкать, однако хрюканье его вышло неуверенным, и к тому же он тотчас же получил по рогам – причем не тряпкой, а валенком, который баба прытко подобрала с полу.
– Ну-ка, пошел вон! – закричала она. – Хрюкать он тут собрался. Свиньям в хате не место!
Черт хотел было обратить внимание хозяйки на то, что он является не свиньей, а, между прочим, самым настоящим чертом, однако не успел доказать это обстоятельство, поскольку в него прилетел второй валенок, да прямо по кумполу, и, вообще-то, больно.
Чертяка взвизгнул и попятился, а баба меж тем бросилась к нему с тряпкой, продолжая ругаться и требуя, чтобы он убрался вон из приличного дома. Тряпкой ему получить не хотелось – а кроме, по всему было понятно, что вслед за тряпкой бабе под руку может подвернуться что потяжелее, доказательством чему были валенки. А потому черту ничего более не осталось, как ринуться из хаты и спешно поскакать прочь по снегу.
– Ишь, совсем черти распоясались! Шляться удумали по приличным-то домам! – рявкнула ему вслед хозяйка и с силою захлопнула дверь.
Черт остановился и робко покосился на избу, дабы убедиться, что хозяйка не имеет намерений гнаться за ним по улице. Потерев ушибленную черепушку, он с досадой нахмурился, поскольку ему стало обидно за то, что с ним, чертом, обошлись совершенно неподобающим образом. Он, чертяка, был глубоко убежден, что его брата положено пугаться, а получать валенком в лоб он находил весьма оскорбительным. Однако ему было совершенно понятно, что объяснить этой склочной бабе, как положено реагировать на чертей, не получится, поскольку она была настроена совершенно недоброжелательно и слушать его была не намерена.
А потому черт вздохнул и снова посмотрел по сторонам, чтобы принять решение о том, куда ему отправиться дальше. Тут он услышал шорохи и хихиканье и, повертев головой, понял, что находится прямо подле бани. Надо сказать, что это понимание весьма воодушевило черта, поскольку ему было известно о том, что в банях в вечернее время можно застать молодых девок, коротающих святочные вечера за ворожбой. Молодые – они, верно, не такие сердитые, и огреть чем по лбу самого черта у них вряд ли хватит смелости. И потом – разве не к нечистой ли силе они взывают, осуществляя свои гадания, с зеркалами-то да при свечах?
Подумав обо всем этом, чертяка перестал огорчаться из-за нанесенного ему оскорбления и даже радостно потер копытца друг о друга, предвкушая удовольствие. Ух, сейчас он задаст девкам! Ух, и покажет он им сейчас нечистую силу!
Прокравшись в баню, черт с осторожностью заглянул внутрь, чтобы увидеть происходящее там прежде, чем он зайдет туда сам, дабы получилось заранее подготовиться к действию. И, надо сказать, что происходящее изрядно его развеселило – в бане на дощатом полу кругом сидели молоденькие девки, которые пялились в стену бани, на которую отбрасывало тени все что попало, поскольку баня освещалась одной-единственной свечей, расположенной в ее центре. Пламя свечи дрожало, девицы шевелились и хихикали, а потому тени ползали по стене, трепыхались, точно живые.
– Ну, что там? – шепчет одна. – Вон там дорога через лес, али как?
– Да, – отвечает ей другая, – видать, суждено тебе жениха найти в соседней деревне.
– А вон там, вон там! Не церковь ли?
– Точно! Вон крест – быть в этом году твоей свадьбе!
Глянул черт на тень, которая, по мнению девок, напоминала крест, и поежился от такого сравнения – ему, как и всякому порядочному черту, стало неприятно от упоминания крестной силы. Однако меж тем он заключил, что здешняя обстановка прекраснейшим образом подходит для выполнения его чертовской обязанности. Что лес! Что дорога! Вон как покажет он им сейчас, какие бывают тени, – так покажет!
Приняв такое решение, черт тут же поднял передние ножки и потряс копытцами, отчего на стене получилась тень, как будто какое чудище машет огромными ушами; а потом вытянул ножки в сторону да зашевелил ими таким образом, чтобы стало понятно, будто это чья-то огромная пасть щелкает. А девки меж тем обмерли и уставились в стену, разглядывая тени. Сели смирнехонько, не шевелятся, а потому совершенно понятно, что тени, стоящие перед их глазами, живут своей собственною жизнью. Не ужас ли? То-то же!
– Что там? – одна спрашивает, наверное, самая смелая. – Что там такое? Неужто чудище?
– Чудище, – вторят ей. – А кто знает, что это может означать? Может, предвещает какую хворь или охоту?
Услышав такие рассуждения, черт немного озадачился и даже замер, поскольку, по его представлению, тени, живущие собственной жизнью, должны пугать девок сами по себе, безо всяких толкований. Однако девки, казалось, совсем не испугались – все они уставились в стену с таким интересом, что черту стало как-то не по себе.
Ах так! Ну, будет им тогда!
С этими мыслями чертяка помахал головой, показав свои кривые рога во всей красе – а по теням, к слову говоря, получалось впечатление, будто рога его гораздо больше, чем есть на самом деле, чем черт оказался весьма доволен. Толкуют они значения теней? Пусть же видят, что к ним явилось не какое-то там чудище, а самый что ни на есть черт!
Покачав рогами, чертяка попрыгал и усердно повилял задом из стороны в сторону, дабы предъявить во всей красе свой профиль на случай, если у девиц все же останутся сомнения в том, что они видят настоящего черта.
А у девиц сомнений и не осталось.
– Вон-ка, глядите! – крикнула одна. – Да это черт! Эээх, жаль-то как.
– И верно, жаль, – протянула другая, как будто с разочарованием. – Высунул свое рыло, судьбу спугнул, теперь никакое гадание не получится.
Заслышав такие слова, чертяка перестал крутить задом и оказался даже как-то обескуражен. Что же это? Пялится на девок и пытается взять в толк, почему это они так спокойненько о гаданиях толкуют и чем они разочарованы. Неужто времена изменились, и теперь девок такие вещи, как самые настоящие черти, нисколько не волнуют? Неужто же черт – в мире людей вещь совершенно обыденная?
Обиделся черт и запрыгал, заскакал пуще прежнего. Пусть знают, что в действительности имеют дело с нечистой силой, с самой нечистейшей! А девки меж тем продолжают шушукаться.
– Тьфу ты, – говорят, – всю стену загородил, скорей бы ушел отсюда. Придется теперь все гадание переделывать. Танюшка, тащи другую свечу – эту потушим, новую зажжем.
Обиделся чертяка еще более и перестал скакать. Бросил он на девок недовольный взгляд и, гордо распрямив спину, вышел из бани прочь, не дожидаясь, пока его отсюда попросят. Что за люди нынче пошли – никакого к приличным чертям уважения! Молодежь – а все туда же. Никакой вежливости, и ни чуточки им не страшно.
Смотрит черт – а впереди сарай, и дверь туда открыта. Заглянул он внутрь и видит следующую картину: сидит одиноко мужик на поленнице да чешет савраску по седой шее. Спокойно так чешет, неторопливо, и по всему видно, что мужик пребывает в совершеннейшем расслаблении. Загорелся черт, приободрился, появилась у него новая надежда. Ведь мужик тут сидит один-одинешенек, разве что савраска рядышком, а мужики – народ тоже весьма особенный. Известно, что мужики завсегда кичатся, что они смелее всякой бабы, а на самом деле струсить могут ничуть не меньше, в особенности при встрече с чертом. А кроме этого, мужик этот, видать, подвыпивши, а захмелевший мужик впечатлительней любого трезвого. А потому, решил черт, мужик этот уж непременно должен испугаться!
Обрадовался чертяка да как прыгнет прямо в сарай, как замашет копытцами, затрясет рогами, как зашипит да заулюлюкает!
А мужик голову повернул, посмотрел на черта спокойно – да и вернулся обратно к своему занятию. Знай себе савраску гладит да слова ласковые нашептывает. Оторопел черт, но тут же спохватился; выпятил он грудь да как завоет голосом утробным:
– Боооойся меня, мужииик. Смерть твоя пришла!
А мужик снова глянул на черта да ответил лениво:
– Ой ли, смерть? Да какая ж ты смерть? Черт всего лишь…
Услышав такое, черт немного обиделся. По всему выходило, что черт – это, значит, ерунда. Черт – это ничего особенного. С таким утверждением черт смириться никак не мог, поэтому он завыл с новой силой:
– Знай, что черти смееерть несут! Пришел я, черт, за тобой, за твоею душооою!
После этих слов, которыми черт, к слову говоря, остался весьма доволен, он загоготал леденящим душу смехом – во всяком случае, приложил все усилия для того, чтобы хохот звучал как можно более жутко.
Однако на мужика дьявольский гогот не произвел, казалось, никакого впечатления, поскольку он сказал:
– Ой, да какая ж от тебя смерть? Ты на меня-то посмотри – вишь, голова седая? А потому, знаешь ли ты, сколько я за свою жизнь чертей-то повидал? Ни один вон черт смерть мне не принес. А ты – какой же ты черт? Ты не черт даже, а всего лишь чертяка мелкий.
Заслышав такое, черт даже поперхнулся и закашлялся, а потому леденящий душу смех оборвался.
– Это чем это я не черт? – спросил он обиженно. – Видишь, рога какие?
С этими словами черт потряс рогами, дабы показать, что рога
у него и правда имеются – не хуже, чем у других.
– Ой, да что мне рога? – ответил на это мужик. – Рога и у козлов бывают. Да и побольше!
Признаться, сравнение с козлом черту не понравилось, а потому он наморщился и тут же ткнул себе копытцем в пятачок:
– Видишь, какое рыло отвратительное? Самое что ни на есть чертовское рыло!
– Ой, да подумаешь – рыло! – усмехнулся мужик. – Эка невидаль – рыло! Рыло – оно и у свиней бывает.
Такие слова чертяку изрядно озадачили, а потому он глубоко задумался о том, чем же еще можно доказать мужику, что он – черт, а не боров и не козел, и причем самый настоящий черт, а не какой-то там так себе. Прибывая в таких размышлениях, чертяка подпрыгнул к мужику поближе, да встал у савраски за задом. Но подумать над вопросом он толком не успел, поскольку совершенно упустил из виду, что подходить к лошадям со стороны зада не следует – вдруг оглянулась на него савраска, да как ударит копытом! Да еще как поддала! Чертяка так и вылетел из сарая наружу, со свистом вылетел, да прямо в снег. Выбрался он из сугроба, отряхнулся, поднял глаза да вдруг увидел прямо перед собою стайку ребятни. Сбежались откуда-то мальчишки, завидели черта – и сразу к нему.
– Ой, глядите-ка, хлопцы, да это же черт! – весело крикнул один и, прежде чем чертяка успел опомниться, как дернет его за ногу!
Такого черт ожидать никак не мог, а потому снова плюхнулся в снег, но тут же другой мальчишка, постарше, схватил его за рога, поднял над землей да макнул в сугроб, что вышло для чертяки крайне обидно, а для ребят – весело.
– Бейте его, ребята, бейте! – заверещали мальчишки. – Нечего черту тут делать!
Испугался чертяка и забарахтался в сугробе. Было ему совершенно понятно, что никто из ребятни пугаться его не собирается, а поскольку имели они намерения весьма определенные, то показалось ему разумным дать деру. Да только дать деру он не успел, поскольку один из мальчишек схватил его рукой за кривой рог, поднял над землей и давай в воздухе раскручивать. Крутит и смеется, словно у него в руке тряпка какая или чучело, а не самый настоящий черт.
Такое обращение чертяка нашел совершенно унизительным, и стало ему обидно до жути да вместе с тем и больно. Шутка ли – тебя раскручивают за рог! Но он успел лишь подумать о том, что у молодежи нынче нет совершенно никакого воспитания, и не принято уже оказывать чертям хоть какое-то уважение, как вдруг мальчишка выпустил рог, и чертяка так и улетел в сторону да снова плюхнулся в снег. А ребята знай себе гогочут.
Шмыгнул чертяка носом от большой обиды за такое неуважительное к себе отношение, да вдруг спохватился и дал стрекоча. Мальчишки – они того и гляди догонят и снова будут его трепать и потешаться, а такое обращение очень уж обидно. Хохочут ребята, резвятся, гоняются за чертом да норовят схватить его за хвост, а чертяка шастает по двору, ищет себе укрытие. Смотрит – а грозная баба, та самая, которая так больно огрела его валенками, в сарай к мужу отправилась. И выходит, что в хате никого нет.
Допрыгал черт до избы да и шмыг в хату, прямо за печку! Сжался в комок и сидит там, трясется. Выглянуть боится – вдруг увидит кто и снова его обидит? А обидно ему стало просто до ужаса – никакого уважения у людей к черту, каждый так и норовит обидеть и надавать тумаков почем зря, что, на взгляд чертяки, было совершенно невежливым и даже почти неприличным. Так он пригорюнился, что захотелось ему даже заплакать от обиды, даже повисло от досады его рыльце, и успел он даже потереть копытцем сопливый пятачок, как вдруг услышал над головой у себя чье-то агуканье.
Испугался черт так, что даже подскочил – станешь при таком-то обращении пугаться собственной тени! Смотрит – а с печки на него дите малое глядит, которого он и не приметил сразу. Замешкался черт, встал да тоже на дитя таращится. Поглядел он с сомнением и заключил, что дите, пожалуй, годовалое, а такие малые дети едва ли смогут обидеть черта. И причем малые дети, вероятно, более всех нечисти пугаются.
Запрыгнул черт на печку, заулыбался и захихикал. Сейчас, думает, напугает дитя, а матери его впредь наука будет – нечего в чертей валенками кидаться да детей малых оставлять на печи без присмотра. Заурчал чертяка, оскалился, потянул кривые ноги к дитю. А дитя поглядело на него и тоже заулыбалось, а потом вдруг как схватит черта за шею цепкими ручонками, да как потянет к себе, а потом как дернет за клок шерсти на плече черта, да как больно!
Взвизгнул черт, отпрянул, да не тут-то было! Ручонки у младенца больно цепкие, не отпускает он чертяку да еще и пуще за щетину тянет, да еще и смеется. Стал отбиваться чертяка, да как рванется прочь! Отцепился от дитя, а у того клок шерстки так и остался в ручонке. Глянул черт на то место, где теперь получилась плешь, да стало ему в конец обидно. Что же это выходит – такие дети малые, а все туда же: им бы тоже черта обидеть! А дитя посмотрело на вырванную шерсть, бросило прочь и как схватит черта за хвост! Дернуло и засмеялось, заагукало.
Дернулся черт в ужасе, вырвался насилу да и спрыгнул с печки. Да еще и глянул на свой зад на всякий случай – хвост-то на месте? Убедившись, что хвост целехонек, хоть и дернули за него изрядно больно, он запрокинул голову и посмотрел на дитя обиженно, а у самого аж губы задрожали – того и гляди заплачет. А дитя свесило личико, смотрит… Да вдруг бровки у него сложились в гримасу – да как заплачет. Рыдает, заливается и к черту ручонки тянет, а ручонки не дотягиваются.
Удивился черт: чего это младенец разрыдался безо всяких его чертовских усилий? Однако почувствовал он некоторое воодушевление – кто знает, может, и выйдет из этого вечера прок. Посмотрел он на цепкие ручонки с сомнением, но все же прыгнул обратно на печь да заворчал угрожающе, зашипел, забулькал. А дитя посмотрело… и перестало вдруг плакать, тоже загукало и снова как схватит черта за шею, да как прижмет к себе – обнимается. А обнимается так крепко, что того и гляди задушит. Забарахтался черт, забрыкался, ругая меж тем себя за такую неосмотрительность, и вырвался-таки снова из крепких объятий ценою еще одного клока шерсти.
Смотрит – а дитя снова нахмурилось, снова плакать собирается.
Задумался чертяка: что же это получается? Никто, выходит, его не боится, и толку от его пуганий никакого. Одни тумаки на него сыпятся: сколько ж раз он их за вечер схлопотал, и каждый раз больно, – не сосчитать! А между тем, выходит, есть от него какая-то польза – дите-то к нему тянется, определенно нравится он дитю. Смотрит он – и даже хочется ему как будто, чтобы оно не плакало снова.
Вздохнул чертяка и подполз к младенцу ближе нерешительно. А младенец снова заулыбался своим почти беззубым ртом да обнял черта снова, прижал к себе. И надо же – черт не вырывается, и дите обнимает его осторожно, не дергает. Обнимает, трогает ручонкой за щетину да лопочет что-то по-своему.
Посидел черт и обнаружил вдруг неожиданно, что это приятно – когда тебя обнимают и гладят. Так уж получилось, что такова доля чертовская – не знают черти ласки. А между тем ласка, оказывается, любому приятна. Подивился черт такому открытию да и подумал: а что ж, почему бы ему и правда не остаться с младенцем? Все равно от него как от персоны ужасающей толку, как выяснилось, никакого. А ласка – она приятна, как оказалось.
Так и решил чертяка остаться с дитем. А что, думает, буду его нянчить да рожи корчить, что так веселят младенца, а заодно и присматривать – а то того и гляди младенец с печи свалится, когда матери рядом нет. А вот от матери надо бы прятаться – очень уж не хочется снова валенком по кумполу получить. А дите говорить даже еще не умеет, а потому матери не проболтается.
Так и остался чертяка с младенцем играть да ласкаться. А родители… что родители, от них можно и за печкой скрыться, а вылезать лишь в их, родителей, отсутствие. Да и, в конце концов, за печкой – тепло. За печкой – это тебе не мордой в снег.
