Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература (проза) > Тень бумеранга: танец с судьбой (сборник новелл) > Взросление
Как-то совершенно неожиданно для себя Сашка в одночасье стал взрослым. По большому счёту, ничего особенного в его жизни не случилось. Солнце, как и прежде, светило днём и пряталось куда-то за горизонт на ночь. Папа по-прежнему ходил на работу, но в их квартиру перебралась жить бабушка, мамина мама, да и сама мама, вернувшись из больницы, перестала ходить на работу. И всё из-за того, что домой она принесла маленький свёрток, который иногда издавал едва слышный писк. Теперь на том основании, что он стал старшим, ему запрещалось бегать по квартире и громко орать, когда он играл, скача на деревянной лошади и изображая всадника. Ещё до того, как мама вернулась из больницы, отец объявил ему, что у него появилась сестрёнка, а заодно заметил, что теперь Сашка уже большой и у него обязательно появятся свои обязанности. Когда же Сашка полюбопытствовал: «Какие?», отец просто пожал плечами и ответил: «Вот мать вернётся, и узнаешь, а пока живи как жил». Но спокойная жизнь его закончилась очень скоро, а точнее, ровно через неделю после их разговора.
Кончился ноябрь. За окном по ночам завывала метель, а наутро отец, как и прежде, отводил Сашку в детский садик, иногда по пути отчитывая за какую-нибудь шалость.
Взрослость пришла в первый выходной. Бабушка стирала пелёнки, отца вызвали на работу, там случился какой-то аврал, мать кормила грудью пищащий кулёк, а ему было велено одеться и идти в магазин за молоком.
– Помнишь, мы летом с тобой ходили через дорогу мимо кладбища? – поинтересовалась у него мать.
– Помню. Было жарко, и ты мне мороженое купила.
– Вот и хорошо. Возьми бидон и деньги. Купишь молока и масла, а как вернёшься, пойдёшь за хлебом, а то отец вернётся, а нам кормить его нечем.
Сашка самостоятельно оделся, взял бидон и кошелёк с деньгами, молча вышел из дому и отправился за молоком. Пройдя через двор, он поздоровался с друзьями, которые катались с ледяной горки, и, минуя первую дорогу, через два дома вышел ко второй. Если по первой дороге машины ездили крайне редко, то вторая была настоящей магистралью, машины то и дело сновали туда-сюда. Подойдя к перекрёстку, Сашка огляделся по сторонам и что было духу припустился бежать через дорогу. Теперь нужно было спуститься вниз к железнодорожному полотну и перейти через него. Сашка дошёл до гаражей и встал. Прямо на него выскочила незнакомая большая рыжая собака. Она обнюхала малыша и, поняв, что у того ничего съестного нет, виляя хвостом, отошла в сторону. Переведя дух, Сашка перешёл железнодорожное полотно и ступил с широко очищенного тротуара на узкую тропинку, идущую вдоль кладбища.
Тропа была хорошо натоптана, на ней хотя и с трудом, но всё же можно было разойтись двум пешеходам. Дорога мимо кладбища не пугала его, только когда была пустынна. Кладбище было уже старое, закрытое, в самом его конце стояла изба сторожа, в которой он жил со своей семьёй. Вот сторожа-то Сашка всегда и побаивался, даже когда шёл, держась за руку матери. Зимой тропа хорошо просматривалась с одного конца кладбища до другого. Сашка прошёл уже половину тропы, когда на неё вышел сторож. Он шёл по каким-то своим надобностям и направился прямо Сашке навстречу. Сердце мальчишки сжалось от страха, но он упрямо продолжал идти навстречу своей «опасности» с одной лишь мыслью: «Что же делать? Что же делать? Что же делать?» Но ничего придумать не мог. Вскоре они поравнялись.
Седые густые брови мужчины нахмурились, в глазах появилась строгость, и, когда он обратился к Сашке, его надтреснутый простуженный голос прозвучал для мальчишки как щелчок хлыста.
– Один?
Сашка молча мотнул головой в знак согласия, от страха перехватило горло, и он не смог выдавить из себя ни звука.
– Куда?
– За молоком.
– Ишь ты, молодца, – по бокам глаз сторожа заиграли морщинки. – Мимо сторожки не беги, Найда у будки лежит, она степенность любит. Иди себе тихо, она и не тронет, а испугаешься, побежишь – догонит. Непременно уронит. Ишь, чужие-то как растут… – вздохнул он.
Мужчина сошёл с тропы, уступая мальчику дорогу.
Так Сашка и дошёл до самого магазина, всё думая о старом стороже. «И чего я его всё время боялся? Он вовсе не страшный, наверное, даже добрый. Пьёт только много. И курит – весь жёлтый от табака».
Продавщице пришлось нагнуться глубоко над прилавком, чтобы взять у Сашки трёхлитровый эмалированный бидон.
– Сколько? – поинтересовалась она у юного покупателя.
– Три.
– Донесёшь?.. – удивилась продавщица.
В ответ Сашка лишь пожал своими худыми плечами, протягивая тётке деньги.
Вновь свесившись, продавщица вернула бидон мальчику. Завернула кусок сливочного масла, отсчитала сдачу и вернула ему кошелёк с авоськой.
Домой Сашка уже не бежал вприпрыжку, а шёл медленно. Бидон был тяжёлым, и его приходилось часто перекидывать с руки на руку. Он успешно миновал кладбище. Дождался, когда пройдёт товарняк, и уже совсем было вышел к дороге, когда неожиданно поскользнулся возле крайнего гаража и, плюхнувшись на живот, соскользнул в яму, не расплескав при этом ни капли молока.
Он попытался вылезти, но с полным бидоном это никак ему не удавалось, а бросить его в яме он не решался. Услышав чьи-то шаги, Сашка принялся кричать, звать на помощь. Но то ли его не услышали, то ли он ошибся, но никто к нему не подошёл.
Яма была накрыта засыпанной снегом сеткой, поэтому в ней было не очень светло, но в самом верху светило солнце, от которого нижний слой снежного одеяла искрился синими звёздочками. Когда Сашка упал, солнечный луч бил слева направо. Время шло, и луч передвинулся и стоял почти прямо. Теперь, когда Сашка задирал вверх голову, он уже попадал ему в глаза. То ли от отчаяния и бессилия, то ли от того, что солнце светило ему в глаза, но у Сашки выступили слёзы. Он молча сидел в яме, ожидая, когда кто-нибудь подойдёт поближе, чтобы крикнуть что есть силы.
Вдруг сверху посыпался снег, и Сашка закричал что есть мочи:
– Эй! Помогите!
В отверстие просунулась собачья морда. Это был его рыжий знакомец. Пёс понюхал воздух и, отскочив от ямы, принялся яростно лаять. Собака бегала возле ямы, не убегая далеко от неё. Увидев идущего по тротуару мужчину, пёс, виляя хвостом, бросился к нему, затем с лаем от него к яме, повторив так несколько раз. Мужчина подошёл и услышал отчаянный призыв о помощи. Встав на колени, он заглянул внутрь.
– Ушибся? – спросил мужчина, чтобы просто что-нибудь спросить. – Не реви, сейчас достану тебя.
Ухватившись за рамку сетки, мужчина попытался сдвинуть её в сторону, но у него ничего не получилось. Тогда он пробежал вдоль гаражей и, собрав подмогу, привёл ещё человек пять. Вскоре они вытащили мальчишку.
Едва Сашка появился на пороге, как на него накинулась бабушка.
– Где тебя носит, шельма? Весь в снегу! Надо было сначала молоко домой принести, потом бы гулял себе сколько влезет.
– Я в яму упал, там сидел, пока не вытащили. Мне собака помогла, она дяденьку привела. Он вытащил.
В коридор вышел отец. Внимательно глянув на сына, он только спросил:
– Замёрз?
– Не-е. Молоко только льдом покрылось.
– Иди, поешь, согрейся. А ты, мать, в следующий раз сама за молоком пойдёшь. Видать, рано ему ещё далеко ходить. За хлебом сам пойду.
Сашка разделся и ушёл в комнату, а отец, наоборот, оделся и вышел из дому. Бабушка принялась чистить от снега пальтишко внука и его валенки. До самого лета в магазин его больше не посылали.
Утром, когда все, кто должен был уйти на работу, уже ушли, в самый тот час, когда на улице нет практически ни души, мать отправила Сашку в хлебный магазин за хлебом, до которого было чуть ближе, чем до молочного, но в противоположную от него сторону. Дорогу приходилось переходить только в одном месте, и машины по ней ездили крайне редко, в основном утром и вечером.
Засунув в карман шорт кошелёк с деньгами и запиской от матери, Сашка, размахивая авоськой, вприпрыжку отправился в путь. Продавщицы его уже знали, да и он успел с ними познакомиться за прошедшую зиму. Войдя в магазин, Сашка поздоровался и, вынув из кармана кошелёк, протянул его продавщице.
– Шурка! – удивилась ему продавщица. – Один? А где же мама?
– Бабушка уехала огород городить и зелёнку сажать, а мама с сестрёнкой стирку затеяла. Тётя Люба, мне две буханки белого, батон и пирожков с повидлом.
– Что ж, иди выбирай, покупатель. Да, руками хлеб не лапай, вилочкой нажимай.
Сашка подошёл к прилавку, едва доставая до самого его нижнего лотка. Взяв вилку, он двумя руками попробовал надавить на хрустящую корочку свежей буханки, но у него ничего не получилось – она не промялась. «Чёрствый, наверно», – подумал он, пробуя то же самое проделать с другой буханкой. Продавщица прервала его бесплодные попытки.
– Шурик, кашу надо есть, а не кота кормить. Весь хлеб сегодня ночью привезли, потому бери любую буханку, он весь одинаковый.
Сашка сложил две буханки в авоську и перешёл к стеллажу с батоном. Нижняя полка оказалась пустой, поэтому ему пришлось накалывать батон на вилку, чтобы забрать его с полки повыше. До пирожков ему и вовсе было не дотянуться, потому что они лежали в лотке прямо перед кассиром, и он их даже видеть не мог, но прекрасно знал, что они там есть. Когда пирожков не было, лотка тоже не было. Продавщица сложила ему пирожков в авоську и вернула кошелек, куда демонстративно вложила сдачу. С тех пор так и повелось, что теперь каждые выходные Сашка самостоятельно шёл в булочную. Иногда прихватывал кого-нибудь из дворовых друзей, те тоже брали у родителей деньги и шли вместе с ним за хлебом.
По пути домой торцовая корочка одной из буханок обязательно съедалась Сашкой. Дома она почему-то была уже не такой вкусной. Мать поначалу ворчала на сына, а потом махнула на это рукой, приняв неизбежность.
Что можно сделать с дождём, который идёт тогда, когда ему хочется, а не тогда, когда надо поливать картошку или огород? Да ничего. Так и с Сашкой ничего сделать было нельзя. Иногда он давал себе слово, что сегодня уж точно донесёт обе буханки целыми, но терпения хватало ровно на полдороги. Когда Сашка подходил к книжному магазину, в витрине которого он видел красочные плакаты или детские книжки с картинками, он непременно останавливался и разглядывал их, и, пока разглядывал, съедал половину корки, которую уже доедал на оставшемся пути.
Как-то в конце лета Сашка своим привычным маршрутом шёл в магазин и неожиданно понял, что его любимая витрина книжного магазина стоит пустой, более того, большие витражные стекла измазаны чем-то белым, а внутри неприглядно и темно. Настроение у парня упало, и до дороги, которую ему предстояло перейти, он кое-как плёлся, то и дело подпинывая какой-нибудь камешек, оставленный метлой дворника на тротуаре. В этот раз ему пришлось долго пережидать, когда проедут все машины, чтобы можно было перебежать на другую сторону. Вот уж поистине, если что-то случается, то непременно всё разом. Вторая неожиданность поджидала Сашку в самом хлебном магазине. Он как обычно вошёл, поздоровался и замер. На кассе сидела совершенно незнакомая ему грузная женщина, которая не обратила на него никакого внимания. Теперь-то он уже выучил, что свежий хлеб всегда с утра, поэтому он осторожно, крадучись, прошёл мимо не ответившей ему женщины к прилавку, как всегда, сложил в авоську две буханки белого и батон и, подойдя к кассе, попросил ещё и пятикопеечных пирожков с яблочным повидлом.
– Сколько? – переспросила тётка.
– Четыре, – уверенно ответил мальчик.
Женщина, словно проснувшаяся сова, глянула на него сверху вниз и взяла алюминиевые щипцы – пирожки друг за другом легли в его авоську.
– В школу ходишь? – спросила она, превозмогая свою лень.
– Нет, – удивился такому странному для него вопросу Сашка.
– А считать-то умеешь?
– Нет.
– С тебя семьдесят пять копеек.
Сашка протянул тётке три рубля. Кассирша, отсчитав сдачу, протянула мальчику горсть монет.
– Держи, помощничек, да смотри, не потеряй, а то мать ругаться будет.
Сашка, как обычно, сложил сдачу в кошелёк и, сунув его на привычное место – в карман шорт, отправился домой. Это был первый случай за всё лето, когда он принёс домой хлеб, не тронув ни одной корки. Отдав кошелёк, он собирался уже вернуться во двор играть со своими друзьями, но замер на месте, увидев, как побледнела мать.
– Ах, ты!.. – в сердцах выкрикнула мать, опуская кошелёк на стол. – Где шлялся?
– Нигде. Книжный закрыт, смотреть нечего.
– Тогда пошли обратно в магазин, разбираться будем, кто тебя обманул.
Мать заскочила к соседям, попросила их за дочерью присмотреть, пока она сбегает до магазина. Схватив сына за руку, она поспешила в булочную. По дороге до магазина мать всё выспрашивала:
– Может, кто у тебя рубль отнял? Ты скажи, не бойся, мы его найдём и накажем, чтобы больше никогда ни у кого не отбирал.
– Да никого я не видел, никто не отбирал.
– Ты пойми, сынок, рубль – это большие деньги. Твой папка на рубль может два дня на обед в заводскую столовую сходить и ещё на проезд останется. А теперь? Что же я ему дам? Он ведь у нас два дня голодным будет ходить.
– В кошельке же все деньги, что тётка дала. Я всё туда ссыпал, как всегда.
Едва они вошли в магазин, как кассирша выкрикнула:
– Что, сдачу потерял? А ведь я предупреждала, смотри, не потеряй. И вы тоже, мамаша, хороши. Такого маленького и одного в магазин отправили – это неправильно. Деньги счёт любят и силу.
– Силу, говоришь, любят? Мальца обсчитала, да ещё и измываешься. Совести у тебя нет, мымра крашеная. Да тебе, я так думаю, этот рубль поперёк горла встанет.
Резко развернувшись, мать с силой дёрнула Сашку за руку, и они вышли на улицу. Половину дороги, как раз до книжного магазина, мать шла молча и всё думала: «Может, и вправду потерял, а я на тётку только зря накричала. Не-е-т, по всему видать, соврала она, напраслину на сына наговорила. А рубль, что ж, обратно не вернёшь, как-нибудь выкрутимся. Сама виновата! Не захотела у соседки трёшку разменять, копейки-то никогда не терял, всё возвращал, а тут надо же такому случиться. О-хо-хо».
– А ты запомни, сынок, что такое рубль. Эта денежка трудом и по́том даётся, да легко меж пальцев скользит. Отец вот только голодным ходить будет, занять не захочет.
Всю обратную дорогу до дома Сашка шёл молча. В нём боролись два чувства – вины и злобы. Он шёл и думал, как бы так отомстить тётке, чтобы она больше никогда в жизни даже не думала его обманывать, но придумать так ничего и не смог. Решил, что как только она будет работать, уходить из магазина и ничего не покупать, а идти дальше ещё два лишних квартала, в гастроном на горку, и покупать хлеб там. Правда, в гастрономе не всегда были его любимые пирожки, но без них он мог спокойно обойтись, зато отец больше не будет голодать по его вине. Что такое сидеть голодом, Сашка знал не понаслышке, случалось такое в его короткой жизни, когда дежурная воспитательница ставила его на весь обед в угол, а после, голодного, укладывала спать. Мера эта была не то чтобы бездейственна, но имела прямо противоположный эффект, за что она считала его дебилом, а он её. Сашка просто месяцами её игнорировал, а однажды сорвал показательный урок, подговорив своих друзей. Высокая комиссия оценила её вклад в воспитание подрастающего поколения и уволила по статье за профнепригодность.
А дело было так. Когда настало время обеда, восемь пятилетних карапузов весь свой обед поставили перед ней на пол и со словами: «Жри, паскуда! А я в углу постою», – и вышли из комнаты. Комиссия, обалдев от такого демарша не меньше, чем сама его виновница, долго находилась в ступоре. Наконец одна из женщин подошла к малышам и стала расспрашивать, что всё это значит. Тут детишки и поведали о методике кнута и пряника воспитательницы.
– Мам.
– Чего тебе?
– А ты папке завтра на обед отдай мой суп, чтобы он голодным не ходил, а я на батоне с молоком до ужина перетопчусь.
– Вот удумал так удумал! Смотри, бате такого не ляпни, а то прибьёт меня смертным боем.
– За что?
– Детей едой не наказывают – это закон детского дома, а ты, слава Богу, при живых родителях растёшь, тем более голодать не должен.
– А у нас в садике Яна Петровна меня в угол на весь обед ставила, а после голодного спать ложила.
– Значит, в понедельник я займусь этой твоей Яной Петровной по полной программе.
– Так её уволили.
– А чего ж ты раньше молчал?
Мальчик в ответ лишь плечами пожал.
Во дворе Сашка был самым юным, от того, видимо, среди сверстников в садике самым опытным. Когда он вышел гулять, то первым делом поделился со всеми своим утренним приключением и горем. Райка у них во дворе была самой старшей из девчонок, она перешла уже в третий класс. Девочка росла в многодетной и не очень благополучной семье. Сашкину мать она очень любила и уважала за то, что та ежегодно к первому сентября дарила ей краски для рисования с альбомом, да такие, каких не было ни у кого в классе.
– Не расстраивайся, маленький, – ласково произнесла она, гладя его по голове. – Мы объявим им бойкот.
v Что такое бойкот, Сашка, конечно же, не знал, но по интонации, с какой это слово произнесла Райка, понял, что это что-то очень грозное. Райка же разослала по соседним дворам всех ребят сказать, чтобы вечером все собрались на пустыре. Он был территорией в общем-то нейтральной; здесь иногда сходились стенка на стенку, но очень редко и только старшие ребята, а мелюзга в этом не участвовала.
Вечером вся трава на пустыре была утоптана пришедшей ребятнёй. Райка выступала перед собравшимися, стоя в середине круга. Такие сходки были делом нечастым, но собиравший сход по традиции всегда говорил первым. Райка говорила одухотворённо, проникновенно, закончив своё выступление предложением бойкота булочной. Сход погудел и решил: с младшими всегда идут старшие, а лучше гурьбой, иначе так и без мороженого остаться можно, а это уже ни в какие рамки не лезет. И детвора стала ходить в гастроном на горке и непременно гурьбой.
Ближе к осени к ним вернулась жить бабушка, и как-то за разговорами она узнала от дочери, как в булочной обманули её внука. Бабуля посетовала немного, да и решила поймать плутовку на живца. На следующий день она пошла туда вместе с внуком, но в магазин заходить не стала, а пустила Сашку одного, сама же осталась снаружи, наблюдая за ним через окно.
– Здравствуй, Шурик, что-то тебя давно не было, – поздоровалась с мальчиком кассирша.
Сашка промолчал, делая вид, что занят немудрёным выбором буханки хлеба. Когда же подошло время рассчитываться, в магазин зашла его бабушка.
– Ба, это не она, – вдруг заявил Сашка, срывая тем самым «операцию возмездия». – Тётя Аня хорошая. Тогда другая была.
– Ты это сейчас о чём? – спросила его тётя Аня, вся внутренне подобравшись и ожидая какую-то неприятность.
– Обсчитала его у вас какая-то рыжая. Вот пришла посмотреть на неё, да заодно хотела за руку поймать.
– Вот, значит, как! То-то я смотрю, вся детвора, что раньше к нам заворачивала, мимо шествует, а мы-то тут гадаем, ребус разгадываем: что такое случилось, будто кто ножом отрезал. Елизавета Петровна, слышишь, заведующая?! Увольняй меня сегодняшним днём, я позор терпеть не намерена. Я на этом месте всю войну проработала, никто ни единой крошкой ни разу не попрекнул, а тут мальчишку обсчитала твоя новенькая. Скажи на милость, как я людям в глаза смотреть должна?
– Да обожди, Анна! Чего всполошилась раньше времени?
– Нет, милая моя, не раньше времени, опоздала уж! Постоянного клиента потеряли мы из-за этой козы рыжей. Она одного Сашку на рубль обсчитала, а мы теперь план третий месяц дать не можем. Я давно приметила – вся ребятня мимо нас гурьбой ходит, к нам не заходит.
– Так чего ж ты-то увольняться станешь? Я лучше её уволю. Что, Шурка, мать сильно ругалась?
– Нет. Она только про цену денег мне рассказала.
– Ну, вот тебе леденец, да на нас не обижайся. Мы тебе завсегда рады.
Мальчишка смущённо взял лакомство и, пожав плечами, произнёс.
– Спасибо, только всё равно никто не придёт. Так сход решил.
– Какой такой сход?
– Наш, ребячий.
– Вот так-то вот, Елизавета Петровна, нашу с тобой честь за рубль продали в одну секунду, а теперь восстанавливать её как будем? Сладким петушком не купишь. Старухи, и те реже заходить стали.
– Ты, Анна, старух сюда зря не приплетай. Внуки подросли, вот они ходить реже и стали. Учебный год начнётся, опять приходить станут. Не всякий из них в магазин побежит, – продолжила она, кивая на Сашку.
Но по осени булочную закрыли, сначала на ремонт, а как оказалось потом – насовсем. Вместо неё появилась парикмахерская, но это уже другая история.
Взросление
Как-то совершенно неожиданно для себя Сашка в одночасье стал взрослым. По большому счёту, ничего особенного в его жизни не случилось. Солнце, как и прежде, светило днём и пряталось куда-то за горизонт на ночь. Папа по-прежнему ходил на работу, но в их квартиру перебралась жить бабушка, мамина мама, да и сама мама, вернувшись из больницы, перестала ходить на работу. И всё из-за того, что домой она принесла маленький свёрток, который иногда издавал едва слышный писк. Теперь на том основании, что он стал старшим, ему запрещалось бегать по квартире и громко орать, когда он играл, скача на деревянной лошади и изображая всадника. Ещё до того, как мама вернулась из больницы, отец объявил ему, что у него появилась сестрёнка, а заодно заметил, что теперь Сашка уже большой и у него обязательно появятся свои обязанности. Когда же Сашка полюбопытствовал: «Какие?», отец просто пожал плечами и ответил: «Вот мать вернётся, и узнаешь, а пока живи как жил». Но спокойная жизнь его закончилась очень скоро, а точнее, ровно через неделю после их разговора.
Кончился ноябрь. За окном по ночам завывала метель, а наутро отец, как и прежде, отводил Сашку в детский садик, иногда по пути отчитывая за какую-нибудь шалость.
Взрослость пришла в первый выходной. Бабушка стирала пелёнки, отца вызвали на работу, там случился какой-то аврал, мать кормила грудью пищащий кулёк, а ему было велено одеться и идти в магазин за молоком.
– Помнишь, мы летом с тобой ходили через дорогу мимо кладбища? – поинтересовалась у него мать.
– Помню. Было жарко, и ты мне мороженое купила.
– Вот и хорошо. Возьми бидон и деньги. Купишь молока и масла, а как вернёшься, пойдёшь за хлебом, а то отец вернётся, а нам кормить его нечем.
Сашка самостоятельно оделся, взял бидон и кошелёк с деньгами, молча вышел из дому и отправился за молоком. Пройдя через двор, он поздоровался с друзьями, которые катались с ледяной горки, и, минуя первую дорогу, через два дома вышел ко второй. Если по первой дороге машины ездили крайне редко, то вторая была настоящей магистралью, машины то и дело сновали туда-сюда. Подойдя к перекрёстку, Сашка огляделся по сторонам и что было духу припустился бежать через дорогу. Теперь нужно было спуститься вниз к железнодорожному полотну и перейти через него. Сашка дошёл до гаражей и встал. Прямо на него выскочила незнакомая большая рыжая собака. Она обнюхала малыша и, поняв, что у того ничего съестного нет, виляя хвостом, отошла в сторону. Переведя дух, Сашка перешёл железнодорожное полотно и ступил с широко очищенного тротуара на узкую тропинку, идущую вдоль кладбища.
Тропа была хорошо натоптана, на ней хотя и с трудом, но всё же можно было разойтись двум пешеходам. Дорога мимо кладбища не пугала его, только когда была пустынна. Кладбище было уже старое, закрытое, в самом его конце стояла изба сторожа, в которой он жил со своей семьёй. Вот сторожа-то Сашка всегда и побаивался, даже когда шёл, держась за руку матери. Зимой тропа хорошо просматривалась с одного конца кладбища до другого. Сашка прошёл уже половину тропы, когда на неё вышел сторож. Он шёл по каким-то своим надобностям и направился прямо Сашке навстречу. Сердце мальчишки сжалось от страха, но он упрямо продолжал идти навстречу своей «опасности» с одной лишь мыслью: «Что же делать? Что же делать? Что же делать?» Но ничего придумать не мог. Вскоре они поравнялись.
Седые густые брови мужчины нахмурились, в глазах появилась строгость, и, когда он обратился к Сашке, его надтреснутый простуженный голос прозвучал для мальчишки как щелчок хлыста.
– Один?
Сашка молча мотнул головой в знак согласия, от страха перехватило горло, и он не смог выдавить из себя ни звука.
– Куда?
– За молоком.
– Ишь ты, молодца, – по бокам глаз сторожа заиграли морщинки. – Мимо сторожки не беги, Найда у будки лежит, она степенность любит. Иди себе тихо, она и не тронет, а испугаешься, побежишь – догонит. Непременно уронит. Ишь, чужие-то как растут… – вздохнул он.
Мужчина сошёл с тропы, уступая мальчику дорогу.
Так Сашка и дошёл до самого магазина, всё думая о старом стороже. «И чего я его всё время боялся? Он вовсе не страшный, наверное, даже добрый. Пьёт только много. И курит – весь жёлтый от табака».
Продавщице пришлось нагнуться глубоко над прилавком, чтобы взять у Сашки трёхлитровый эмалированный бидон.
– Сколько? – поинтересовалась она у юного покупателя.
– Три.
– Донесёшь?.. – удивилась продавщица.
В ответ Сашка лишь пожал своими худыми плечами, протягивая тётке деньги.
Вновь свесившись, продавщица вернула бидон мальчику. Завернула кусок сливочного масла, отсчитала сдачу и вернула ему кошелёк с авоськой.
Домой Сашка уже не бежал вприпрыжку, а шёл медленно. Бидон был тяжёлым, и его приходилось часто перекидывать с руки на руку. Он успешно миновал кладбище. Дождался, когда пройдёт товарняк, и уже совсем было вышел к дороге, когда неожиданно поскользнулся возле крайнего гаража и, плюхнувшись на живот, соскользнул в яму, не расплескав при этом ни капли молока.
Он попытался вылезти, но с полным бидоном это никак ему не удавалось, а бросить его в яме он не решался. Услышав чьи-то шаги, Сашка принялся кричать, звать на помощь. Но то ли его не услышали, то ли он ошибся, но никто к нему не подошёл.
Яма была накрыта засыпанной снегом сеткой, поэтому в ней было не очень светло, но в самом верху светило солнце, от которого нижний слой снежного одеяла искрился синими звёздочками. Когда Сашка упал, солнечный луч бил слева направо. Время шло, и луч передвинулся и стоял почти прямо. Теперь, когда Сашка задирал вверх голову, он уже попадал ему в глаза. То ли от отчаяния и бессилия, то ли от того, что солнце светило ему в глаза, но у Сашки выступили слёзы. Он молча сидел в яме, ожидая, когда кто-нибудь подойдёт поближе, чтобы крикнуть что есть силы.
Вдруг сверху посыпался снег, и Сашка закричал что есть мочи:
– Эй! Помогите!
В отверстие просунулась собачья морда. Это был его рыжий знакомец. Пёс понюхал воздух и, отскочив от ямы, принялся яростно лаять. Собака бегала возле ямы, не убегая далеко от неё. Увидев идущего по тротуару мужчину, пёс, виляя хвостом, бросился к нему, затем с лаем от него к яме, повторив так несколько раз. Мужчина подошёл и услышал отчаянный призыв о помощи. Встав на колени, он заглянул внутрь.
– Ушибся? – спросил мужчина, чтобы просто что-нибудь спросить. – Не реви, сейчас достану тебя.
Ухватившись за рамку сетки, мужчина попытался сдвинуть её в сторону, но у него ничего не получилось. Тогда он пробежал вдоль гаражей и, собрав подмогу, привёл ещё человек пять. Вскоре они вытащили мальчишку.
Едва Сашка появился на пороге, как на него накинулась бабушка.
– Где тебя носит, шельма? Весь в снегу! Надо было сначала молоко домой принести, потом бы гулял себе сколько влезет.
– Я в яму упал, там сидел, пока не вытащили. Мне собака помогла, она дяденьку привела. Он вытащил.
В коридор вышел отец. Внимательно глянув на сына, он только спросил:
– Замёрз?
– Не-е. Молоко только льдом покрылось.
– Иди, поешь, согрейся. А ты, мать, в следующий раз сама за молоком пойдёшь. Видать, рано ему ещё далеко ходить. За хлебом сам пойду.
Сашка разделся и ушёл в комнату, а отец, наоборот, оделся и вышел из дому. Бабушка принялась чистить от снега пальтишко внука и его валенки. До самого лета в магазин его больше не посылали.
Утром, когда все, кто должен был уйти на работу, уже ушли, в самый тот час, когда на улице нет практически ни души, мать отправила Сашку в хлебный магазин за хлебом, до которого было чуть ближе, чем до молочного, но в противоположную от него сторону. Дорогу приходилось переходить только в одном месте, и машины по ней ездили крайне редко, в основном утром и вечером.
Засунув в карман шорт кошелёк с деньгами и запиской от матери, Сашка, размахивая авоськой, вприпрыжку отправился в путь. Продавщицы его уже знали, да и он успел с ними познакомиться за прошедшую зиму. Войдя в магазин, Сашка поздоровался и, вынув из кармана кошелёк, протянул его продавщице.
– Шурка! – удивилась ему продавщица. – Один? А где же мама?
– Бабушка уехала огород городить и зелёнку сажать, а мама с сестрёнкой стирку затеяла. Тётя Люба, мне две буханки белого, батон и пирожков с повидлом.
– Что ж, иди выбирай, покупатель. Да, руками хлеб не лапай, вилочкой нажимай.
Сашка подошёл к прилавку, едва доставая до самого его нижнего лотка. Взяв вилку, он двумя руками попробовал надавить на хрустящую корочку свежей буханки, но у него ничего не получилось – она не промялась. «Чёрствый, наверно», – подумал он, пробуя то же самое проделать с другой буханкой. Продавщица прервала его бесплодные попытки.
– Шурик, кашу надо есть, а не кота кормить. Весь хлеб сегодня ночью привезли, потому бери любую буханку, он весь одинаковый.
Сашка сложил две буханки в авоську и перешёл к стеллажу с батоном. Нижняя полка оказалась пустой, поэтому ему пришлось накалывать батон на вилку, чтобы забрать его с полки повыше. До пирожков ему и вовсе было не дотянуться, потому что они лежали в лотке прямо перед кассиром, и он их даже видеть не мог, но прекрасно знал, что они там есть. Когда пирожков не было, лотка тоже не было. Продавщица сложила ему пирожков в авоську и вернула кошелек, куда демонстративно вложила сдачу. С тех пор так и повелось, что теперь каждые выходные Сашка самостоятельно шёл в булочную. Иногда прихватывал кого-нибудь из дворовых друзей, те тоже брали у родителей деньги и шли вместе с ним за хлебом.
По пути домой торцовая корочка одной из буханок обязательно съедалась Сашкой. Дома она почему-то была уже не такой вкусной. Мать поначалу ворчала на сына, а потом махнула на это рукой, приняв неизбежность.
Что можно сделать с дождём, который идёт тогда, когда ему хочется, а не тогда, когда надо поливать картошку или огород? Да ничего. Так и с Сашкой ничего сделать было нельзя. Иногда он давал себе слово, что сегодня уж точно донесёт обе буханки целыми, но терпения хватало ровно на полдороги. Когда Сашка подходил к книжному магазину, в витрине которого он видел красочные плакаты или детские книжки с картинками, он непременно останавливался и разглядывал их, и, пока разглядывал, съедал половину корки, которую уже доедал на оставшемся пути.
Как-то в конце лета Сашка своим привычным маршрутом шёл в магазин и неожиданно понял, что его любимая витрина книжного магазина стоит пустой, более того, большие витражные стекла измазаны чем-то белым, а внутри неприглядно и темно. Настроение у парня упало, и до дороги, которую ему предстояло перейти, он кое-как плёлся, то и дело подпинывая какой-нибудь камешек, оставленный метлой дворника на тротуаре. В этот раз ему пришлось долго пережидать, когда проедут все машины, чтобы можно было перебежать на другую сторону. Вот уж поистине, если что-то случается, то непременно всё разом. Вторая неожиданность поджидала Сашку в самом хлебном магазине. Он как обычно вошёл, поздоровался и замер. На кассе сидела совершенно незнакомая ему грузная женщина, которая не обратила на него никакого внимания. Теперь-то он уже выучил, что свежий хлеб всегда с утра, поэтому он осторожно, крадучись, прошёл мимо не ответившей ему женщины к прилавку, как всегда, сложил в авоську две буханки белого и батон и, подойдя к кассе, попросил ещё и пятикопеечных пирожков с яблочным повидлом.
– Сколько? – переспросила тётка.
– Четыре, – уверенно ответил мальчик.
Женщина, словно проснувшаяся сова, глянула на него сверху вниз и взяла алюминиевые щипцы – пирожки друг за другом легли в его авоську.
– В школу ходишь? – спросила она, превозмогая свою лень.
– Нет, – удивился такому странному для него вопросу Сашка.
– А считать-то умеешь?
– Нет.
– С тебя семьдесят пять копеек.
Сашка протянул тётке три рубля. Кассирша, отсчитав сдачу, протянула мальчику горсть монет.
– Держи, помощничек, да смотри, не потеряй, а то мать ругаться будет.
Сашка, как обычно, сложил сдачу в кошелёк и, сунув его на привычное место – в карман шорт, отправился домой. Это был первый случай за всё лето, когда он принёс домой хлеб, не тронув ни одной корки. Отдав кошелёк, он собирался уже вернуться во двор играть со своими друзьями, но замер на месте, увидев, как побледнела мать.
– Ах, ты!.. – в сердцах выкрикнула мать, опуская кошелёк на стол. – Где шлялся?
– Нигде. Книжный закрыт, смотреть нечего.
– Тогда пошли обратно в магазин, разбираться будем, кто тебя обманул.
Мать заскочила к соседям, попросила их за дочерью присмотреть, пока она сбегает до магазина. Схватив сына за руку, она поспешила в булочную. По дороге до магазина мать всё выспрашивала:
– Может, кто у тебя рубль отнял? Ты скажи, не бойся, мы его найдём и накажем, чтобы больше никогда ни у кого не отбирал.
– Да никого я не видел, никто не отбирал.
– Ты пойми, сынок, рубль – это большие деньги. Твой папка на рубль может два дня на обед в заводскую столовую сходить и ещё на проезд останется. А теперь? Что же я ему дам? Он ведь у нас два дня голодным будет ходить.
– В кошельке же все деньги, что тётка дала. Я всё туда ссыпал, как всегда.
Едва они вошли в магазин, как кассирша выкрикнула:
– Что, сдачу потерял? А ведь я предупреждала, смотри, не потеряй. И вы тоже, мамаша, хороши. Такого маленького и одного в магазин отправили – это неправильно. Деньги счёт любят и силу.
– Силу, говоришь, любят? Мальца обсчитала, да ещё и измываешься. Совести у тебя нет, мымра крашеная. Да тебе, я так думаю, этот рубль поперёк горла встанет.
Резко развернувшись, мать с силой дёрнула Сашку за руку, и они вышли на улицу. Половину дороги, как раз до книжного магазина, мать шла молча и всё думала: «Может, и вправду потерял, а я на тётку только зря накричала. Не-е-т, по всему видать, соврала она, напраслину на сына наговорила. А рубль, что ж, обратно не вернёшь, как-нибудь выкрутимся. Сама виновата! Не захотела у соседки трёшку разменять, копейки-то никогда не терял, всё возвращал, а тут надо же такому случиться. О-хо-хо».
– А ты запомни, сынок, что такое рубль. Эта денежка трудом и по́том даётся, да легко меж пальцев скользит. Отец вот только голодным ходить будет, занять не захочет.
Всю обратную дорогу до дома Сашка шёл молча. В нём боролись два чувства – вины и злобы. Он шёл и думал, как бы так отомстить тётке, чтобы она больше никогда в жизни даже не думала его обманывать, но придумать так ничего и не смог. Решил, что как только она будет работать, уходить из магазина и ничего не покупать, а идти дальше ещё два лишних квартала, в гастроном на горку, и покупать хлеб там. Правда, в гастрономе не всегда были его любимые пирожки, но без них он мог спокойно обойтись, зато отец больше не будет голодать по его вине. Что такое сидеть голодом, Сашка знал не понаслышке, случалось такое в его короткой жизни, когда дежурная воспитательница ставила его на весь обед в угол, а после, голодного, укладывала спать. Мера эта была не то чтобы бездейственна, но имела прямо противоположный эффект, за что она считала его дебилом, а он её. Сашка просто месяцами её игнорировал, а однажды сорвал показательный урок, подговорив своих друзей. Высокая комиссия оценила её вклад в воспитание подрастающего поколения и уволила по статье за профнепригодность.
А дело было так. Когда настало время обеда, восемь пятилетних карапузов весь свой обед поставили перед ней на пол и со словами: «Жри, паскуда! А я в углу постою», – и вышли из комнаты. Комиссия, обалдев от такого демарша не меньше, чем сама его виновница, долго находилась в ступоре. Наконец одна из женщин подошла к малышам и стала расспрашивать, что всё это значит. Тут детишки и поведали о методике кнута и пряника воспитательницы.
– Мам.
– Чего тебе?
– А ты папке завтра на обед отдай мой суп, чтобы он голодным не ходил, а я на батоне с молоком до ужина перетопчусь.
– Вот удумал так удумал! Смотри, бате такого не ляпни, а то прибьёт меня смертным боем.
– За что?
– Детей едой не наказывают – это закон детского дома, а ты, слава Богу, при живых родителях растёшь, тем более голодать не должен.
– А у нас в садике Яна Петровна меня в угол на весь обед ставила, а после голодного спать ложила.
– Значит, в понедельник я займусь этой твоей Яной Петровной по полной программе.
– Так её уволили.
– А чего ж ты раньше молчал?
Мальчик в ответ лишь плечами пожал.
Во дворе Сашка был самым юным, от того, видимо, среди сверстников в садике самым опытным. Когда он вышел гулять, то первым делом поделился со всеми своим утренним приключением и горем. Райка у них во дворе была самой старшей из девчонок, она перешла уже в третий класс. Девочка росла в многодетной и не очень благополучной семье. Сашкину мать она очень любила и уважала за то, что та ежегодно к первому сентября дарила ей краски для рисования с альбомом, да такие, каких не было ни у кого в классе.
– Не расстраивайся, маленький, – ласково произнесла она, гладя его по голове. – Мы объявим им бойкот.
v Что такое бойкот, Сашка, конечно же, не знал, но по интонации, с какой это слово произнесла Райка, понял, что это что-то очень грозное. Райка же разослала по соседним дворам всех ребят сказать, чтобы вечером все собрались на пустыре. Он был территорией в общем-то нейтральной; здесь иногда сходились стенка на стенку, но очень редко и только старшие ребята, а мелюзга в этом не участвовала.
Вечером вся трава на пустыре была утоптана пришедшей ребятнёй. Райка выступала перед собравшимися, стоя в середине круга. Такие сходки были делом нечастым, но собиравший сход по традиции всегда говорил первым. Райка говорила одухотворённо, проникновенно, закончив своё выступление предложением бойкота булочной. Сход погудел и решил: с младшими всегда идут старшие, а лучше гурьбой, иначе так и без мороженого остаться можно, а это уже ни в какие рамки не лезет. И детвора стала ходить в гастроном на горке и непременно гурьбой.
Ближе к осени к ним вернулась жить бабушка, и как-то за разговорами она узнала от дочери, как в булочной обманули её внука. Бабуля посетовала немного, да и решила поймать плутовку на живца. На следующий день она пошла туда вместе с внуком, но в магазин заходить не стала, а пустила Сашку одного, сама же осталась снаружи, наблюдая за ним через окно.
– Здравствуй, Шурик, что-то тебя давно не было, – поздоровалась с мальчиком кассирша.
Сашка промолчал, делая вид, что занят немудрёным выбором буханки хлеба. Когда же подошло время рассчитываться, в магазин зашла его бабушка.
– Ба, это не она, – вдруг заявил Сашка, срывая тем самым «операцию возмездия». – Тётя Аня хорошая. Тогда другая была.
– Ты это сейчас о чём? – спросила его тётя Аня, вся внутренне подобравшись и ожидая какую-то неприятность.
– Обсчитала его у вас какая-то рыжая. Вот пришла посмотреть на неё, да заодно хотела за руку поймать.
– Вот, значит, как! То-то я смотрю, вся детвора, что раньше к нам заворачивала, мимо шествует, а мы-то тут гадаем, ребус разгадываем: что такое случилось, будто кто ножом отрезал. Елизавета Петровна, слышишь, заведующая?! Увольняй меня сегодняшним днём, я позор терпеть не намерена. Я на этом месте всю войну проработала, никто ни единой крошкой ни разу не попрекнул, а тут мальчишку обсчитала твоя новенькая. Скажи на милость, как я людям в глаза смотреть должна?
– Да обожди, Анна! Чего всполошилась раньше времени?
– Нет, милая моя, не раньше времени, опоздала уж! Постоянного клиента потеряли мы из-за этой козы рыжей. Она одного Сашку на рубль обсчитала, а мы теперь план третий месяц дать не можем. Я давно приметила – вся ребятня мимо нас гурьбой ходит, к нам не заходит.
– Так чего ж ты-то увольняться станешь? Я лучше её уволю. Что, Шурка, мать сильно ругалась?
– Нет. Она только про цену денег мне рассказала.
– Ну, вот тебе леденец, да на нас не обижайся. Мы тебе завсегда рады.
Мальчишка смущённо взял лакомство и, пожав плечами, произнёс.
– Спасибо, только всё равно никто не придёт. Так сход решил.
– Какой такой сход?
– Наш, ребячий.
– Вот так-то вот, Елизавета Петровна, нашу с тобой честь за рубль продали в одну секунду, а теперь восстанавливать её как будем? Сладким петушком не купишь. Старухи, и те реже заходить стали.
– Ты, Анна, старух сюда зря не приплетай. Внуки подросли, вот они ходить реже и стали. Учебный год начнётся, опять приходить станут. Не всякий из них в магазин побежит, – продолжила она, кивая на Сашку.
Но по осени булочную закрыли, сначала на ремонт, а как оказалось потом – насовсем. Вместо неё появилась парикмахерская, но это уже другая история.
