Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература > Разбитый образ > Глава 1. Пустить… нельзя… сбить
— Почему ты все делаешь наоборот?! Ну почему? — Моника удивленно пожимала плечами, — посмотри на своего брата. Хоть и младший, а всегда знает, чего хочет. Чего же хочешь ты, Матиас?!
— Прости, мама, я думал о своем и не расслышал тебя? — Матиас оторвался от книжки с летящим аэропланом на обложке, — повтори, пожалуйста.
— Н-ну, знаешь, — возмутилась Моника, — говорю-говорю, ноль внимания! Хотя бы мать послушал! Все витаешь в облаках…
— Завтра экзамен в летной школе, — виновато заметил Матиас, — не хочу подвести отца…
— Э-эх, знала бы, куда Карл поведёт тебя тем июньским утром!
— Папа просто сделал мне подарок, — Матиас широко заулыбался, — ты даже не представляешь, мама, как это было здорово! За свои семнадцать лет, что мне стукнуло тогда, я ничего подобного не видел!
— Подумаете, какой возраст?! — Монике было далеко за сорок, но даже в юности она не отличалась мечтательностью, как её муж и сын.
— Понимаешь… лететь рядом с настоящим пилотом самому в небе! — Матиас уносился мыслью туда, где он оказался в то утро, два года назад. — Увидеть, чтобы никогда не забыть!
— Ну надо же, — Моника передернула плечами, — говорила Карлу, пусть твой старший сын идет в инженеры, как и ты! Не послушал… осталось матери со слезами молиться, чтобы небо вернуло ей сына!
Всхлипывая, сначала притворно, а потом и по-настоящему, она стала утирать слезы руками. А когда отвернулась, её плечи в накинутой на блузку легкой шали начали вздрагивать. Матиас, будучи повыше матери ростом, подошел к ней и обнял за плечо, удерживая его рукой. Моника успокоилась и благодарно посмотрела на сына, давая понять, — все это просто эмоции, а выбор всегда за тобой. Действуй, как считаешь нужным!
А ему было уже не остановиться. Почти год, раз в неделю, проводил он в лётной школе — теория в аэропорту Гамбурга, практика в аэроклубе неподалеку от дома. Для получения прав налетал сорок часов, осталось сдать экзамен и… сам за штурвалом — лети, куда хочешь!
* * *
Был первый день лета, когда Матиасу исполнилось семнадцать. Утром заглянул его отец. Карл-Хайнц, пятидесятилетний мужчина в очках, крепко сидевших на широком носу, и с круглой лысиной над лбом, выглядел моложаво и сохранял юношескую стройность фигуры. Его лоб прямо над глазами прорезали две неглубокие морщины. “Многолетний след работы моей инженерной мысли”, — улыбаясь, приговаривал Карл, когда следы зрелости на его довольно молодом лице вызывали удивление у дам в офисе компании, где он работал.
Едва Карл-Хайнц приоткрыл дверь в комнату сына, тот вскочил с постели, словно ждал его появления со вчерашнего вечера. В сущности, так оно и было — Матиас за ночь почти не сомкнул глаз. Сколько всего произошло с ним за это время, даже и пересказать невозможно. Яркие захватывающие картины сменялись от одного сна, легкого и прозрачного, будто воздух, к другому. Повторялось лишь то, как он вновь и вновь взмывает на легком самолете, поднимаясь выше и выше.
Дальше подступали фантазии — чего только не привиделось юноше, словно веяние ветра способному перемещаться в любом направлении пространства. Это ли не счастье?! Не имеющая пределов радость свободы движения! И после того, как ощущение полета стало привычным, для полноты картины оставалось решить — куда же все-таки полететь? И спустя некоторое время его ночные фантазии упорядочились — среди всех направлений осталось лишь одно — на восток. Почему так, — Матиас даже не задумался, для него было ясно одно — он должен лететь именно на восток!
Еще со школьных лет где-то в его мозгу сидело: политика — дело общее, и мое в том числе. Однажды вместо “Дойчланд” Матиас написал в сочинении “ГДР” и получил “неуд” только за свою невольную описку. Сознание парня сдвинулось — он пришел к твердому убеждению, что на востоке живут не только враги Германии и что “советское” не значит “злое и агрессивное”. Но как об этом всем рассказать? Да еще так, чтобы поверили даже те, кто много старше и опытней его. Такие, как отец и мать, например.
Сколько раз Моника и Карл-Хайнц оба замолкали, едва разговор переступал ту грань — “запад-восток”. «Там начинается политика», — говорила она, давая понять, что продолжать не имеет смысла, чтобы не расстроиться друг из-за друга. И он молча соглашался, — мало ли что кому кажется главным в этой политике, пусть оно не мешает нам просто жить!
Не соглашаясь с родителями, Матиас уходил в свою комнату, чтобы искать и найти потайной смысл во всем. И затем мечтать о том, как он расскажет всем, что границы создали мы сами, потому что живем в придуманном мире и думаем, что в нем все устроено так и только так, как мы это видим. Но существует ведь кое-что еще, помимо видимого мира. Есть то, что этим миром движет. Именно это стоит искать для того, чтобы понять, что нас ждет после смерти. Да-да, именно смерть — тот самый порог, за которым нам открывается, кого по-настоящему надо искать. И кого же?!
« Надо искать Бога! — сам с собой, ворочаясь той ночью в постели, он додумался до главного, что станет потом двигать им в жизни. — Я ищу Бога», — сказал себе юный Матиас и в тот же момент успокоился и заснул, чтобы через полчаса вскочить. В дверь комнаты постучал отец:
— Пора в аэроклуб, сынок, вставай и собирайся поскорей!
* * *
Пока Матиаса усаживали в кресло рядом с пилотом, отец улыбался. Затем посмотрел на него с невольной завистью — смотрите, какой юный, но сейчас взлетит, как настоящий летчик. Конечно, не сам, а все же… Карл-Хайнц никому не говорил о собственной мечте, которую берег с юности и надеялся — когда-то, быть может…
Годы шли, набирали скорость проекты, над которыми он работал в компании, и росла “плотность” инженерной мысли. Ничего “лишнего” не оставалось на уме, когда вечерами усаживался с женой в креслах. Вот оно, казалось, самое время мечтать. Но не тут-то было, к вечеру пыл иссякал, мысли развеивались, и желание летать само собой улетучивалось. После хлопотного дня на душе царила пустота, и не было никаких эмоций.
«Э-эх, с утра бы все это!»
Однако следующее утро повторяло предыдущее, а день выжимал все его силы до конца. На выходных они с Моникой едва успевали что-то по дому, делали покупки, готовили, ходили в церковь, потом разговаривали… о текущем… опять не до мечты! А с понедельника — испытания, доработка системы.
«Потом, когда-нибудь, может быть, получится?»
«Пусть же Матиас… прямо сейчас… он так похож на меня! — думал Карл-Хайнц, не отрывая взгляда от сына, облачившегося в форму пилота, в шлеме и перчатках, — возьми мое сердце, Матиас, и оставь его в небесах! А когда будешь летать сам за штурвалом, оно навсегда останется с тобой и сбережет тебя. Ведь ты мой сын и все моё — твоё, а твоё — моё… помни, кто это сказал!»
Привычно, со вниманием Карл-Хайнц читал Евангелие, делал пометки в блокноте и закладывал некоторые страницы, чтобы потом их перечитывать, вновь задавая свои вопросы и ожидая ответа. Всякий раз он с нетерпением искал возможности погрузиться в то особое состояние, когда ощущаешь, что с тобой говорит Бог. Как странно, замечал он, чувствовать, словно кто-то подводит тебя к ясной мысли, что сказанное Богом — это именно то, о чем ты уже давно думал сам. Ты пришел к этому в итоге своих размышлений, которые оказались не только твоими, но как бы разделенными между тобой и… кем? Если я спрашиваю “кем?”, значит, имею в виду, что я не один, а есть другой. Как же получилось, что его неясный облик стал для меня ощутимым — настолько, что его не отличить от меня? Теперь понимаю, чего он хочет. Стало так легко… уже не нужно мучительно искать ответы и мечтать о несбывшемся — того, что не сбылось, совсем нет! Все сбылось и стало на свои места — оттого и легко! Будто сам паришь в небесах, как Матиас!
Почему Иисус сказал: “Я и отец — одно”? Похоже это на мои отношения с Матиасом? Нет, конечно, нет! И разве мы всегда понимаем друг друга, настолько, что и говорить не нужно?! Это не так, а все же, что-то родное и близкое звучит в тех словах Иисуса. Как будто он хочет сказать нам с Матиасом, — раз вы отец и сын, то должны понять меня. Бог хочет этого и может сделать так, чтобы вы с Матиасом поняли меня, как своего брата… а если Бог — мой отец, то — отец и для вас!
* * *
Русты аккуратно посещали евангелическую церковь. Воскресное утро всегда оставалось вакантным для молитвы — чему его посвятить ещё, они даже и не задумывались. Знакомые церковные гимны звучали слаженно и с мелодичным подъемом — выделялся звонкий голос молодого пастора, который появился у них не так давно. Его рекомендовали, как весьма начитанного и способного священника. Епископ, улыбаясь, сказал: «Ну, держитесь, спокойной жизни вам не обещаю, но и без внимания никто не останется!»
Едва закончив семинарию, Герхард Хан издал нашумевшую своим либерализмом статью о религиозных иудейских партиях и свободе воли. Образованный и бойкий, похожий на задиристого петуха, которому до всего есть дело, пастор Хан мог зацепить любого, не оставляя никого равнодушным к своим богословским рассуждениям. Даже фрау Шнайдер, миловидная толстушка, хозяйка самой изысканной в их местечке кухни, откликалась, спрашивая его, — можно ли подавать капусту провансаль по-мексикански в субботу перед Пасхой?
Как-то, спустя пару недель со дня полета, Герхард остановил Матиаса странным вопросом: “Тебе не надоели мои проповеди?” Это было после воскресной службы в старинной изящно украшенной кирхе, которая за два века буквально вросла в землю, стала как бы частью земного, а высоким шпилем по-прежнему устремляясь ввысь, к небесному. Люди выходили на улицу: кто помоложе — оживленно переговаривались, обсуждая недавний футбольный матч, а кто постарше — громко делились местными сплетнями.
— Вот и все, служба закончилась, Бог остался в церкви, а мы — по своим делам, — засмеялся пастор. — Как ты думаешь, Матиас, ему там скучно, когда все разошлись?
— Да, наверное… — тот искренне удивился вопросу, толком не зная, что и ответить.
— Ангелы там, разве только, — пастор продолжал улыбаться, — да с ними скуку особо и не развеешь… вот если бы футбольные болельщики приняли в свою компанию или дамы взяли бы с собой на ужин, что готовится сегодня у фрау Шнайдер, мм… какие блюда, какие вина!
— Я думаю, что не Бог должен нас искать, а мы — Бога, — серьезно произнес Матиас.
— Так вот же церковь, там — Бог, зачем искать, — голос пастора тоже стал серьезным, — или ты думаешь иначе?
— Когда ищешь Бога, тебе хорошо, — Матиас вновь представил себя в кабине пилота, который направил легкий самолет в облака над сверкающей речной поверхностью, устремляясь по Эльбе прямо к морю.
— Значит, это не мы прячемся от Бога, а он от нас, — пастор снова заулыбался.
— Нет, никто не прячется, — Матиас уже думал о своем, — просто хорошо от сознания того, что ты ищешь Бога!
Волшебство полета над Эльбой настолько очаровало его тогда, что ему показалось, будто всё длилось лишь мгновение, а летали они, между тем, не один час. Сделали несколько кругов, добравшись до морского залива, поднялись высоко над облаками и стремительно ринулись вниз. В общем, бывалый пилот не поскупился на разные выкрутасы в воздухе, тем самым окончательно покорив юношеское воображение Матиаса. Когда вернулись в аэроклуб, его сердце ликовало и рвалось обратно к небесам — “я ищу Бога!”
* * *
Моника рано вышла замуж и почти сразу ощутила себя хозяйкой положения в их семье. Покладистый характер мужа и его работа позволили ей целиком отдать себя тому, что, по её твердому убеждению, лежало в основе всего — дом и дети. Не особо религиозная, Моника относилась ко всему, что было связано с церковью, как к делам расширенной семьи, где опять-таки она оставалась хозяйкой. — Ну что, скажите, главное в собраниях общины, — объясняла Моника себе и прочим, — как не порядок, точно такой, как в доме… вот у меня, к примеру! Другие дамы, соглашаясь с Моникой, все же имели на тот счет и свои мнения. Известная нам фрау Шнайдер, например, хозяйка званых обедов, придавала больше значения не столько порядку отношений между прихожанами их церкви, сколько порядку предметов по отношению к тому главному действу, которое начнется немного спустя после воскресной службы. То есть к обеду! Блюда и напитки должны быть не просто вкусные, а изысканно-первоклассные, чтобы снабдить добрым настроением всякого, кто к ним приступает. Значит… — Воскресная служба — это всего лишь начало праздника, а подлинное блаженство наступает здесь! — расставляя свои кулинарные шедевры, приговаривала фрау Шнайдер. — Хм, так-то оно может быть и так, — покачивала головой фрау Руст, — но там, где растут дети, прежде всего, нужен хороший порядок. — Ну да, Моника, понимаю, с твоими надо иметь глаз да глаз… — фрау Шнайдер давно уже выпустила своих “птенцов” и жила одна, без мужа. — Старший — мечтатель, фантазер… все где-то в облаках. А младший, словно древний викинг… ему бы только с кем-то сразиться. — Когда дети пристроены, — с некоторой завистью молвила та, — и забот нет, хоть гостей зови, хоть отдыхай, сама себе хозяйка. — Эх-м, вспомнишь, как бывало… — загрустила фрау Шнайдер, — чего бы только не отдала, чтобы вернуть прежнее… да не тут-то было. — Тебе бы мужчину крепкого, — засмеялись вокруг, — такого, чтобы его не прокормить! — Вот-вот, я уже нашла себе радость — полон дом гостей, а мне… новые заботы — лучше прежних! — никогда не унывающая фрау Шнайдер лукаво прищурилась, — но, если приглянется какой-никакой “герр Шнайдер”, долго думать не стану. Так его угощу, что никуда от меня не денется! — Это уж точно, — закивали головами соседки, — просто не встанет из-за стола!
* * *
Первым у Моники с Карлом родился Матиас, потом Инго, который получил скандинавское имя, надо сказать, по своему характеру — полная противоположность старшему брату. Упрямый и самовольный, как древний варяг, Инго с малых лет все делал по-своему и обычно вопреки тому, чего от него ожидали.
Когда, например, Инго вместе с братом родители собирали на прогулку, то у Матиаса почти всегда что-то пропадало. То не могли найти один ботинок, то теплые носки, то неожиданно исчезала его любимая шапочка с помпоном, похожая на колпак звездочета. Без этого колпака мечтательный Матиас ни в какую не соглашался идти на вечернюю прогулку. Дело в том, что он представлял себя астрономом, который каждый вечер находит в небе новую звезду. «Иначе зачем смотреть в небо?!» — спрашивал он себя, весьма недовольный тем, что младший брат спрятал его шапочку.
В том, что это был именно его брат, Матиас не сомневался, хотя Моника всегда приговаривала, поищи, мол, получше, ведь сам, наверное, куда-то спрятал эту шапку, а потом и забыл. В итоге колпак находили где-то в углу их комнаты, прикрытый игрушками или другими вещами, а Моника говорила, ну вот, видишь, ты же туда его и положил…
— Нет, мама, это не я! — возмущался Матиас.
— М-да, как же… — ворчал Инго, — а кто же тогда?! Нужна мне твоя шапка! Сам носи, у меня есть бейсболка, получше твоего дурацкого колпака!
— Ну, помиритесь, вы ведь братья, — приговаривала мать, одной рукой подталкивая старшего, а другой обнимая Инго, — ты, Матиас, постарше, вот первым и дай руку брату!
Инго делал обиженное лицо, мол, всегда так, чуть что, младший виноват. Мать жалела его, а отец, молча наблюдавший всю сцену, понимал, кто спрятал шапку, но не хотел спорить и что-то выяснять. Он любил Матиаса, но этого не показывал, — об их особых отношениях никто не должен знать. Ну а кроме того, Карл боялся огорчить жену и младшего сына. Так все и оставалось — никто не разбирал случившееся, просто забывали. А потом Инго придумывал новую каверзу и, конечно, прятался за спиной матери. Материнскому сердцу не прикажешь, вот и пользуются этим иные хитрецы!
— Матиас... этот в отца, а младший — в мать, — приговаривали соседи, разбирая проступки ребят. — Кому из них, например, пришло в голову умчаться на велосипедах так далеко — вдоль реки до самого моря?! Ну, скажите, как такое взбрело на ум, чтобы весь наш городок волновался и разыскивал их!
Моника молчала, думая про себя: «Кому, как не Матиасу?! Он — старший, вот и увлек за собой Инго». Она часто мысленно спорила с Матиасом, замечая у него такие черты, которых не видела у себя и у младшего сына. Иногда ей хотелось, чтобы Инго, как и старший брат, старательно учился и был на хорошем счету в школе. Тут нужна бы родительская воля, а чаще всего перевешивали чувства. «Мой младшенький», — ласково называла она Инго и прощала его шалости и плохую учебу.
“Младшенький”-то, между тем, как раз и задавал тон, когда обдумывалась что-то эдакое, назло родительским наставлениям и порядку вообще. Громко высморкаться в церкви во время проповеди, бросить в ящик вместо пожертвования обертку от конфеты или состроить жуткую гримасу благочестивой тётеньке, пока та старательно выпевает гимн, — это самое малое, на что был горазд Инго. А по-крупному, так без него не обходилась ни одна школьная драка. Если сам не дрался, то непременно оказывался рядом, подбивая других и стараясь получить удовольствие от происходящего.
* * *
При своём расположении к Матиасу Карл-Хайнц не желал никого выделять среди братьев. И все-таки он был не в силах совсем этого не показывать. Особенно, когда вопреки всему Карл находил время для соприкосновения со своей мечтой. Раз в год, ничего не говоря жене, он брал с собой Матиаса и отправлялся на небольшой аэродром, что находился недалеко от дома. Потом именно здесь, в аэроклубе, повзрослевший Матиас будет готовиться к экзамену на пилота и, главное, к своему “безумному” полету в Москву. Тише… об этих планах никто не должен знать!
На поле аэродрома юный Руст, пяти лет от роду, завороженно наблюдал, как взлетают и приземляются маленькие самолеты. Не в силах оторвать глаз, он провожал каждый из них, пока взлетевший самолет не скрывался вдали за облаками. А едва показывался из-за облаков, мальчик начинал махать руками, показывая пилоту, где приземлиться.
Когда легкомоторный самолет, сев на землю и смешно подпрыгивая, выруливал по взлетной полосе, мальчик радостно подпрыгивал вместе с ним. И, глядя на отца, кричал: «Смотри, папа, как я ему показал, так он и сделал! Пойдем домой и обо всем расскажем маме!»
Летели годы, пока Матиас рос со своей мечтой и готов был сделать невозможное, чтобы её воплотить. Между тем младший брат шел своей дорогой. Его мечты, если таковые имелись, были слишком привязаны к земному. Всё, что имело отношение к сверхмощным моторам и автогонкам, увлекало Инго в странный мир неудержимых скоростей. Комната была увешана картинками болидов и гонщиков, его кумиров. Особое место среди них принадлежало каскадерше — Китти О’Нил, чей трехколесный реактивный болид в американской пустыне Алворда разогнался до немыслимой скорости восьмисот двадцати пяти километров в час.
— Ты представляешь, Мати, — волновался Инго, — все-таки она сделала это! Но как?!
— М-да, — по обыкновению рассеянно реагировал старший брат, — не понимаю…
— Да ты вообще ни о чем не думаешь, кроме своих причуд! — Инго начинал злиться.
— М-да? — Матиас не умел спорить с ним, да и не хотел этого.
— Высохшее соляное озеро… идеальная поверхность почти на двадцать километров, — никак не мог успокоиться тот, — вот это скорость! Больше двухсот метров в секунду! Ты только вообрази, раз-два-три-четыре… и болид почти скрылся за горизонтом!
— И что из того? — удивился Матиас. — Самолет летит быстрей.
— Но это на земле, Мати, понимаешь, на земле!
— Земля круглая… — рассудил Матиас, — если двигаться все время в одну сторону, то вернешься на старое место, а в небе можно лететь бесконечно и никогда не окажешься там, где был!
— Ага, лечу туда, сам не знаю куда, — громко рассмеялся Инго, — только голову не потеряй, мечтатель! И от земли не отрывайся… насовсем.
— Э-эх, улетел бы надолго, — уже не слушая брата, проговорил Матиас и тихо добавил: — Пока люди не станут жить в мире… но как же всё объяснить?
Чтобы мысли не развеялись впустую, Матиас вел дневник и аккуратно записывал свои рассуждения. Конечно, втайне от брата, с которым никогда не выходило, чтобы хоть как-то понять друг друга. Едва Матиас размечтается, не заметив, что вслух заговорил о полетах в небе и встрече со звездами, как Инго, оказавшись рядом, выстрелит на словах ему такое, что, словно несущийся болид, разобьёт в прах все мечты старшего брата. Словом, если один витал в облаках, то другой мчался по земле на немыслимой скорости. И хорошо было бы им разминуться…
Глава 1. Пустить… нельзя… сбить
— Почему ты все делаешь наоборот?! Ну почему? — Моника удивленно пожимала плечами, — посмотри на своего брата. Хоть и младший, а всегда знает, чего хочет. Чего же хочешь ты, Матиас?!
— Прости, мама, я думал о своем и не расслышал тебя? — Матиас оторвался от книжки с летящим аэропланом на обложке, — повтори, пожалуйста.
— Н-ну, знаешь, — возмутилась Моника, — говорю-говорю, ноль внимания! Хотя бы мать послушал! Все витаешь в облаках…
— Завтра экзамен в летной школе, — виновато заметил Матиас, — не хочу подвести отца…
— Э-эх, знала бы, куда Карл поведёт тебя тем июньским утром!
— Папа просто сделал мне подарок, — Матиас широко заулыбался, — ты даже не представляешь, мама, как это было здорово! За свои семнадцать лет, что мне стукнуло тогда, я ничего подобного не видел!
— Подумаете, какой возраст?! — Монике было далеко за сорок, но даже в юности она не отличалась мечтательностью, как её муж и сын.
— Понимаешь… лететь рядом с настоящим пилотом самому в небе! — Матиас уносился мыслью туда, где он оказался в то утро, два года назад. — Увидеть, чтобы никогда не забыть!
— Ну надо же, — Моника передернула плечами, — говорила Карлу, пусть твой старший сын идет в инженеры, как и ты! Не послушал… осталось матери со слезами молиться, чтобы небо вернуло ей сына!
Всхлипывая, сначала притворно, а потом и по-настоящему, она стала утирать слезы руками. А когда отвернулась, её плечи в накинутой на блузку легкой шали начали вздрагивать. Матиас, будучи повыше матери ростом, подошел к ней и обнял за плечо, удерживая его рукой. Моника успокоилась и благодарно посмотрела на сына, давая понять, — все это просто эмоции, а выбор всегда за тобой. Действуй, как считаешь нужным!
А ему было уже не остановиться. Почти год, раз в неделю, проводил он в лётной школе — теория в аэропорту Гамбурга, практика в аэроклубе неподалеку от дома. Для получения прав налетал сорок часов, осталось сдать экзамен и… сам за штурвалом — лети, куда хочешь!
Был первый день лета, когда Матиасу исполнилось семнадцать. Утром заглянул его отец. Карл-Хайнц, пятидесятилетний мужчина в очках, крепко сидевших на широком носу, и с круглой лысиной над лбом, выглядел моложаво и сохранял юношескую стройность фигуры. Его лоб прямо над глазами прорезали две неглубокие морщины. “Многолетний след работы моей инженерной мысли”, — улыбаясь, приговаривал Карл, когда следы зрелости на его довольно молодом лице вызывали удивление у дам в офисе компании, где он работал.
Едва Карл-Хайнц приоткрыл дверь в комнату сына, тот вскочил с постели, словно ждал его появления со вчерашнего вечера. В сущности, так оно и было — Матиас за ночь почти не сомкнул глаз. Сколько всего произошло с ним за это время, даже и пересказать невозможно. Яркие захватывающие картины сменялись от одного сна, легкого и прозрачного, будто воздух, к другому. Повторялось лишь то, как он вновь и вновь взмывает на легком самолете, поднимаясь выше и выше.
Дальше подступали фантазии — чего только не привиделось юноше, словно веяние ветра способному перемещаться в любом направлении пространства. Это ли не счастье?! Не имеющая пределов радость свободы движения! И после того, как ощущение полета стало привычным, для полноты картины оставалось решить — куда же все-таки полететь? И спустя некоторое время его ночные фантазии упорядочились — среди всех направлений осталось лишь одно — на восток. Почему так, — Матиас даже не задумался, для него было ясно одно — он должен лететь именно на восток!
Еще со школьных лет где-то в его мозгу сидело: политика — дело общее, и мое в том числе. Однажды вместо “Дойчланд” Матиас написал в сочинении “ГДР” и получил “неуд” только за свою невольную описку. Сознание парня сдвинулось — он пришел к твердому убеждению, что на востоке живут не только враги Германии и что “советское” не значит “злое и агрессивное”. Но как об этом всем рассказать? Да еще так, чтобы поверили даже те, кто много старше и опытней его. Такие, как отец и мать, например.
Сколько раз Моника и Карл-Хайнц оба замолкали, едва разговор переступал ту грань — “запад-восток”. «Там начинается политика», — говорила она, давая понять, что продолжать не имеет смысла, чтобы не расстроиться друг из-за друга. И он молча соглашался, — мало ли что кому кажется главным в этой политике, пусть оно не мешает нам просто жить!
Не соглашаясь с родителями, Матиас уходил в свою комнату, чтобы искать и найти потайной смысл во всем. И затем мечтать о том, как он расскажет всем, что границы создали мы сами, потому что живем в придуманном мире и думаем, что в нем все устроено так и только так, как мы это видим. Но существует ведь кое-что еще, помимо видимого мира. Есть то, что этим миром движет. Именно это стоит искать для того, чтобы понять, что нас ждет после смерти. Да-да, именно смерть — тот самый порог, за которым нам открывается, кого по-настоящему надо искать. И кого же?!
« Надо искать Бога! — сам с собой, ворочаясь той ночью в постели, он додумался до главного, что станет потом двигать им в жизни. — Я ищу Бога», — сказал себе юный Матиас и в тот же момент успокоился и заснул, чтобы через полчаса вскочить. В дверь комнаты постучал отец:
— Пора в аэроклуб, сынок, вставай и собирайся поскорей!
Пока Матиаса усаживали в кресло рядом с пилотом, отец улыбался. Затем посмотрел на него с невольной завистью — смотрите, какой юный, но сейчас взлетит, как настоящий летчик. Конечно, не сам, а все же… Карл-Хайнц никому не говорил о собственной мечте, которую берег с юности и надеялся — когда-то, быть может…
Годы шли, набирали скорость проекты, над которыми он работал в компании, и росла “плотность” инженерной мысли. Ничего “лишнего” не оставалось на уме, когда вечерами усаживался с женой в креслах. Вот оно, казалось, самое время мечтать. Но не тут-то было, к вечеру пыл иссякал, мысли развеивались, и желание летать само собой улетучивалось. После хлопотного дня на душе царила пустота, и не было никаких эмоций.
«Э-эх, с утра бы все это!»
Однако следующее утро повторяло предыдущее, а день выжимал все его силы до конца. На выходных они с Моникой едва успевали что-то по дому, делали покупки, готовили, ходили в церковь, потом разговаривали… о текущем… опять не до мечты! А с понедельника — испытания, доработка системы.
«Потом, когда-нибудь, может быть, получится?»
«Пусть же Матиас… прямо сейчас… он так похож на меня! — думал Карл-Хайнц, не отрывая взгляда от сына, облачившегося в форму пилота, в шлеме и перчатках, — возьми мое сердце, Матиас, и оставь его в небесах! А когда будешь летать сам за штурвалом, оно навсегда останется с тобой и сбережет тебя. Ведь ты мой сын и все моё — твоё, а твоё — моё… помни, кто это сказал!»
Привычно, со вниманием Карл-Хайнц читал Евангелие, делал пометки в блокноте и закладывал некоторые страницы, чтобы потом их перечитывать, вновь задавая свои вопросы и ожидая ответа. Всякий раз он с нетерпением искал возможности погрузиться в то особое состояние, когда ощущаешь, что с тобой говорит Бог. Как странно, замечал он, чувствовать, словно кто-то подводит тебя к ясной мысли, что сказанное Богом — это именно то, о чем ты уже давно думал сам. Ты пришел к этому в итоге своих размышлений, которые оказались не только твоими, но как бы разделенными между тобой и… кем? Если я спрашиваю “кем?”, значит, имею в виду, что я не один, а есть другой. Как же получилось, что его неясный облик стал для меня ощутимым — настолько, что его не отличить от меня? Теперь понимаю, чего он хочет. Стало так легко… уже не нужно мучительно искать ответы и мечтать о несбывшемся — того, что не сбылось, совсем нет! Все сбылось и стало на свои места — оттого и легко! Будто сам паришь в небесах, как Матиас!
Почему Иисус сказал: “Я и отец — одно”? Похоже это на мои отношения с Матиасом? Нет, конечно, нет! И разве мы всегда понимаем друг друга, настолько, что и говорить не нужно?! Это не так, а все же, что-то родное и близкое звучит в тех словах Иисуса. Как будто он хочет сказать нам с Матиасом, — раз вы отец и сын, то должны понять меня. Бог хочет этого и может сделать так, чтобы вы с Матиасом поняли меня, как своего брата… а если Бог — мой отец, то — отец и для вас!
Русты аккуратно посещали евангелическую церковь. Воскресное утро всегда оставалось вакантным для молитвы — чему его посвятить ещё, они даже и не задумывались. Знакомые церковные гимны звучали слаженно и с мелодичным подъемом — выделялся звонкий голос молодого пастора, который появился у них не так давно. Его рекомендовали, как весьма начитанного и способного священника. Епископ, улыбаясь, сказал: «Ну, держитесь, спокойной жизни вам не обещаю, но и без внимания никто не останется!»
Едва закончив семинарию, Герхард Хан издал нашумевшую своим либерализмом статью о религиозных иудейских партиях и свободе воли. Образованный и бойкий, похожий на задиристого петуха, которому до всего есть дело, пастор Хан мог зацепить любого, не оставляя никого равнодушным к своим богословским рассуждениям. Даже фрау Шнайдер, миловидная толстушка, хозяйка самой изысканной в их местечке кухни, откликалась, спрашивая его, — можно ли подавать капусту провансаль по-мексикански в субботу перед Пасхой?
Как-то, спустя пару недель со дня полета, Герхард остановил Матиаса странным вопросом: “Тебе не надоели мои проповеди?” Это было после воскресной службы в старинной изящно украшенной кирхе, которая за два века буквально вросла в землю, стала как бы частью земного, а высоким шпилем по-прежнему устремляясь ввысь, к небесному. Люди выходили на улицу: кто помоложе — оживленно переговаривались, обсуждая недавний футбольный матч, а кто постарше — громко делились местными сплетнями.
— Вот и все, служба закончилась, Бог остался в церкви, а мы — по своим делам, — засмеялся пастор. — Как ты думаешь, Матиас, ему там скучно, когда все разошлись?
— Да, наверное… — тот искренне удивился вопросу, толком не зная, что и ответить.
— Ангелы там, разве только, — пастор продолжал улыбаться, — да с ними скуку особо и не развеешь… вот если бы футбольные болельщики приняли в свою компанию или дамы взяли бы с собой на ужин, что готовится сегодня у фрау Шнайдер, мм… какие блюда, какие вина!
— Я думаю, что не Бог должен нас искать, а мы — Бога, — серьезно произнес Матиас.
— Так вот же церковь, там — Бог, зачем искать, — голос пастора тоже стал серьезным, — или ты думаешь иначе?
— Когда ищешь Бога, тебе хорошо, — Матиас вновь представил себя в кабине пилота, который направил легкий самолет в облака над сверкающей речной поверхностью, устремляясь по Эльбе прямо к морю.
— Значит, это не мы прячемся от Бога, а он от нас, — пастор снова заулыбался.
— Нет, никто не прячется, — Матиас уже думал о своем, — просто хорошо от сознания того, что ты ищешь Бога!
Волшебство полета над Эльбой настолько очаровало его тогда, что ему показалось, будто всё длилось лишь мгновение, а летали они, между тем, не один час. Сделали несколько кругов, добравшись до морского залива, поднялись высоко над облаками и стремительно ринулись вниз. В общем, бывалый пилот не поскупился на разные выкрутасы в воздухе, тем самым окончательно покорив юношеское воображение Матиаса. Когда вернулись в аэроклуб, его сердце ликовало и рвалось обратно к небесам — “я ищу Бога!”
Моника рано вышла замуж и почти сразу ощутила себя хозяйкой положения в их семье. Покладистый характер мужа и его работа позволили ей целиком отдать себя тому, что, по её твердому убеждению, лежало в основе всего — дом и дети. Не особо религиозная, Моника относилась ко всему, что было связано с церковью, как к делам расширенной семьи, где опять-таки она оставалась хозяйкой. — Ну что, скажите, главное в собраниях общины, — объясняла Моника себе и прочим, — как не порядок, точно такой, как в доме… вот у меня, к примеру! Другие дамы, соглашаясь с Моникой, все же имели на тот счет и свои мнения. Известная нам фрау Шнайдер, например, хозяйка званых обедов, придавала больше значения не столько порядку отношений между прихожанами их церкви, сколько порядку предметов по отношению к тому главному действу, которое начнется немного спустя после воскресной службы. То есть к обеду! Блюда и напитки должны быть не просто вкусные, а изысканно-первоклассные, чтобы снабдить добрым настроением всякого, кто к ним приступает. Значит… — Воскресная служба — это всего лишь начало праздника, а подлинное блаженство наступает здесь! — расставляя свои кулинарные шедевры, приговаривала фрау Шнайдер. — Хм, так-то оно может быть и так, — покачивала головой фрау Руст, — но там, где растут дети, прежде всего, нужен хороший порядок. — Ну да, Моника, понимаю, с твоими надо иметь глаз да глаз… — фрау Шнайдер давно уже выпустила своих “птенцов” и жила одна, без мужа. — Старший — мечтатель, фантазер… все где-то в облаках. А младший, словно древний викинг… ему бы только с кем-то сразиться. — Когда дети пристроены, — с некоторой завистью молвила та, — и забот нет, хоть гостей зови, хоть отдыхай, сама себе хозяйка. — Эх-м, вспомнишь, как бывало… — загрустила фрау Шнайдер, — чего бы только не отдала, чтобы вернуть прежнее… да не тут-то было. — Тебе бы мужчину крепкого, — засмеялись вокруг, — такого, чтобы его не прокормить! — Вот-вот, я уже нашла себе радость — полон дом гостей, а мне… новые заботы — лучше прежних! — никогда не унывающая фрау Шнайдер лукаво прищурилась, — но, если приглянется какой-никакой “герр Шнайдер”, долго думать не стану. Так его угощу, что никуда от меня не денется! — Это уж точно, — закивали головами соседки, — просто не встанет из-за стола!
Первым у Моники с Карлом родился Матиас, потом Инго, который получил скандинавское имя, надо сказать, по своему характеру — полная противоположность старшему брату. Упрямый и самовольный, как древний варяг, Инго с малых лет все делал по-своему и обычно вопреки тому, чего от него ожидали.
Когда, например, Инго вместе с братом родители собирали на прогулку, то у Матиаса почти всегда что-то пропадало. То не могли найти один ботинок, то теплые носки, то неожиданно исчезала его любимая шапочка с помпоном, похожая на колпак звездочета. Без этого колпака мечтательный Матиас ни в какую не соглашался идти на вечернюю прогулку. Дело в том, что он представлял себя астрономом, который каждый вечер находит в небе новую звезду. «Иначе зачем смотреть в небо?!» — спрашивал он себя, весьма недовольный тем, что младший брат спрятал его шапочку.
В том, что это был именно его брат, Матиас не сомневался, хотя Моника всегда приговаривала, поищи, мол, получше, ведь сам, наверное, куда-то спрятал эту шапку, а потом и забыл. В итоге колпак находили где-то в углу их комнаты, прикрытый игрушками или другими вещами, а Моника говорила, ну вот, видишь, ты же туда его и положил…
— Нет, мама, это не я! — возмущался Матиас.
— М-да, как же… — ворчал Инго, — а кто же тогда?! Нужна мне твоя шапка! Сам носи, у меня есть бейсболка, получше твоего дурацкого колпака!
— Ну, помиритесь, вы ведь братья, — приговаривала мать, одной рукой подталкивая старшего, а другой обнимая Инго, — ты, Матиас, постарше, вот первым и дай руку брату!
Инго делал обиженное лицо, мол, всегда так, чуть что, младший виноват. Мать жалела его, а отец, молча наблюдавший всю сцену, понимал, кто спрятал шапку, но не хотел спорить и что-то выяснять. Он любил Матиаса, но этого не показывал, — об их особых отношениях никто не должен знать. Ну а кроме того, Карл боялся огорчить жену и младшего сына. Так все и оставалось — никто не разбирал случившееся, просто забывали. А потом Инго придумывал новую каверзу и, конечно, прятался за спиной матери. Материнскому сердцу не прикажешь, вот и пользуются этим иные хитрецы!
— Матиас... этот в отца, а младший — в мать, — приговаривали соседи, разбирая проступки ребят. — Кому из них, например, пришло в голову умчаться на велосипедах так далеко — вдоль реки до самого моря?! Ну, скажите, как такое взбрело на ум, чтобы весь наш городок волновался и разыскивал их!
Моника молчала, думая про себя: «Кому, как не Матиасу?! Он — старший, вот и увлек за собой Инго». Она часто мысленно спорила с Матиасом, замечая у него такие черты, которых не видела у себя и у младшего сына. Иногда ей хотелось, чтобы Инго, как и старший брат, старательно учился и был на хорошем счету в школе. Тут нужна бы родительская воля, а чаще всего перевешивали чувства. «Мой младшенький», — ласково называла она Инго и прощала его шалости и плохую учебу.
“Младшенький”-то, между тем, как раз и задавал тон, когда обдумывалась что-то эдакое, назло родительским наставлениям и порядку вообще. Громко высморкаться в церкви во время проповеди, бросить в ящик вместо пожертвования обертку от конфеты или состроить жуткую гримасу благочестивой тётеньке, пока та старательно выпевает гимн, — это самое малое, на что был горазд Инго. А по-крупному, так без него не обходилась ни одна школьная драка. Если сам не дрался, то непременно оказывался рядом, подбивая других и стараясь получить удовольствие от происходящего.
При своём расположении к Матиасу Карл-Хайнц не желал никого выделять среди братьев. И все-таки он был не в силах совсем этого не показывать. Особенно, когда вопреки всему Карл находил время для соприкосновения со своей мечтой. Раз в год, ничего не говоря жене, он брал с собой Матиаса и отправлялся на небольшой аэродром, что находился недалеко от дома. Потом именно здесь, в аэроклубе, повзрослевший Матиас будет готовиться к экзамену на пилота и, главное, к своему “безумному” полету в Москву. Тише… об этих планах никто не должен знать!
На поле аэродрома юный Руст, пяти лет от роду, завороженно наблюдал, как взлетают и приземляются маленькие самолеты. Не в силах оторвать глаз, он провожал каждый из них, пока взлетевший самолет не скрывался вдали за облаками. А едва показывался из-за облаков, мальчик начинал махать руками, показывая пилоту, где приземлиться.
Когда легкомоторный самолет, сев на землю и смешно подпрыгивая, выруливал по взлетной полосе, мальчик радостно подпрыгивал вместе с ним. И, глядя на отца, кричал: «Смотри, папа, как я ему показал, так он и сделал! Пойдем домой и обо всем расскажем маме!»
Летели годы, пока Матиас рос со своей мечтой и готов был сделать невозможное, чтобы её воплотить. Между тем младший брат шел своей дорогой. Его мечты, если таковые имелись, были слишком привязаны к земному. Всё, что имело отношение к сверхмощным моторам и автогонкам, увлекало Инго в странный мир неудержимых скоростей. Комната была увешана картинками болидов и гонщиков, его кумиров. Особое место среди них принадлежало каскадерше — Китти О’Нил, чей трехколесный реактивный болид в американской пустыне Алворда разогнался до немыслимой скорости восьмисот двадцати пяти километров в час.
— Ты представляешь, Мати, — волновался Инго, — все-таки она сделала это! Но как?!
— М-да, — по обыкновению рассеянно реагировал старший брат, — не понимаю…
— Да ты вообще ни о чем не думаешь, кроме своих причуд! — Инго начинал злиться.
— М-да? — Матиас не умел спорить с ним, да и не хотел этого.
— Высохшее соляное озеро… идеальная поверхность почти на двадцать километров, — никак не мог успокоиться тот, — вот это скорость! Больше двухсот метров в секунду! Ты только вообрази, раз-два-три-четыре… и болид почти скрылся за горизонтом!
— И что из того? — удивился Матиас. — Самолет летит быстрей.
— Но это на земле, Мати, понимаешь, на земле!
— Земля круглая… — рассудил Матиас, — если двигаться все время в одну сторону, то вернешься на старое место, а в небе можно лететь бесконечно и никогда не окажешься там, где был!
— Ага, лечу туда, сам не знаю куда, — громко рассмеялся Инго, — только голову не потеряй, мечтатель! И от земли не отрывайся… насовсем.
— Э-эх, улетел бы надолго, — уже не слушая брата, проговорил Матиас и тихо добавил: — Пока люди не станут жить в мире… но как же всё объяснить?
Чтобы мысли не развеялись впустую, Матиас вел дневник и аккуратно записывал свои рассуждения. Конечно, втайне от брата, с которым никогда не выходило, чтобы хоть как-то понять друг друга. Едва Матиас размечтается, не заметив, что вслух заговорил о полетах в небе и встрече со звездами, как Инго, оказавшись рядом, выстрелит на словах ему такое, что, словно несущийся болид, разобьёт в прах все мечты старшего брата. Словом, если один витал в облаках, то другой мчался по земле на немыслимой скорости. И хорошо было бы им разминуться…
