Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература > Метаморфозы > "Платон, Плутон и атлас"
Александра была одной из тех кисейных барышень, которыми в свободное от работы время вдохновлялся Пал Фрид. Она носила одну и ту же алую помаду, духи Шанель и розовую ленту в волосах ещё со старших классов, что делало нелепый облик максимально сюрреалистичным. В белокурой головке хранился тысяча и один способ принизить других, возвысив себя. Такой была её природа. Маленький упрямый подбородок хранил в себе сусеки злости. А кукольный, как будто бы игрушечный, профиль одарял собеседника ложной надеждой на понимание. Сейчас её натура затаилась в россыпи мягких кудряшек и обманчивых, кристально чистых серых глаз.
Она стояла, с вызовом распрямив плечи, в полной тишине:
– Мне хочется забыться в лёгких моря,
Забраться в души ив, пленивших лес,
Летать над Лох-Мари верхом по взгорью
И вслед за ним подсчитывать овец!
– Чудесно! – светилась Серафима.
– Предпочитаю "не", – промямлил Май.
– Уверен ли, что хочешь быть один? – пять душ наивно вопрошали.
– Займусь самобичеванием, впаду в экзистенциональный кризис... Найду, чем заняться, знаете ли…
В столовой пахло ирисами и свежим гранатом. Тени на скульптурах плавали ужами, а ниже на карнизах отсыпались сны.
Около дома, за оградой, прогуливалась приятной наружности дама с увитою цветами коляской. На ней был изумрудного цвета плащ и соснового оттенка платье. Казалось, лес покинули в спешке и, возможно, украдкой. (Даже нереидам порою хочется пощупать своими лесными жабрами жизнь.) А позже, когда тонкие очертания луны выступят на красном полотне, могучие Дриады заберут их на покой.
– Любовь для всех особая гирлянда, – твердила Рита. – Для каждой ёлки мишура.
Дама с коляской давно скрылась из виду, от дождя, казалось, не осталось и следа. Подсолнухом в столовой нависала тишина. Из прихожей послышался голос хозяйки:
– Тучи расползаются! Пора.
Друзья нырнули в Колыбель Истоков – чудной, поросший сказкой мир зелёных сталактитов. В лесу повсюду растекалась жизнь, природа могущественно впитывала всё живое в своё неведомое пахотное чрево. Она смотрела пристально в лицо, пуская каждый миг мечтам на растерзанье.
И каждый был един, и всё было едино. И в каждой капле грянувших дождей был целый мир.
– Мы совсем как жених и невеста, – улыбнулась Серафима, окинув взглядом белый атлас на теле, когда Лёва взял её под руку. – Помнишь, как было там, в "Орландо"? Природа, природа, я твоя невеста, – прошептала девушка у самого уха и, покраснев, залилась нежным смехом.
– Помню наши вечера, и фильмы на крыльце, и вечный "Завтрак на Плутоне".
– В ногах был целый мир! – смеялась Серафима.
Он смотрел на неё и думал, как эти маленькие родинки на шее напоминают созвездия. Нет, не Большую Медведицу, не Пегас, – и не Андромеду. Такие астрономам не счастливилось увидеть с планеты Земля.
На догоравшем небе взошла Луна, полная, налитая правдой, нашумевшей за день жизнью и её секретами. Нагретая, она в любой момент была готова разродиться.
– Помнишь, мы кормили уток на пруду? – он взял её под локоть.
– Ну, как забыть? – девушка ответила с улыбкой.
– И вдруг, однажды, кто-то нам сказал, что это вредно, помнишь? Вся жизнь тогда перевернулась, – он со смехом всматривался в лицо, пытаясь понять, действительно ли она помнит.
Фима не переводила взгляд. Впервые она видела его таким, серьёзным, мудрым. «Повзрослел», – мелькнуло в голове.
Держали путь в нетронутом молчании. И только бравым кузнечикам позволялось нарушить покой.
Рим, 2 год до н.э.
Пора. Я видел уплывающих горгулий. Одна из них металась, словно тень. Нагнав, взглянул в глаза и ужаснулся: внутри сидел голодный, трезвый я. Потоки кровоточили забвеньем – какой же чёрной может быть печаль! И всё звенело правдой, отвращеньем и чем-то, может быть, ещё, но я не распознал. Роились муравьи в моих карманах, стенали буйволы в забытом сне. Рвались на волю притчи и обманы, а мне хотелось просто отдохнуть. И так, чтобы никто меня не трогал, и так, чтобы весь мир меня забыл.
Хотелось обхватить руками темень, насильно подчинить её себе. А дальше вспоминаю о пороках, и гордость обращается в покой. Гранат уже давно мне не подвластен – над ним горит полярная звезда. Я падаю без сил, чтоб снова вспомнить: спасенье дремлет в каждом и везде. В каждом – слышишь? В каждом – видишь? В каждом и везде. Подслушиваю шевеленье в недрах, для этого свой слух и берегу. И в каждом – веришь? В каждом – видишь? Жду.
"Платон, Плутон и атлас"
Александра была одной из тех кисейных барышень, которыми в свободное от работы время вдохновлялся Пал Фрид. Она носила одну и ту же алую помаду, духи Шанель и розовую ленту в волосах ещё со старших классов, что делало нелепый облик максимально сюрреалистичным. В белокурой головке хранился тысяча и один способ принизить других, возвысив себя. Такой была её природа. Маленький упрямый подбородок хранил в себе сусеки злости. А кукольный, как будто бы игрушечный, профиль одарял собеседника ложной надеждой на понимание. Сейчас её натура затаилась в россыпи мягких кудряшек и обманчивых, кристально чистых серых глаз.
Она стояла, с вызовом распрямив плечи, в полной тишине:
– Мне хочется забыться в лёгких моря,
Забраться в души ив, пленивших лес,
Летать над Лох-Мари верхом по взгорью
И вслед за ним подсчитывать овец!
– Чудесно! – светилась Серафима.
– Предпочитаю "не", – промямлил Май.
– Уверен ли, что хочешь быть один? – пять душ наивно вопрошали.
– Займусь самобичеванием, впаду в экзистенциональный кризис... Найду, чем заняться, знаете ли…
В столовой пахло ирисами и свежим гранатом. Тени на скульптурах плавали ужами, а ниже на карнизах отсыпались сны.
Около дома, за оградой, прогуливалась приятной наружности дама с увитою цветами коляской. На ней был изумрудного цвета плащ и соснового оттенка платье. Казалось, лес покинули в спешке и, возможно, украдкой. (Даже нереидам порою хочется пощупать своими лесными жабрами жизнь.) А позже, когда тонкие очертания луны выступят на красном полотне, могучие Дриады заберут их на покой.
– Любовь для всех особая гирлянда, – твердила Рита. – Для каждой ёлки мишура.
Дама с коляской давно скрылась из виду, от дождя, казалось, не осталось и следа. Подсолнухом в столовой нависала тишина. Из прихожей послышался голос хозяйки:
– Тучи расползаются! Пора.
Друзья нырнули в Колыбель Истоков – чудной, поросший сказкой мир зелёных сталактитов. В лесу повсюду растекалась жизнь, природа могущественно впитывала всё живое в своё неведомое пахотное чрево. Она смотрела пристально в лицо, пуская каждый миг мечтам на растерзанье.
И каждый был един, и всё было едино. И в каждой капле грянувших дождей был целый мир.
– Мы совсем как жених и невеста, – улыбнулась Серафима, окинув взглядом белый атлас на теле, когда Лёва взял её под руку. – Помнишь, как было там, в "Орландо"? Природа, природа, я твоя невеста, – прошептала девушка у самого уха и, покраснев, залилась нежным смехом.
– Помню наши вечера, и фильмы на крыльце, и вечный "Завтрак на Плутоне".
– В ногах был целый мир! – смеялась Серафима.
Он смотрел на неё и думал, как эти маленькие родинки на шее напоминают созвездия. Нет, не Большую Медведицу, не Пегас, – и не Андромеду. Такие астрономам не счастливилось увидеть с планеты Земля.
На догоравшем небе взошла Луна, полная, налитая правдой, нашумевшей за день жизнью и её секретами. Нагретая, она в любой момент была готова разродиться.
– Помнишь, мы кормили уток на пруду? – он взял её под локоть.
– Ну, как забыть? – девушка ответила с улыбкой.
– И вдруг, однажды, кто-то нам сказал, что это вредно, помнишь? Вся жизнь тогда перевернулась, – он со смехом всматривался в лицо, пытаясь понять, действительно ли она помнит.
Фима не переводила взгляд. Впервые она видела его таким, серьёзным, мудрым. «Повзрослел», – мелькнуло в голове.
Держали путь в нетронутом молчании. И только бравым кузнечикам позволялось нарушить покой.
Рим, 2 год до н.э.
Пора. Я видел уплывающих горгулий. Одна из них металась, словно тень. Нагнав, взглянул в глаза и ужаснулся: внутри сидел голодный, трезвый я. Потоки кровоточили забвеньем – какой же чёрной может быть печаль! И всё звенело правдой, отвращеньем и чем-то, может быть, ещё, но я не распознал. Роились муравьи в моих карманах, стенали буйволы в забытом сне. Рвались на волю притчи и обманы, а мне хотелось просто отдохнуть. И так, чтобы никто меня не трогал, и так, чтобы весь мир меня забыл.
Хотелось обхватить руками темень, насильно подчинить её себе. А дальше вспоминаю о пороках, и гордость обращается в покой. Гранат уже давно мне не подвластен – над ним горит полярная звезда. Я падаю без сил, чтоб снова вспомнить: спасенье дремлет в каждом и везде. В каждом – слышишь? В каждом – видишь? В каждом и везде. Подслушиваю шевеленье в недрах, для этого свой слух и берегу. И в каждом – веришь? В каждом – видишь? Жду.
