Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература > Разбитый образ > Пролог
«Если бы главком ПВО вовремя узнал об инциденте, то ничто не остановило бы его единственной реакции — сбить и точка! А в военном руководстве страны тогда не случилось бы перемен…»
Размышляя об этом, бывший капитан дальнего плавания, десять лет назад сошедший на берег, ныне руководитель отдела в министерстве судостроения, Виктор Алексеевич Рыбаков, плечистый мужчина лет около пятидесяти пяти, с животиком, но не утративший крепость фигуры, вернулся домой после приятельского ужина. Его друг — полковник Игорь Иванович Мезенцев, сухопарый и энергичный заместитель командира корпуса ПВО, провожая Рыбакова, уже на пороге своей квартиры, заметил:
— Понимаешь, Витя, как стали копать, вспомнилось мне, — три дня…
— Ладно, Игорь, потом расскажешь…
— Да нет, ты только представь, — Игорь удержал друга, — целых три дня не менялось тогда радиолокационное поле!
— Ну и что?
— Ребята, конечно, засекли легкомоторную “Сессну”, едва Руст пересёк границу. А в отчётах — мол, “стая птиц”… — Игорь беспомощно развел руками, — ну, ты подумай, Вить!
— А к чему все это?! — Рыбаков торопился, Дарья Николаевна, его супруга, могла “сделать выговор”.
— И ещё, — не слушая, продолжал Мезенцев, — чего ради на вертикальном стабилизаторе у него пририсовали… гм, этого… ну, “толстяка”!
— Какого “толстяка”? — удивился Виктор Алексеевич.
— А-а… того, что в сорок пятом… пол-Нагасаки спалил атомным пожаром, — отмахнулся от вопроса Игорь Иванович, — не было ведь ничего перед вылетом — есть фотографии его “Сессны” в Хельсинки. А когда на Васильевском — нате вам! оранжевый “толстяк” будто нацелился… на Москву, как тебе?!
— Да ну, Игорь, интриги…
— А что?! — горячился Мезенцев. — Многоходовка… главкома сняли… дважды герой, Колдунов был редкий, удивительный человек. Да что главком, даже судьбы нашего командарма не знаем! Многих вычистили в ПВО, а дежурного на пульте — вообще под суд отдали.
— М-да, слыхал, — кивнул головой Рыбаков, — так что теперь… как в тридцать седьмом?
— Судить не буду… — Мезенцев пожал плечами, — сам посмотри: Соколова с обороны убрали. А человек-то был на своем месте… и кого поставили — Язова… хм, что теперь будет?!
— Нарочно, думаешь, создали прецедент? — Рыбаков с интересом посмотрел ему в лицо. — Повод для кадровых перестановок?
— Одно знаю, — твердо закончил Игорь Иванович, — после пересечения нашей границы легкомоторник этого мальчишки могли бы сбить столько раз, сколько захотели.
* * *
Роста выше среднего, одетая всегда просто, однако не без изящества, Дарья Николаевна Рыбакова была женщиной с характером. Начальница… властная, но справедливая — такой знали её скорее сотрудники, чем сотрудницы. Она умела выговорить так, что “не подкопаешься”, то есть “за дело”, а не с целью показать свою власть.
— Начальство нужно не для того, чтобы его обсуждали, а чтобы всем было ясно, — хочешь сделать полезное дело, без него не обойдешься, а то… — напоминала самой себе Рыбакова и продолжала: — Дай только повод, начнут перемывать кости друг другу. У нас в отделе, к примеру, такое про тебя загнут… нормальному человеку и в голову не придет!
Дарья Николаевна преувеличивала. Она хорошо знала, что её слушают и, в общем, стараются. Но больше мужчины и особенно когда речь идет о сдаче отчета и о премиальных в конце года.
— Еще бы, — рассуждала она, — не подашь вовремя бумаг, не получишь ни заказов к Новому году, ни прогрессивки. Это всякий понимает и… смотрит на тебя, мол, тебе решать, начальник... так, чтоб никому обидно не было.
Отдел Рыбаковой собирал экономические данные по атомной отрасли, анализировал и представлял отчеты в министерство среднего машиностроения, коротко “средмаш”, входившее в оборонную девятку. Дело касалось, главным образом, пуска новых промышленных установок, так называли атомные реакторы особого назначения, поддержки нормальной эксплуатации и, как это ни грустно, разбора аварийных случаев.
Последний инцидент в том году произошёл на заводе в «номерном», закрытом, словно госграница, городке Томск-7. Рыбакова готовила экономический расчёт убытков. И конечно, не обошлось без давления. Из комбината пишут одно, а головной институт отрасли даёт свои данные. Ищут виновных и, понятное дело, степень их вины. Все нужно посчитать так, чтобы никого не подвести, с одной стороны, а с другой — есть реальные цифры, против которых не попрёшь...
— Не так и давно, — сетовал Олег Константинович Климов, заместитель Рыбаковой, — у них же «заварили козла» на десятки тысяч рублей...
— М-да... — кивала головой Дарья Николаевна.
— А теперь, нате вам, — продолжал он, — отказала система сброса отработанных твэлов.
— Створки заклинило, — подал голос заглянувший к ним сотрудник производственного отдела, — над бассейном. Твэлы из некоторых каналов рассыпались прямо на платформу и не попали в бассейн.
— Значит, — поморщился Климов, — кому-то лезть под реактор...
— Главный инженер, говорят, самолично, — кивнул тот, — надел защитный костюм, взял стальной прут и первым вошел под активную зону — сбрасывать твэлы вручную.
— Герой! — раздались голоса. — Понятно, кому же хочется за все отвечать…
— Н-ну… — тихо добавил Иван Иванович Шмидт, русский немец из Челябинска, откомандированный когда-то в отдел Рыбаковой, — нет бы раньше позаботиться о профилактике системы, например, как в моих «жигулях» — смазку нашприцевать, прокачать как следует… чтоб не застревали эти проклятые створки!
— Ха-ха-ха, Иваныч, — раздалось вокруг, — сравнил свой старый «жигуль» с промышленным аппаратом... смешно даже!
— Какой там был «фон» и представить себе невозможно, — добавил Климов, — на глазок посчитали — пару минут и назад, потом следующий. Рентгенов каждому на год хватило…
Разговоров было… а подвели итоги — убытков оказалось не так уж много. Люди собой, своим здоровьем быстро “закрыли вопрос” — сдвинули с площадки под активной зоной рассыпавшиеся топливные сборки, сбросили их в бассейн и делу конец.
* * *
«Да нет же, — подумала про себя Дарья Николаевна, — совсем не конец. Придет время, те, кто схватил дозу, припомнят, как все было… не оказалось бы для кого-то из них слишком поздно».
Она припомнила рассказы коллег из производственного отдела, которые не вылезали из командировок на томский комбинат. Одна из тех историй зацепила, что называется, за самое-самое…
— Просыпаюсь рано утром в воскресенье, — рассказывал старший научный сотрудник “со стажем”, — слышу заунывный стон тубы с тромбоном “па-па-папа… па-папа-па-па-папа”, хоронят, значит. — Вышел, спрашиваю, кого? — Данилова, отвечают, с сорок пятого завода. — Чего с ним? — Да так, отжил свое, просто тихо ушел… — Сколько же ему было? — Сорок пять…
— М-да, пожить толком не успел, — сетовали слушатели.
— Спустя неделю, — энергично продолжал тот, — представьте, под окнами гостиницы утром этот же марш на тех же тубах и тромбонах. Спрашиваю: — Кого? — Лёшку Тарасова. — Как, уже? Только вчера, кажись, курили вместе?! Чего с ним? — Своей смертью, чего ещё! — Сколько ж лет было мужику? — Почти сорок стукнуло, как раз через неделю отметил бы…
— Так вот! Уходят комбинатские… один за другим, — послышалось со вздохом.
— Если вовремя не смотают куда-нибудь на Украину, — тут же откликнулись с надеждой в голосе.
— Там, глядишь, ещё поживут, годков с десяток… — согласились все.
Подобных историй Дарья Николаевна наслышалась и все не могла к ним привыкнуть. Разве справедливо, когда умирает мужчина в расцвете сил? Отчего не живется? Семья осиротела, дети, наверное, еще в школу ходят! Если бы за всем этим — кому и когда помереть — стояло что-то умное или кто-то с душой и разумом, то не дал бы тем парням уйти раньше времени!
Ай, да чего там говорить… люди себе Бога выдумали, чтобы не терять надежды. А тут — безысходность какая-то. Помер такой-то, потом такой-то, привыкли, как быстро закатываются их деньки. А надежда… зачем она вообще?! Не на что и не на кого надеяться, ведь Бога-то нет! Так оно и есть — беспросветно, безнадежно и безрадостно, а-а, ну и пусть…
«Нет, не “пусть”! — Рыбакова поймала себя на слове. — Совсем не “пусть”! Как же мой Ванька, ему жить, долго-долго… с надеждой и верой в свои силы и… удачу. Пока отец в дальних странах, Ванька вытянулся — выше него ростом… осталось сделать свой выбор, как отец или как дед, Алексей Петрович… кстати, скоро у него юбилей!»
* * *
— Три четверти века… однако, — Алексей Петрович Рыбаков, сухопарый пожилой мужчина, полковник в отставке, бывший главред военной газеты, стоял у себя дома перед напольными часами с увесистыми гирями на цепочке. Справа от них находилась этажерка, на верхней полке которой возлежал черный металлический сейф с иероглифами на крышке. Часы тикали, отмеряя секунды, а каждые полчаса издавали негромкий, но глубокий звук, проникающий куда-то внутрь сознания. Прислушиваясь к ходу часов, Алексей Петрович довольно долго оставался в этом положении, дожидаясь их боя.
— Сорок лет минуло, а часам сносу нет… сделано в Токио, — он присмотрелся к медной заводской табличке, как бы вновь желая убедиться, где создали это чудо. — Вот гири… вверх-вниз, ползут и ползут, раскручивая пружину времени, у которого нет конца. Сколько всего позади… вроде бы долгая жизнь, а припомнишь — словно вчера это было.
Военный катер в Татарском проливе, Северный Сахалин, жизнь в доме у японской семьи Накасима, друзья — Коля Лапшин и Алик Филонов, похождения детей… призраки… Сонька Золотая Ручка. Потом выселяли японцев — приказ… а душа-то болела, ей ведь не прикажешь! Иошито Накасима вместе с дочерью Акирой и супругой Мари отправился в Нагасаки почти в конце войны, и… узнали о них только в сорок восьмом.
О том, что семья Иошито жива, Алексей Петрович узнал, получив первое письмо из Японии в Архангельске, куда его направили после Сахалина. “Нам посчастливилось в то проклятое утро августа сорок пятого, когда “толстяк”-американец завис над заводом “Мицубиси” и над портовым районом, где мы ютились у моего брата”, — писал Иошито. Как обычно, оставив своих дома, он отправился на биржу труда и оказался вдали от места атомной бомбежки. Небольшой деревянный домик, где жила семья брата, сгорел, и все, кто там остался, погибли.
Иошито блуждал среди вмиг осиротевших людей и пока разглядывал лица тех, которые потеряли своих меж тлеющих останков домов, он вдруг услышал родные голоса! Обе, Акира и Мари, следом за ним вышли рано утром к центру города, самостоятельно решив, что они тоже должны искать работу, чтобы всем вместе бороться за выживание. Чудеса, да и только! Словно бы вывел их кто-то из того ада…
Дочь потом напомнила Иошито про их русскую икону, которая осталась на Сахалине. Горячо, с детским доверием она просила помощи у той, что была на иконе. Икона сгорела бы за долю секунды в атомном аду, но оказалась в безопасности, как и семья Накасима. Странное совпадение…
Тонкая и нежная Акира, юношеская привязанность Виктора, была далеко за морями. Время не было к ним жестоким — каждый нашел свое счастье. Акира, пока училась в Эдинбурге, встретила шотландца Грега, а Виктору в Архангельске “открылись глаза” на Дашу, Дарью Николаевну, дочь Лапшина. Всему свое время, ведь на Сахалине они всегда были рядом — Витя, Даша и Акира…
Рыбаковы породнились с Николаем Сергеевичем Лапшиным. Даша вышла замуж за Виктора по окончании кораблестроительного института, ленинградской “корабелки”, куда они подались вдвоем, так и не закончив архангельский лестех. Потом строили атомные подлодки в Северодвинске, там родился Иван. Спустя годы исполнилась мечта Виктора — заочная мореходка и дальнее плавание. Мичман, старпом, капитан… дальше — старый друг по “корабелке”, теперь замминистра судостроения, пригласил в Москву. Семья, с подросшим уже Иваном, переехала. Дарья Николаевна неплохо устроилась по экономике в “средмаш”. Алик, Альберт Наумович Филонов, — дар особый, брался за самое запущенное, получал гиблые темы от главреда и… раскручивал всё, да так, что между людьми потом будто бы и налаживалось. Писатель, как говорят, от Бога. Кстати, припомнил Рыбаков, как раз в Архангельске он сдружился со священником и вроде как в Бога поверил…
М-да, к старости уже дело, вот и понимаешь — делить-то нечего, жизнь коротка и не хватает её на самое главное. По-о-ка ещё… отношения только-только выяснишь, а пройдет уж большая часть! Там и останется немного, но… — Алексей Петрович вдохновился, — когда ты уже всё понял, этого “немного” хватит на очень даже многое!
«Вот, наконец, и соберемся вместе, — размечтался Рыбаков, — Алик и Коля, Виктор с Дарьей, супруга Софья Ивановна и, конечно, внук Иван! О-ох… “японец”! Вот характер! Не поспеешь за ним — юркий, смышлёный, выдумщик… точно “японец”!»
* * *
Прозвище “японец” закрепилось за Иваном с тех давних пор, как они с дедом повадились вместе на рыбалку. Рано-рано, едва за полночь, почти одновременно оба, дед и внук, вскакивали с постелей, освежались холодной водой из-под крана, пили чай с печеньками и быстро-быстро, пока не рассвело, — на реку Шексну, левый приток Волги, широко разлившийся перед большим водохранилищем. С дебаркадера или с песчаного берега ставили закидушки — ловили леща и плотву, а иногда попадались окунь и щука.
Прежде из Шексны поставляли стерлядь прямо к царскому столу. Потом тамошнее рыбье царство оскудело. Уже не баловались изысканной ухой и, кроме простонародья, ловлей не промышляли. А нынешний век — промышленный — вообще изменил водную карту тех мест. Искусственное море разлилось там, где в незапамятные времена было ледниковое озеро.
Со времени ледников минули тысячелетия, и на месте озера оказались теперь две реки — Шексна и Молога. Между ними осталась огромная чаша — благодатная пойма с лугами, среди которых разрослись сосна и дуб. Немало людей здесь обосновалось — появился город, сотни деревень с церквями, четыре монастыря. И… все ушло под воду за те годы, когда Шексна и Молога, перегороженные руками зеков Волголага, заполнили чашу. Сколько жизней остановилось там, хранит история околовоенного времени.
Ванька, слишком юный, чтобы понимать то, как все здесь было устроено, шумно радовался, когда рыба клевала на его закидушку, и нехотя унывал, когда клевало у деда Лёши. Если тот успевал подсечь рыбу, то Ванька бегал вокруг, азартно покрикивая:
— Ну-у, деда, куда ты смотришь, ведь соскочит, тащи сюда, я возьму подсачек! Вместе подводили уставшего сопротивляться леща к стенке дебаркадера и, запыхавшиеся от суеты, едва не упустив, цепляли, наконец, рыбу подсачком. Вот радовались-то оба — и стар и млад!
— А теперь, деда, давай поменяемся, — Ванька подступал со своей закидушкой там, где только что вытянули леща, — ты садись на мое место, а я — на твое. Здесь уже все равно не клюнет, ведь мы их выловили, а на моем месте ты как раз что-нибудь поймаешь.
— О-ох и хитёр,— прищуривался Алексей Петрович, — “японец”…
Спроси Рыбакова, — почему “японец”? — не ответит. Было в том прозвище, которое закрепилось за Иваном, что-то доброе и не по-детски мудрое. Такое не передашь словами, а только — образами, которые, по-видимому, остались глубоко в памяти Алексея Петровича еще со времен житья-бытья у японцев на Сахалине. Может быть, для внука отложился у деда образ первой любви его сына — юной Акиры с её предками-самураями — кто теперь скажет?
* * *
Перед самой отставкой Алексей Петрович оказался в Череповце, по-прежнему возглавляя редакцию газеты. И когда вышел приказ, то вместе с Софьей Ивановной они решили остаться на последнем месте его службы. Да и начальство настаивало — мол, здесь уже устроились, чего ещё искать… Как не согласиться? Силы стали не те, чтобы вновь куда-то переезжать, да и многие сослуживцы, ныне пенсионеры, тут обосновались.
С малых лет внук Иван прибывал в Череповец на целое лето. Дворовые приятели каждый год ждали его появления и уже с начала мая теребили Софью Ивановну, — когда, да когда… Она, незаметно улыбаясь, напускала строгий вид:
— Учитесь получше, сорванцы, вот школа закончится, сразу приедет!
И только приехав из Москвы, прямо с вокзала, Ванька появлялся на балконе дедовой квартиры. Внизу собирался весь двор. И он был счастлив, как английский принц, выглянувший из окна Букингемского дворца, чтобы наблюдать подданных королевы-мамы.
Иван мигом слетал по лестнице до двери подъезда, чтобы там затормозить и торжественно выйти к приятелям, не роняя достоинства столичного гостя. Впрочем, всякая спесь мгновенно улетучивалась, стоило кому-то из приятелей затеять игру, не забытую с прошлого лета. Но больше всего на Ивана действовало появление девочек, одна из которых была повзрослей и, пользуясь этой привилегией, сразу же брала его под свою опеку, будто старшая сестра. Разочарованные приятели оставались внизу, а Иван со “старшей сестрой” поднимались в квартиру, выходили вместе на балкон и озирали двор с его обитателями. Ну принцесса и наследник престола, ни дать ни взять! А сердце-то мальчишки уже опять среди друзей с их шумными затеями. Не тут-то было! “Принцесса” строго глядела вокруг, никого не подпуская к “наследнику”, — чтобы даже взгляд не проникал с улицы, не то что мысль о шалостях с друзьями.
Разве, однако, удержишь? Э-эх, стремительно влечет свобода! Едва “старшая” отвернулась, чтобы перемигнуться с подружками, его и след простыл. Смотри-ка, — во-о-н где уже вся компания — свернула за угол дома, бегом направляясь в сквер, разбитый прямо у реки. На просторе речной волны и широкого неба со сладким дыханием ветра свободы — там настоящее счастье! А вовсе не на тесном балконе с занудной “принцессой”. Так не будем же терять понапрасну время. Мечты не останутся только мечтами, если…
Еще в Москве, на вокзале, машинально помахивая рукой провожавшим его родителям, Иван обычно загорался желанием совершить нечто особое, доселе невиданное и абсолютно свое, придуманное им, а не кем-то иным. И нужно лишь одно — чтобы переполненное отчаянным желанием свободы детское сердечко не вырвалось из его груди, пока паровоз, пыхтя трубой, дотянет свои вагоны до Череповца. Наконец снова пришли вожделенные летние каникулы, когда исполняются самые дерзкие мечты!
* * *
Свой юбилей Алексей Петрович отмечал в Москве, где жила семья сына — Виктор и Дарья с выросшим Иваном, студентом университета, а также старые друзья — профессор института нефти и газа имени Губкина, а по-простому “керосинки”, Николай Сергеевич Лапшин и писатель Альберт Наумович Филонов. Втроем они — полковник, профессор и писатель — прошли “огонь и воду” военного Сахалина и послевоенного Архангельска, затем был помолодевший Ленинград, совсем юный Северодвинск и напоследок Москва.
Вместе с Софьей Ивановной решили — дома, в Череповце, лучше праздновать с сослуживцами, а в столице — с друзьями. Везде есть о чём вспомнить, но особые воспоминания — с теми, конечно, кто сейчас оказался в Москве и с кем прошла большая часть жизни. Кроме старых друзей и родных — Виктора с Иваном и Дашей, заглянул полковник Мезенцев. Рыбаковы давно слышали о нём от сына, но встретить его до тех пор не удавалось.
После стола, мастерски накрытого Софьей Ивановной, засиделись далеко за полночь, от слова к слову припоминая разные разности, характеры и отношения. И заметили, что даже на самых крутых поворотах судьбы им удавалось избежать худого. А ведь, несомненно, подстерегало всякое, о чём узнавали поздней, после того, как всё благополучно закончилось.
Опустилась уже глубокая тьма за окном, когда их неторопливый разговор о прошлом вышел как бы за “грань земного бытия”. И незаметно, одному за другим приходило в голову — теперь, как и некогда ранее, среди них словно бы есть кто-то — невидимый, но присутствующий “здесь и сейчас”, кому хорошо известно все об их жизни вместе и каждого в отдельности. Подобное ощущали они в самые сложные и критические моменты, когда буквально решалось “быть или не быть”.
Случалось, перед вечным вопросом оказывался не один кто-то, оставшийся сам с собой, словно “принц датский”, а непременно — рядом с другим. И, чтобы ощутить незримое присутствие, нужно было лишь согласиться с тем, что ты не сам решаешь свою судьбу. Есть не только твое “я”, а есть “ты”, и это — тот, который готов положить собственную судьбу, а может быть, и жизнь, рядом с тобой. Он — другой, со своим “я”, но теперь оказался рядом с тобой, и вы уже не сами по себе — ни он, ни ты, а появилось ваше общее “я и ты”.
А когда есть “я и ты”, там может оказаться и третий, чтобы разделись с ними самое главное. Именно так у героев нашего повествования прояснялось ощущение присутствия “третьего брата”, когда двое — не по крови братья, а по духу. Это значит, чем живет один, тем и другой, и за что один готов жизнь положить, за то и другой.
Были заносы на крутых поворотах судьбы, и ошибки никуда не исчезли, лишь спустя время незаметно растворились, когда подул ветер перемен. А жизнь испытала каждого из них, как тех двоих, которые доверяли друг другу настолько, что среди них незримо обитал “третий брат”.
* * *
— Помнишь, Лёша, — начал Альберт Наумович, — ваши с Иошито и Колей отпрыски… удумали…
— О-ох, сгорело нервов-то родительских! — засмеялся Лапшин.— И кому только из них вздумалось — взять и двинуть на Сонькину гору!? Одним, да ещё и на ночь глядя!
— Кому, как не юным и самым любопытным, искать свет во тьме, — философски заметил Рыбаков.
— Э-эх, философ, — засмеялась Софья Ивановна, — вспомни-ка, каково тебе было, пока не разыскали пропавших… да и сама-то чуть ума не лишилась!
— Втроем-то им было легче, — заметил Филонов, сощурив глаза, — один сдрейфит, другой расхрабрится… а когда — оба, то третий себя покажет. По адресу той горы местная публика Соньку прописала, каторжницу… а призраки, как известно, если кому и показываются, то строго индивидуально. Но не так, чтоб для всех сразу. А то будет, как в кино…
— Только посмотрите — ему забавно, — укорила Софья Ивановна, — знаешь, Алик, если б там твое чадо…
— Без нас обошлось, мадам Рыбакова, — парировал тот, — Бог не дал потомства!
— А вот другой случай, — глаза Лапшина загорелись, — как-то в тоннеле, под мысом Жонкьер, учительницы Руновой собачка канула, вместе с хозяйкой. Ринулся я в темноту, будто вел меня кто-то… так и нашел их. А то пропали бы обе!
— Расскажи-ка, Николай Сергеевич, как ты со своими геологами-разведчиками от бандитов отбивался, — напомнил Рыбаков.
— Э-эх, многое тогда понял я, — энергично заговорил Лапшин, — в отряде у нас был предатель. Он навел бандитов, а потом еще и сам явился, парня одного нашего зарезал. Я взял его на прицел, да прибить все не решался — припомнилось, мать говорила, мол, святой Николай так бы не сделал. Пока я про себя думал, тот бандит выбил мой наган из рук и покатился вниз по сопке. Солдатик наш… простак, думали про него, а оказалось — бывалый. Он и пристрелил бандита.
— Главное, Коля, — Филонов вдруг стал серьезен, — тебе не довелось отобрать жизнь, хотя и у бандита…
— Да уж, это точно, — медленно проговорил Рыбаков, — лишь теперь, к старости, понимаешь… тянется, как след от бороны по полю… всё, что было в твоей жизни.
— М-да, — согласился Лапшин, — чем меньше принял на себя, тем спокойней теперь. Н-ну, как говорится, Бог миловал. А случалось… уже, думал, всё! Вот однажды в тайге…
Следующий рассказ Лапшина затронул главное, о чем подумали все трое — полковник, профессор и писатель. Мишка, молодой паренек из Москвы, решил повести отряд геологов за собой, полагая, что знал, как найти дорогу. Не особо раздумывая, порядком уставшие мужики шли некоторое время, как вдруг убедились, что коварная тайга вернула всех на то самое место, откуда отправились следом за парнем искать дорогу. Опять-таки не слишком рассуждая, порешили они крепко наказать его. Лапшин, начальник партии, стал на сторону того парня.
Поножовщины было не избежать — этим могло кончиться, если бы один из авторитетов в их партии вдруг не стал рядом с Николаем. Почему он так поступил, Лапшин не сразу понял. Стоя вдвоем, лицом к лицу напротив жестких физиономий таежников, он вдруг ощутил невидимую крепкую силу, словно некто третий был рядом с ними, чтобы… те люди снова стали людьми. И у него, “третьего брата”, это получилось!
* * *
— Помнится, Коля, общественность однажды тебя едва не осудила, — заметил Филонов, — все на виду, остров...
— М-да, было дело на Сахалине… хотя и дела-то, собственно, никакого… — засмеялся Лапшин.
— Ну как же, — продолжал Альберт Наумович, — а помощница твоя?
— Сестра, кстати, того самого парня, что водил по тайге… — подсказал Николай Сергеевич, — это было что-то особое. Алёна, представьте себе, радовала меня…
— Знаем-знаем, Коля… потом устыдились… своих подозрений.
— Ну да, меня просто радовало, что она рядом. Без эдаких чувств… ни она, ни я ничего такого друг к другу не испытывали! Интересней другая история, которую Мишка, брат, письмом к ней изложил, с фронта.
На ночном посту, рассказала тогда Лапшину Алёна, солдаты были отрезаны от своих подкравшимися в темноте немцами. Вдвоем, оказавшись в окружении, Мишка с напарником отстреливались, как могли, однако судьба их, казалось, уже была решена. И невесть откуда отчаявшемуся парню полезло в голову, мол, сдавайся.
А напарник-то, крепкий боец, вел стрельбу. «Ну, если хочешь жить, зачем он тебе?! — назойливо вертелось в его мозгу. — Кончай с ним!» Все решало мгновение. И… словно кто-то властно остановил парня — не поднял он руку на своего. С отчаянной решимостью встал с ним рядом, чтобы вместе погибнуть. И вскоре пришла подмога — оба остались живы!
— Вот уж правда, — заключил Рыбаков, — никак не скажешь, что тебе привидится в последний миг, когда нужно решать: “быть или не быть”!
— Судьба, говорят, злодейка, — прибавил Филонов, — безымянная, правда… А имя-то своё, если оно есть, лучше поберечь от этой старухи, слепой и безрассудной!
— Ну, Алик, тебе, верно, побольше нашего известно! — Лапшин шутливо подтолкнул его плечом. — Знаешь все заветы, и старый, и новый!
— Да пишу, вот, пишу, Коля, — Филонов стал непривычно серьезным, — надо хоть что-то и почитать — самому, понимаешь, мудрости набраться.
— Расскажи как-нибудь, Алик, просвети друзей, — заметил Рыбаков, — чего там в Библии пишут о жизни вообще и о нашей, в частности.
— Прийдет время, сами расскажете мне об этом, — уверил тот всех.
* * *
Утонув в мягком кресле, Игорь Иванович Мезенцев с интересом слушал воспоминания. Виктор Рыбаков и прежде рассказывал ему про Сахалин и Архангельск, где прошло его детство и юность. А теперь говорили сами участники событий. «Рассказчики хоть куда, прямо записывай за ними, — подумалось ему. — И правда, если кому-то из них писать мемуары, книг набралось бы на целую полку!»
В академию ракетных войск им. Дзержинского Мезенцев попал прямиком после мехмата МГУ. Странное решение, считали однокурсники, неплохой математик, мог бы и в «Стекловку» податься. А Игорю ясно виделась его военная карьера, причём неразрывно с математикой. — Где, как не в ракетных делах, можно преуспеть. Причём практику скорее чем теоретику, — он видел себя именно таковым и понимал, — в теории есть кому себя показать и получше него, так зачем не своим делом заниматься.
Сын военного, Игорь был категоричен, как военачальник. Таким его и запомнили однокурсники, поэтому их удивление было недолгим. И отношения будущих колмогоровых с курсантом «Дзержинки» почти не сохранились. Игорь не сильно и жалел, хотя поначалу ему недоставало студенческой свободы и «разгула» мехматовской мысли. Устав и дисциплина... не самое приятное, что помнилось из того времени.
Академия поставила для него новые задачи. Расчёты постепенно переводили на ЭВМ, алгоритмы и программы быстро вытесняли таблицы и логарифмические линейки. Аспирантура, защита кандидатской, потом работа над докторской, которая шла параллельно с армейскими буднями и затянулась на долгие годы. Игорь Иванович как мог себя подогревал, — ещё немного, ещё чуть-чуть... но, глядя самому себе прямо в глаза, лишь горестно констатировал, — осталось лишь «начать и кончить». Он был холост и вроде бы ничто не мешало... однако, стоило только погрузиться в алгоритмы, тут же приходили мысли — здесь нужно изменить, там внести правку, а это вообще устарело, безнадежно и безвозвратно.
Приходилось писать заново, а уровень языка для программ оказывался все выше и выше. Готовься к подъёму, словно альпинист у подножья Эвереста, глядя на уходящие в небеса вершины какого-нибудь «объектно-ориентированного Паскаля». Ещё недавно одолевали «Ассемблер», потом «Фортран», который казался когда-то высшей пробой. Теперь «Фортран» стал «преданьем старины глубокой». Целый модуль, который раньше писали всем отделом, ныне может быть представлен одним оператором. И прежние наработки — коту под хвост!
Бег времени, казалось, не оставлял шансов когда-то завершить труд. До самого последнего Мезенцев рассчитывал сделать нечто полезное для военной отрасли, чтобы его труд не лёг фолиантами на дальнюю полку в секретных архивах первого отдела. Кто потом достанет его для поиска решений своих задач, если алгоритмы, добытые «потом и кровью», безнадежно устареют и на их место можно будет поставить один-два стандартных оператора?!
* * *
Уже при должности, замкомандира корпуса ПВО Игорь Иванович Мезенцев продолжал научные разработки в академии, вел в группах семинары и время от времени читал лекции курсантам. Буквально на лету они хватали все новое, и Мезенцеву нравилось, когда, подобно ему самому, в академию попадали из гражданских вузов. Не кадровые военные — пусть не слишком они поддаются армейским строгостям, зато не травмированы строевой муштрой. Недавние студенты имели свежие головы, способные впитывать знания и энергично выдавать результат.
Словно сама судьба определила Олега Мудрова в помощники Игорю Ивановичу на докторской. Дело в том, что, как и его шеф, Олег закончил мехмат и, к великому изумлению своих друзей, подался прямиком в “Дзержинку”. Еще не успели “просохнуть стаканы” после бурных возлияний и прощального “Гаудеамос”, как поутру в общаге Олег выдал:
— Пойду по “военке”.
— Ч-чего?! — никто не понял спросонья. — Ты в своем уме, Олежка? Опохмелись!
Станет легче понять всеобщий сумбур, если немного раскрыть характер Олега. Кроме того, что он вытянул невозможные для других мехматовские курсы, Олег был никогда не прочь кутнуть с друзьями. Разбитной напоказ, когда на пьянке среди своих, он мог в мгновение собраться и ответить чужому, кем бы тот ни был. Причём ответить по-всякому, как будет сподручней — вербально или брутально. В смысле, сказать, как отрезать, а не поймет — так и врезать!
Крепко стоящий на кавалерийски выгнутых сорок седьмого размера ножищах, гвардейского роста Олег Мудров никогда не сдавал назад. Невзирая, кто перед ним, ухитрялся выставить в слабаках самых отчаянных или даже блатных. Еще в школьные годы был случай, когда они держали оборону против целой шайки местной шпаны, спиной к спине со своим братом-близнецом. И те не посмели атаковать — всего-то двоих. Потоптались, поогрызались и позорно отступили… Случай остался в школьной истории, надолго присвоив близнецам титул неприступных. В те времена это значило, что больше на прочность их испытывать не будут, и группировки местной шпаны отстали от них. Лишь незнакомец мог покуситься на “неприступных”, да и то, если был постарше и повыше ростом. Впрочем, вдвоем или поодиночке, братья Мудровы не давали повода усомниться в крепости своих кулаков и нервов.
В университете оказался, конечно, уже другой Олег Мудров, вытянувший на вступительных сложнейшую письменную математику на твердый “трояк” — стопроцентный шанс поступления. За тот трояк надо было без устали пропахать целый год на выпуске из физико-математической школы. Кулаки были тут уже ни при чём, а вот Олежкины нервы оказались весьма кстати, когда абитура уже понесла сдавать работы, а “проходная” задача еще не была им записана. Решение успел-таки ухватить… по обрывкам умных фраз и собственной догадливости. Тут, конечно, нужен “комок нервов” — дописать последние выкладки за секунды, пока экзаменатор не вытянул у него из-под руки листок.
Тот же самый “комок нервов” вместе с житейским опытом подтолкнул Олега направить свои стопы не куда-нибудь, а именно в “Дзержинку”. То есть не просто на “военку”, а с особым уклоном, — будет, где приложить свои мехматовские приобретения. Не слишком высоконаучные, скажем, приобретения — скорее своего рода “нюх”, куда и как движется мысль, а главное, что из этого можно извлечь. Конечно, “извлечь” в плане продвижения — как общественного, так и собственного. Зарплата офицера с надбавкой за звание порядком превосходила учительскую или научного сотрудника после окончания университета. Так что Олег Мудров оказался как нельзя более к месту, когда его пригласил в свою научную группу Игорь Иванович.
* * *
Среди прочих выпускников курса полковник Мезенцев отметил Мудрова, еще когда тот защищал курсовой проект. Скучающие экзаменаторы решили повеселиться и цепляли уставшего от вопросов Олега:
— Вы все толкуете нам про законы математики…
— Ну-у, мол, как ни крути, а прямая она и в Африке прямая!
— Скажите-ка, курсант Мудров, снаряд из гаубицы летит по параболе, значит, если положить её набок, то можно будет стрелять из-за угла?!
— Разрешите пояснить, товарищ майор, — не смутился Олег, — в трудные для страны времена случалось и не такое! Синус угла траектории снаряда, говорят, доходил до полутора! А косинус, так и вообще — до двух!
— Да, товарищ майор, — смеясь, вставил Мезенцев, — вот так вот… а вы говорите!
Краем глаза Игорь Иванович подметил, что улыбались далеко не все, по некоторым лицам пробежала тень недоумения — углы, логарифмы там всякие, ну и что?
— М-да, дела давних лет, зачем им теперь знать, что синус-косинус никогда не бывает больше единицы?!
После экзамена полковник отозвал Мудрова в сторонку.
— Мы с тобой однокашники, Олег, — начал он.
— Правда? — тот особо не удивился, — я с отделения математики, а вы?
— Я с механики, — Мезенцев взял Мудрова под локоть, — знаешь что, подумай-ка, а то давай ко мне в группу…
— Можно…
— Оформляйся, я подпишу тебе все бумаги.
Спустя некоторое время “однокашники” сошлись вместе на проблеме защиты данных, которая стала краеугольным камнем докторской работы полковника, а для аспиранта — основой его кандидатской. Нужно знать научную подоплеку для разработки вредоносных программ и, главное, как их нейтрализовать — и кому, как не бывшим мехматовцам, этим заниматься?! Вирусы только появились и сразу стали плодиться, размножаться и расти как грибы. А военные секреты оборонять нужно не после появления проклятого вируса, а до него! Буквально так, чтобы уметь предсказывать, где и какой вирус может обрушить систему… еще пока она работает!
— Это, конечно, в идеале, — приговаривал Мезенцев, однако, тут же добавлял: — А к идеалу, как известно, нужно стремиться и опередить всех!
— Но, Игорь Иванович, — пытался урезонить Олег, — если бы знать, где упадешь…
— Именно, Олежка, чтобы это знать, нужно падать, падать и еще раз падать. Тогда наверняка постелишь соломки там, где надо!
— Выставить себя, что ли? Открыться вирусу?!
— Ну да, — горячился полковник, — сделай, например, фальшивую базу данных и наблюдай, что будет, когда на нее сядет проклятый вирус. Замани противника на брошенный редут и тем временем обойди его с флангов, разумеешь?!
— Э-эх, товарищ полковник, вирусу-то плевать, настоящие там данные или нет, он сожрёт все и не подавится! А ваши фланги для него только новая приманка! Это же цифры, Игорь Иванович, и программные операторы… они не знают усталости!
— Хорошо, но ведь так ты сможешь понять, как он действует, и выставить против него оборону.
— Если бы только успеть… эти вредители так быстро модифицируются, что не угнаться!
— Тебя, Мудров, чему в Академии учили, — не отступал Мезенцев, — наши ракеты самые точные в мире! Считай, что они в полете, цель ясна, действуй!
Чаще всего “военный” в полковнике одолевал “математика”, и научная дискуссия заканчивалась своего рода приказом, но их отношения с Олегом оттого не портились. Впрочем, однажды…
* * *
Даже мышь, живущая в столовской кладовой, твердо знает — стоит появиться начальнику академии, прозвучит приказ “Смирно!”, и оказавшиеся где-нибудь поблизости курсанты незамедлительно станут в нужном положении, отдавая честь. Это непререкаемо и незыблемо, как появление солнца утром на небосклоне или, к примеру, когда за вспышкой молнии в грозу следуют удары грома. Именно тяжелые громовые раскаты гнева последуют, если замешкавшийся курсант вовремя не отдаст честь начальнику. Потому каждый из них, чем бы он ни был занят в данный момент, знал: лови команду на лету, чтобы не мешкая и не рассуждая тотчас исполнить!
Как-то в перерыве с пирожком в правой руке Мудров вышел из столовой проветриться на пустой плац. Хотелось побыть одному, успокоить нытьё в желудке, а заодно поразмышлять о превратностях судьбы. Он надкусил свой пирожок и, наслаждаясь горячей начинкой, стал не спеша жевать. Самое время пофилософствовать…
Вместо умных мыслей, однако, в голову лезла всякая чушь вроде старой надписи над дверями столовой — “тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу”. «Кому, скажите, и чем я могу помочь, не торопясь отправляя по назначению кислую капусту и перекатывая её на языке, пока не остынет, чтобы мгновенно потом проглотить?! Ага, понял, пищеварение — это процесс, а всякий процесс должен идти не как-нибудь, а согласно уставу.
Итак, ко всем прочим армейским уставам, — рассуждал Олег, — не хватает ещё одного — устава пищеварения или, скажем так, жевательного устава. Та капуста, что сейчас у меня на языке, подвергается уставному порядку пережевывания, чем вместе с ней мы приносим обществу несомненную пользу. Вопрос, чья польза больше — моя или капусты?
Если взять, к примеру, уже проглоченную капусту, которая стала частью меня самого, то здесь никак не различить, кто из нас полезней для общества. А вот если капуста, будучи горячей, еще остывает на языке, то можно провести четкую грань — где капуста, а где я! Тогда-то, согласно жевательному уставу можно установить, чья помощь нужней для общества — моя или капусты…»
— С-сми-и-рно! — громовым раскатом оглушительно пронеслось над пустым плацем, в самом углу которого притаился жующий Мудров.
Начальник академии стремительно двигался через плац, не оборачиваясь и не обращая никакого внимания на окружающих. Несколько офицеров следовали за ним, один же из них, пристально глядя прямо на Мудрова, так и пожирал его глазами. «Чего уставился-то?!» — мысленно послал его куда подальше Мудров. Не отрывая взора и едва не свернув себе шею, тот поворачивал свою голову, пока вся процессия не удалилась с плаца.
Облегченно вздохнув, Олег убрал правую руку от своей головы, опустил её и, когда снова поднял вместе с остывшим пирожком ко рту, внезапно понял, что произошло. Все время, пока процессия во главе с начальником академии проходила мимо него, он держал пирожок у своей фуражки. Отдал честь начальнику академии надкушенным пирожком, из которого торчала кислая капуста — ай-да курсант! «Ладно, — решил он, — всякий поймет, застали курсанта… жующего… да не просто жующего, а по уставу!»
Однако не тут-то было. Тот самый офицер, как говорят, из комитетчиков, что пожирал Мудрова глазами, представил всё по-своему: курсант приложил пирожок к фуражке нарочно, с издевкой, так сказать! Мол, мы с верхним образованием, не то что некоторые… На офицерское собрание его! Кто руководитель?! Ах, Мезенцев, тоже из университета! Вот оно что, “однокашники”!
Отношения между выпускниками вузов и кадровыми военными в академии были специфические, если не сказать больше. И случай с отданием чести пирожком грозил серьезно пошатнуть позиции не только Мудрова со своим научным руководителем, а вообще тех курсантов и преподавателей, чья биография начиналась не на строевом плацу. Последнее слово на офицерском собрании оставалось за полковником Мезенцевым, которому было уже немало высказано.
— Полагаю, — ответил Игорь Иванович, — курсант Мудров, чей ум постоянно занят важнейшей проблемой защиты секретных данных ракетных войск стратегического назначения, действительно допустил оплошность. Однако непреднамеренно и не отдавая себе в том отчета. Повторяю, из-за того, что решал в тот самый момент одну из ключевых задач, с которыми столкнулась академия в настоящее время.
Дело замяли, а Мезенцев некоторое время дулся на Мудрова. Постепенно все забылось.
* * *
В тот вечер у Рыбаковых, слушая рассказы пожилого поколения, Игорь Иванович представлял себе, как спустя годы, он будет рассказывать подобные истории на собственном юбилее. А одну из них полковник видел буквально в лицах. Он был до сих пор под сильным впечатлением от той истории, что перевернула мир, — “пустить… нельзя… сбить”. Где в этом предложении станет проклятая запятая?!
Мезенцев хорошо помнил дела конца семидесятых — прошла волна нарушений союзной границы со стороны Финляндии. Обычно пилоты легкомоторников типа “Сессны” просто теряли ориентацию, однако, за всем этим, как догадался полковник, уже тогда просматривалась некая система. Кому-то, кажется, не из военных низов нужна была подобная статистика. Накапливали, так сказать, “компромат”, а возможно, даже и провоцировали некоторых пилотов-экстремалов на определенные нарушения, кто знает?
«Ну а когда у границы, — подметил он, — их пассажирскому “боингу” над Кольским полуостровом наша “сушка” повредила крыло, вынудив его к посадке прямо на льду озера, то ситуация в ПВО вообще сильно обострилась. До их корпуса докатилась волна настроений, за которой последовала реформа всей системы…» «Надо же что придумали, — сокрушался Мезенцев, — передать управление на пограничные округа. Хозяйственники, “тыловые крысы”, получили в распоряжение лучшие части ПВО. Главком боролся как мог, но даже его власти не хватило, чтобы отстоять прежнюю боевую структуру, которая опытным офицерам, вроде Мезенцева, казалась наилучшей и незыблемой на долгие годы».
Началась обычная в таких случаях суета — ловили настроение и, чтобы не потерять место, подстраивались как могли. Однако немало лучших, выросших в прежней ПВО офицеров отстранили, как приверженцев старого. Пришло много новичков, которые при всем своему желании не смогли за короткое время достичь результатов, хотя бы сопоставимых с прежними. Несколько лет спустя, все вернулось на круги своя, и… недосчитались, как водится, самых-самых. Тех, которые до последнего держались за все созданное раньше них и потому не уцелели.
Тем временем, атмосфера на воздушных границах накалялась. Лишь на Дальнем Востоке операторы сопровождали на экранах приграничных радаров тысячи объектов за год. Это не оставляло сомнений, заключил Мезенцев, что есть некий план, которому следуют если не все воздушные нарушители, то какая-то их часть, наверняка. Он сопоставил факты и проанализировал, например, как сбили южнокорейский “боинг” в начале восьмидесятых и как затем возник образ “империи зла”.
«Почти сразу, — добавил Игорь Иванович к своим рассуждениям, — приняли дополнение к закону о международных полетах. В общем, запретили сбивать невоенные самолеты любой страны над чужим воздушным пространством. Политически обязали ограничить применение оружия, а вместо того вышел приказ, чтобы всячески принуждать нарушителей к посадке. Но как?! Инструкций никто не дал, да и доныне точно неизвестно, какова процедура, а может, тут и вообще нет никакой однозначной тактики…»
«В общем, — с горечью заключил он, — наши ребята оказались крайними из-за проклятой политики. Ведь как вышло: пока мальчишка немец на своей машине одолевал наше пространство, информацию по цели толком не выдавали, словно забыв нерушимые “принципы границы”. Разбирайся потом, что к чему, когда его “Сессна” с силуэтом атомного “толстяка” на хвосте уже у собора Василия Блаженного! Э-эй, виноватые, где вы?! Ну конечно, вот если б сбили, то никто бы и не винил! Но сбить-то нельзя, п-политика!
А удержать лихача-провокатора и посадить на землю? Не вышло… облачность, понимаете ли... перепутали с аварийным легкомоторником из авиаклуба... да и скорости не те! Вот и получите, — без особого злорадства, но с долей мстительности подумал Мезенцев, — трех маршалов, трехсот генералов и офицеров… как не бывало… самых опытных! Да и по своей воинской совести они дадут сто очков вперёд тем, кто пришел на их место! С тридцать седьмого, поди-ка, армия не знала подобной чистки!»
Пролог к книге "Разбитый образ"
Разбившийся надвое образ может быть восстановлен только Богом.
(Ханс Урс фон Бальтазар)
Двема или трем согласующимся о имени Твоем прошения подати обещавый…
(Литургия Иоанна Златоуста)
(Ханс Урс фон Бальтазар)
Двема или трем согласующимся о имени Твоем прошения подати обещавый…
(Литургия Иоанна Златоуста)
«Если бы главком ПВО вовремя узнал об инциденте, то ничто не остановило бы его единственной реакции — сбить и точка! А в военном руководстве страны тогда не случилось бы перемен…»
Размышляя об этом, бывший капитан дальнего плавания, десять лет назад сошедший на берег, ныне руководитель отдела в министерстве судостроения, Виктор Алексеевич Рыбаков, плечистый мужчина лет около пятидесяти пяти, с животиком, но не утративший крепость фигуры, вернулся домой после приятельского ужина. Его друг — полковник Игорь Иванович Мезенцев, сухопарый и энергичный заместитель командира корпуса ПВО, провожая Рыбакова, уже на пороге своей квартиры, заметил:
— Понимаешь, Витя, как стали копать, вспомнилось мне, — три дня…
— Ладно, Игорь, потом расскажешь…
— Да нет, ты только представь, — Игорь удержал друга, — целых три дня не менялось тогда радиолокационное поле!
— Ну и что?
— Ребята, конечно, засекли легкомоторную “Сессну”, едва Руст пересёк границу. А в отчётах — мол, “стая птиц”… — Игорь беспомощно развел руками, — ну, ты подумай, Вить!
— А к чему все это?! — Рыбаков торопился, Дарья Николаевна, его супруга, могла “сделать выговор”.
— И ещё, — не слушая, продолжал Мезенцев, — чего ради на вертикальном стабилизаторе у него пририсовали… гм, этого… ну, “толстяка”!
— Какого “толстяка”? — удивился Виктор Алексеевич.
— А-а… того, что в сорок пятом… пол-Нагасаки спалил атомным пожаром, — отмахнулся от вопроса Игорь Иванович, — не было ведь ничего перед вылетом — есть фотографии его “Сессны” в Хельсинки. А когда на Васильевском — нате вам! оранжевый “толстяк” будто нацелился… на Москву, как тебе?!
— Да ну, Игорь, интриги…
— А что?! — горячился Мезенцев. — Многоходовка… главкома сняли… дважды герой, Колдунов был редкий, удивительный человек. Да что главком, даже судьбы нашего командарма не знаем! Многих вычистили в ПВО, а дежурного на пульте — вообще под суд отдали.
— М-да, слыхал, — кивнул головой Рыбаков, — так что теперь… как в тридцать седьмом?
— Судить не буду… — Мезенцев пожал плечами, — сам посмотри: Соколова с обороны убрали. А человек-то был на своем месте… и кого поставили — Язова… хм, что теперь будет?!
— Нарочно, думаешь, создали прецедент? — Рыбаков с интересом посмотрел ему в лицо. — Повод для кадровых перестановок?
— Одно знаю, — твердо закончил Игорь Иванович, — после пересечения нашей границы легкомоторник этого мальчишки могли бы сбить столько раз, сколько захотели.
Роста выше среднего, одетая всегда просто, однако не без изящества, Дарья Николаевна Рыбакова была женщиной с характером. Начальница… властная, но справедливая — такой знали её скорее сотрудники, чем сотрудницы. Она умела выговорить так, что “не подкопаешься”, то есть “за дело”, а не с целью показать свою власть.
— Начальство нужно не для того, чтобы его обсуждали, а чтобы всем было ясно, — хочешь сделать полезное дело, без него не обойдешься, а то… — напоминала самой себе Рыбакова и продолжала: — Дай только повод, начнут перемывать кости друг другу. У нас в отделе, к примеру, такое про тебя загнут… нормальному человеку и в голову не придет!
Дарья Николаевна преувеличивала. Она хорошо знала, что её слушают и, в общем, стараются. Но больше мужчины и особенно когда речь идет о сдаче отчета и о премиальных в конце года.
— Еще бы, — рассуждала она, — не подашь вовремя бумаг, не получишь ни заказов к Новому году, ни прогрессивки. Это всякий понимает и… смотрит на тебя, мол, тебе решать, начальник... так, чтоб никому обидно не было.
Отдел Рыбаковой собирал экономические данные по атомной отрасли, анализировал и представлял отчеты в министерство среднего машиностроения, коротко “средмаш”, входившее в оборонную девятку. Дело касалось, главным образом, пуска новых промышленных установок, так называли атомные реакторы особого назначения, поддержки нормальной эксплуатации и, как это ни грустно, разбора аварийных случаев.
Последний инцидент в том году произошёл на заводе в «номерном», закрытом, словно госграница, городке Томск-7. Рыбакова готовила экономический расчёт убытков. И конечно, не обошлось без давления. Из комбината пишут одно, а головной институт отрасли даёт свои данные. Ищут виновных и, понятное дело, степень их вины. Все нужно посчитать так, чтобы никого не подвести, с одной стороны, а с другой — есть реальные цифры, против которых не попрёшь...
— Не так и давно, — сетовал Олег Константинович Климов, заместитель Рыбаковой, — у них же «заварили козла» на десятки тысяч рублей...
— М-да... — кивала головой Дарья Николаевна.
— А теперь, нате вам, — продолжал он, — отказала система сброса отработанных твэлов.
— Створки заклинило, — подал голос заглянувший к ним сотрудник производственного отдела, — над бассейном. Твэлы из некоторых каналов рассыпались прямо на платформу и не попали в бассейн.
— Значит, — поморщился Климов, — кому-то лезть под реактор...
— Главный инженер, говорят, самолично, — кивнул тот, — надел защитный костюм, взял стальной прут и первым вошел под активную зону — сбрасывать твэлы вручную.
— Герой! — раздались голоса. — Понятно, кому же хочется за все отвечать…
— Н-ну… — тихо добавил Иван Иванович Шмидт, русский немец из Челябинска, откомандированный когда-то в отдел Рыбаковой, — нет бы раньше позаботиться о профилактике системы, например, как в моих «жигулях» — смазку нашприцевать, прокачать как следует… чтоб не застревали эти проклятые створки!
— Ха-ха-ха, Иваныч, — раздалось вокруг, — сравнил свой старый «жигуль» с промышленным аппаратом... смешно даже!
— Какой там был «фон» и представить себе невозможно, — добавил Климов, — на глазок посчитали — пару минут и назад, потом следующий. Рентгенов каждому на год хватило…
Разговоров было… а подвели итоги — убытков оказалось не так уж много. Люди собой, своим здоровьем быстро “закрыли вопрос” — сдвинули с площадки под активной зоной рассыпавшиеся топливные сборки, сбросили их в бассейн и делу конец.
«Да нет же, — подумала про себя Дарья Николаевна, — совсем не конец. Придет время, те, кто схватил дозу, припомнят, как все было… не оказалось бы для кого-то из них слишком поздно».
Она припомнила рассказы коллег из производственного отдела, которые не вылезали из командировок на томский комбинат. Одна из тех историй зацепила, что называется, за самое-самое…
— Просыпаюсь рано утром в воскресенье, — рассказывал старший научный сотрудник “со стажем”, — слышу заунывный стон тубы с тромбоном “па-па-папа… па-папа-па-па-папа”, хоронят, значит. — Вышел, спрашиваю, кого? — Данилова, отвечают, с сорок пятого завода. — Чего с ним? — Да так, отжил свое, просто тихо ушел… — Сколько же ему было? — Сорок пять…
— М-да, пожить толком не успел, — сетовали слушатели.
— Спустя неделю, — энергично продолжал тот, — представьте, под окнами гостиницы утром этот же марш на тех же тубах и тромбонах. Спрашиваю: — Кого? — Лёшку Тарасова. — Как, уже? Только вчера, кажись, курили вместе?! Чего с ним? — Своей смертью, чего ещё! — Сколько ж лет было мужику? — Почти сорок стукнуло, как раз через неделю отметил бы…
— Так вот! Уходят комбинатские… один за другим, — послышалось со вздохом.
— Если вовремя не смотают куда-нибудь на Украину, — тут же откликнулись с надеждой в голосе.
— Там, глядишь, ещё поживут, годков с десяток… — согласились все.
Подобных историй Дарья Николаевна наслышалась и все не могла к ним привыкнуть. Разве справедливо, когда умирает мужчина в расцвете сил? Отчего не живется? Семья осиротела, дети, наверное, еще в школу ходят! Если бы за всем этим — кому и когда помереть — стояло что-то умное или кто-то с душой и разумом, то не дал бы тем парням уйти раньше времени!
Ай, да чего там говорить… люди себе Бога выдумали, чтобы не терять надежды. А тут — безысходность какая-то. Помер такой-то, потом такой-то, привыкли, как быстро закатываются их деньки. А надежда… зачем она вообще?! Не на что и не на кого надеяться, ведь Бога-то нет! Так оно и есть — беспросветно, безнадежно и безрадостно, а-а, ну и пусть…
«Нет, не “пусть”! — Рыбакова поймала себя на слове. — Совсем не “пусть”! Как же мой Ванька, ему жить, долго-долго… с надеждой и верой в свои силы и… удачу. Пока отец в дальних странах, Ванька вытянулся — выше него ростом… осталось сделать свой выбор, как отец или как дед, Алексей Петрович… кстати, скоро у него юбилей!»
— Три четверти века… однако, — Алексей Петрович Рыбаков, сухопарый пожилой мужчина, полковник в отставке, бывший главред военной газеты, стоял у себя дома перед напольными часами с увесистыми гирями на цепочке. Справа от них находилась этажерка, на верхней полке которой возлежал черный металлический сейф с иероглифами на крышке. Часы тикали, отмеряя секунды, а каждые полчаса издавали негромкий, но глубокий звук, проникающий куда-то внутрь сознания. Прислушиваясь к ходу часов, Алексей Петрович довольно долго оставался в этом положении, дожидаясь их боя.
— Сорок лет минуло, а часам сносу нет… сделано в Токио, — он присмотрелся к медной заводской табличке, как бы вновь желая убедиться, где создали это чудо. — Вот гири… вверх-вниз, ползут и ползут, раскручивая пружину времени, у которого нет конца. Сколько всего позади… вроде бы долгая жизнь, а припомнишь — словно вчера это было.
Военный катер в Татарском проливе, Северный Сахалин, жизнь в доме у японской семьи Накасима, друзья — Коля Лапшин и Алик Филонов, похождения детей… призраки… Сонька Золотая Ручка. Потом выселяли японцев — приказ… а душа-то болела, ей ведь не прикажешь! Иошито Накасима вместе с дочерью Акирой и супругой Мари отправился в Нагасаки почти в конце войны, и… узнали о них только в сорок восьмом.
О том, что семья Иошито жива, Алексей Петрович узнал, получив первое письмо из Японии в Архангельске, куда его направили после Сахалина. “Нам посчастливилось в то проклятое утро августа сорок пятого, когда “толстяк”-американец завис над заводом “Мицубиси” и над портовым районом, где мы ютились у моего брата”, — писал Иошито. Как обычно, оставив своих дома, он отправился на биржу труда и оказался вдали от места атомной бомбежки. Небольшой деревянный домик, где жила семья брата, сгорел, и все, кто там остался, погибли.
Иошито блуждал среди вмиг осиротевших людей и пока разглядывал лица тех, которые потеряли своих меж тлеющих останков домов, он вдруг услышал родные голоса! Обе, Акира и Мари, следом за ним вышли рано утром к центру города, самостоятельно решив, что они тоже должны искать работу, чтобы всем вместе бороться за выживание. Чудеса, да и только! Словно бы вывел их кто-то из того ада…
Дочь потом напомнила Иошито про их русскую икону, которая осталась на Сахалине. Горячо, с детским доверием она просила помощи у той, что была на иконе. Икона сгорела бы за долю секунды в атомном аду, но оказалась в безопасности, как и семья Накасима. Странное совпадение…
Тонкая и нежная Акира, юношеская привязанность Виктора, была далеко за морями. Время не было к ним жестоким — каждый нашел свое счастье. Акира, пока училась в Эдинбурге, встретила шотландца Грега, а Виктору в Архангельске “открылись глаза” на Дашу, Дарью Николаевну, дочь Лапшина. Всему свое время, ведь на Сахалине они всегда были рядом — Витя, Даша и Акира…
Рыбаковы породнились с Николаем Сергеевичем Лапшиным. Даша вышла замуж за Виктора по окончании кораблестроительного института, ленинградской “корабелки”, куда они подались вдвоем, так и не закончив архангельский лестех. Потом строили атомные подлодки в Северодвинске, там родился Иван. Спустя годы исполнилась мечта Виктора — заочная мореходка и дальнее плавание. Мичман, старпом, капитан… дальше — старый друг по “корабелке”, теперь замминистра судостроения, пригласил в Москву. Семья, с подросшим уже Иваном, переехала. Дарья Николаевна неплохо устроилась по экономике в “средмаш”. Алик, Альберт Наумович Филонов, — дар особый, брался за самое запущенное, получал гиблые темы от главреда и… раскручивал всё, да так, что между людьми потом будто бы и налаживалось. Писатель, как говорят, от Бога. Кстати, припомнил Рыбаков, как раз в Архангельске он сдружился со священником и вроде как в Бога поверил…
М-да, к старости уже дело, вот и понимаешь — делить-то нечего, жизнь коротка и не хватает её на самое главное. По-о-ка ещё… отношения только-только выяснишь, а пройдет уж большая часть! Там и останется немного, но… — Алексей Петрович вдохновился, — когда ты уже всё понял, этого “немного” хватит на очень даже многое!
«Вот, наконец, и соберемся вместе, — размечтался Рыбаков, — Алик и Коля, Виктор с Дарьей, супруга Софья Ивановна и, конечно, внук Иван! О-ох… “японец”! Вот характер! Не поспеешь за ним — юркий, смышлёный, выдумщик… точно “японец”!»
Прозвище “японец” закрепилось за Иваном с тех давних пор, как они с дедом повадились вместе на рыбалку. Рано-рано, едва за полночь, почти одновременно оба, дед и внук, вскакивали с постелей, освежались холодной водой из-под крана, пили чай с печеньками и быстро-быстро, пока не рассвело, — на реку Шексну, левый приток Волги, широко разлившийся перед большим водохранилищем. С дебаркадера или с песчаного берега ставили закидушки — ловили леща и плотву, а иногда попадались окунь и щука.
Прежде из Шексны поставляли стерлядь прямо к царскому столу. Потом тамошнее рыбье царство оскудело. Уже не баловались изысканной ухой и, кроме простонародья, ловлей не промышляли. А нынешний век — промышленный — вообще изменил водную карту тех мест. Искусственное море разлилось там, где в незапамятные времена было ледниковое озеро.
Со времени ледников минули тысячелетия, и на месте озера оказались теперь две реки — Шексна и Молога. Между ними осталась огромная чаша — благодатная пойма с лугами, среди которых разрослись сосна и дуб. Немало людей здесь обосновалось — появился город, сотни деревень с церквями, четыре монастыря. И… все ушло под воду за те годы, когда Шексна и Молога, перегороженные руками зеков Волголага, заполнили чашу. Сколько жизней остановилось там, хранит история околовоенного времени.
Ванька, слишком юный, чтобы понимать то, как все здесь было устроено, шумно радовался, когда рыба клевала на его закидушку, и нехотя унывал, когда клевало у деда Лёши. Если тот успевал подсечь рыбу, то Ванька бегал вокруг, азартно покрикивая:
— Ну-у, деда, куда ты смотришь, ведь соскочит, тащи сюда, я возьму подсачек! Вместе подводили уставшего сопротивляться леща к стенке дебаркадера и, запыхавшиеся от суеты, едва не упустив, цепляли, наконец, рыбу подсачком. Вот радовались-то оба — и стар и млад!
— А теперь, деда, давай поменяемся, — Ванька подступал со своей закидушкой там, где только что вытянули леща, — ты садись на мое место, а я — на твое. Здесь уже все равно не клюнет, ведь мы их выловили, а на моем месте ты как раз что-нибудь поймаешь.
— О-ох и хитёр,— прищуривался Алексей Петрович, — “японец”…
Спроси Рыбакова, — почему “японец”? — не ответит. Было в том прозвище, которое закрепилось за Иваном, что-то доброе и не по-детски мудрое. Такое не передашь словами, а только — образами, которые, по-видимому, остались глубоко в памяти Алексея Петровича еще со времен житья-бытья у японцев на Сахалине. Может быть, для внука отложился у деда образ первой любви его сына — юной Акиры с её предками-самураями — кто теперь скажет?
Перед самой отставкой Алексей Петрович оказался в Череповце, по-прежнему возглавляя редакцию газеты. И когда вышел приказ, то вместе с Софьей Ивановной они решили остаться на последнем месте его службы. Да и начальство настаивало — мол, здесь уже устроились, чего ещё искать… Как не согласиться? Силы стали не те, чтобы вновь куда-то переезжать, да и многие сослуживцы, ныне пенсионеры, тут обосновались.
С малых лет внук Иван прибывал в Череповец на целое лето. Дворовые приятели каждый год ждали его появления и уже с начала мая теребили Софью Ивановну, — когда, да когда… Она, незаметно улыбаясь, напускала строгий вид:
— Учитесь получше, сорванцы, вот школа закончится, сразу приедет!
И только приехав из Москвы, прямо с вокзала, Ванька появлялся на балконе дедовой квартиры. Внизу собирался весь двор. И он был счастлив, как английский принц, выглянувший из окна Букингемского дворца, чтобы наблюдать подданных королевы-мамы.
Иван мигом слетал по лестнице до двери подъезда, чтобы там затормозить и торжественно выйти к приятелям, не роняя достоинства столичного гостя. Впрочем, всякая спесь мгновенно улетучивалась, стоило кому-то из приятелей затеять игру, не забытую с прошлого лета. Но больше всего на Ивана действовало появление девочек, одна из которых была повзрослей и, пользуясь этой привилегией, сразу же брала его под свою опеку, будто старшая сестра. Разочарованные приятели оставались внизу, а Иван со “старшей сестрой” поднимались в квартиру, выходили вместе на балкон и озирали двор с его обитателями. Ну принцесса и наследник престола, ни дать ни взять! А сердце-то мальчишки уже опять среди друзей с их шумными затеями. Не тут-то было! “Принцесса” строго глядела вокруг, никого не подпуская к “наследнику”, — чтобы даже взгляд не проникал с улицы, не то что мысль о шалостях с друзьями.
Разве, однако, удержишь? Э-эх, стремительно влечет свобода! Едва “старшая” отвернулась, чтобы перемигнуться с подружками, его и след простыл. Смотри-ка, — во-о-н где уже вся компания — свернула за угол дома, бегом направляясь в сквер, разбитый прямо у реки. На просторе речной волны и широкого неба со сладким дыханием ветра свободы — там настоящее счастье! А вовсе не на тесном балконе с занудной “принцессой”. Так не будем же терять понапрасну время. Мечты не останутся только мечтами, если…
Еще в Москве, на вокзале, машинально помахивая рукой провожавшим его родителям, Иван обычно загорался желанием совершить нечто особое, доселе невиданное и абсолютно свое, придуманное им, а не кем-то иным. И нужно лишь одно — чтобы переполненное отчаянным желанием свободы детское сердечко не вырвалось из его груди, пока паровоз, пыхтя трубой, дотянет свои вагоны до Череповца. Наконец снова пришли вожделенные летние каникулы, когда исполняются самые дерзкие мечты!
Свой юбилей Алексей Петрович отмечал в Москве, где жила семья сына — Виктор и Дарья с выросшим Иваном, студентом университета, а также старые друзья — профессор института нефти и газа имени Губкина, а по-простому “керосинки”, Николай Сергеевич Лапшин и писатель Альберт Наумович Филонов. Втроем они — полковник, профессор и писатель — прошли “огонь и воду” военного Сахалина и послевоенного Архангельска, затем был помолодевший Ленинград, совсем юный Северодвинск и напоследок Москва.
Вместе с Софьей Ивановной решили — дома, в Череповце, лучше праздновать с сослуживцами, а в столице — с друзьями. Везде есть о чём вспомнить, но особые воспоминания — с теми, конечно, кто сейчас оказался в Москве и с кем прошла большая часть жизни. Кроме старых друзей и родных — Виктора с Иваном и Дашей, заглянул полковник Мезенцев. Рыбаковы давно слышали о нём от сына, но встретить его до тех пор не удавалось.
После стола, мастерски накрытого Софьей Ивановной, засиделись далеко за полночь, от слова к слову припоминая разные разности, характеры и отношения. И заметили, что даже на самых крутых поворотах судьбы им удавалось избежать худого. А ведь, несомненно, подстерегало всякое, о чём узнавали поздней, после того, как всё благополучно закончилось.
Опустилась уже глубокая тьма за окном, когда их неторопливый разговор о прошлом вышел как бы за “грань земного бытия”. И незаметно, одному за другим приходило в голову — теперь, как и некогда ранее, среди них словно бы есть кто-то — невидимый, но присутствующий “здесь и сейчас”, кому хорошо известно все об их жизни вместе и каждого в отдельности. Подобное ощущали они в самые сложные и критические моменты, когда буквально решалось “быть или не быть”.
Случалось, перед вечным вопросом оказывался не один кто-то, оставшийся сам с собой, словно “принц датский”, а непременно — рядом с другим. И, чтобы ощутить незримое присутствие, нужно было лишь согласиться с тем, что ты не сам решаешь свою судьбу. Есть не только твое “я”, а есть “ты”, и это — тот, который готов положить собственную судьбу, а может быть, и жизнь, рядом с тобой. Он — другой, со своим “я”, но теперь оказался рядом с тобой, и вы уже не сами по себе — ни он, ни ты, а появилось ваше общее “я и ты”.
А когда есть “я и ты”, там может оказаться и третий, чтобы разделись с ними самое главное. Именно так у героев нашего повествования прояснялось ощущение присутствия “третьего брата”, когда двое — не по крови братья, а по духу. Это значит, чем живет один, тем и другой, и за что один готов жизнь положить, за то и другой.
Были заносы на крутых поворотах судьбы, и ошибки никуда не исчезли, лишь спустя время незаметно растворились, когда подул ветер перемен. А жизнь испытала каждого из них, как тех двоих, которые доверяли друг другу настолько, что среди них незримо обитал “третий брат”.
— Помнишь, Лёша, — начал Альберт Наумович, — ваши с Иошито и Колей отпрыски… удумали…
— О-ох, сгорело нервов-то родительских! — засмеялся Лапшин.— И кому только из них вздумалось — взять и двинуть на Сонькину гору!? Одним, да ещё и на ночь глядя!
— Кому, как не юным и самым любопытным, искать свет во тьме, — философски заметил Рыбаков.
— Э-эх, философ, — засмеялась Софья Ивановна, — вспомни-ка, каково тебе было, пока не разыскали пропавших… да и сама-то чуть ума не лишилась!
— Втроем-то им было легче, — заметил Филонов, сощурив глаза, — один сдрейфит, другой расхрабрится… а когда — оба, то третий себя покажет. По адресу той горы местная публика Соньку прописала, каторжницу… а призраки, как известно, если кому и показываются, то строго индивидуально. Но не так, чтоб для всех сразу. А то будет, как в кино…
— Только посмотрите — ему забавно, — укорила Софья Ивановна, — знаешь, Алик, если б там твое чадо…
— Без нас обошлось, мадам Рыбакова, — парировал тот, — Бог не дал потомства!
— А вот другой случай, — глаза Лапшина загорелись, — как-то в тоннеле, под мысом Жонкьер, учительницы Руновой собачка канула, вместе с хозяйкой. Ринулся я в темноту, будто вел меня кто-то… так и нашел их. А то пропали бы обе!
— Расскажи-ка, Николай Сергеевич, как ты со своими геологами-разведчиками от бандитов отбивался, — напомнил Рыбаков.
— Э-эх, многое тогда понял я, — энергично заговорил Лапшин, — в отряде у нас был предатель. Он навел бандитов, а потом еще и сам явился, парня одного нашего зарезал. Я взял его на прицел, да прибить все не решался — припомнилось, мать говорила, мол, святой Николай так бы не сделал. Пока я про себя думал, тот бандит выбил мой наган из рук и покатился вниз по сопке. Солдатик наш… простак, думали про него, а оказалось — бывалый. Он и пристрелил бандита.
— Главное, Коля, — Филонов вдруг стал серьезен, — тебе не довелось отобрать жизнь, хотя и у бандита…
— Да уж, это точно, — медленно проговорил Рыбаков, — лишь теперь, к старости, понимаешь… тянется, как след от бороны по полю… всё, что было в твоей жизни.
— М-да, — согласился Лапшин, — чем меньше принял на себя, тем спокойней теперь. Н-ну, как говорится, Бог миловал. А случалось… уже, думал, всё! Вот однажды в тайге…
Следующий рассказ Лапшина затронул главное, о чем подумали все трое — полковник, профессор и писатель. Мишка, молодой паренек из Москвы, решил повести отряд геологов за собой, полагая, что знал, как найти дорогу. Не особо раздумывая, порядком уставшие мужики шли некоторое время, как вдруг убедились, что коварная тайга вернула всех на то самое место, откуда отправились следом за парнем искать дорогу. Опять-таки не слишком рассуждая, порешили они крепко наказать его. Лапшин, начальник партии, стал на сторону того парня.
Поножовщины было не избежать — этим могло кончиться, если бы один из авторитетов в их партии вдруг не стал рядом с Николаем. Почему он так поступил, Лапшин не сразу понял. Стоя вдвоем, лицом к лицу напротив жестких физиономий таежников, он вдруг ощутил невидимую крепкую силу, словно некто третий был рядом с ними, чтобы… те люди снова стали людьми. И у него, “третьего брата”, это получилось!
— Помнится, Коля, общественность однажды тебя едва не осудила, — заметил Филонов, — все на виду, остров...
— М-да, было дело на Сахалине… хотя и дела-то, собственно, никакого… — засмеялся Лапшин.
— Ну как же, — продолжал Альберт Наумович, — а помощница твоя?
— Сестра, кстати, того самого парня, что водил по тайге… — подсказал Николай Сергеевич, — это было что-то особое. Алёна, представьте себе, радовала меня…
— Знаем-знаем, Коля… потом устыдились… своих подозрений.
— Ну да, меня просто радовало, что она рядом. Без эдаких чувств… ни она, ни я ничего такого друг к другу не испытывали! Интересней другая история, которую Мишка, брат, письмом к ней изложил, с фронта.
На ночном посту, рассказала тогда Лапшину Алёна, солдаты были отрезаны от своих подкравшимися в темноте немцами. Вдвоем, оказавшись в окружении, Мишка с напарником отстреливались, как могли, однако судьба их, казалось, уже была решена. И невесть откуда отчаявшемуся парню полезло в голову, мол, сдавайся.
А напарник-то, крепкий боец, вел стрельбу. «Ну, если хочешь жить, зачем он тебе?! — назойливо вертелось в его мозгу. — Кончай с ним!» Все решало мгновение. И… словно кто-то властно остановил парня — не поднял он руку на своего. С отчаянной решимостью встал с ним рядом, чтобы вместе погибнуть. И вскоре пришла подмога — оба остались живы!
— Вот уж правда, — заключил Рыбаков, — никак не скажешь, что тебе привидится в последний миг, когда нужно решать: “быть или не быть”!
— Судьба, говорят, злодейка, — прибавил Филонов, — безымянная, правда… А имя-то своё, если оно есть, лучше поберечь от этой старухи, слепой и безрассудной!
— Ну, Алик, тебе, верно, побольше нашего известно! — Лапшин шутливо подтолкнул его плечом. — Знаешь все заветы, и старый, и новый!
— Да пишу, вот, пишу, Коля, — Филонов стал непривычно серьезным, — надо хоть что-то и почитать — самому, понимаешь, мудрости набраться.
— Расскажи как-нибудь, Алик, просвети друзей, — заметил Рыбаков, — чего там в Библии пишут о жизни вообще и о нашей, в частности.
— Прийдет время, сами расскажете мне об этом, — уверил тот всех.
Утонув в мягком кресле, Игорь Иванович Мезенцев с интересом слушал воспоминания. Виктор Рыбаков и прежде рассказывал ему про Сахалин и Архангельск, где прошло его детство и юность. А теперь говорили сами участники событий. «Рассказчики хоть куда, прямо записывай за ними, — подумалось ему. — И правда, если кому-то из них писать мемуары, книг набралось бы на целую полку!»
В академию ракетных войск им. Дзержинского Мезенцев попал прямиком после мехмата МГУ. Странное решение, считали однокурсники, неплохой математик, мог бы и в «Стекловку» податься. А Игорю ясно виделась его военная карьера, причём неразрывно с математикой. — Где, как не в ракетных делах, можно преуспеть. Причём практику скорее чем теоретику, — он видел себя именно таковым и понимал, — в теории есть кому себя показать и получше него, так зачем не своим делом заниматься.
Сын военного, Игорь был категоричен, как военачальник. Таким его и запомнили однокурсники, поэтому их удивление было недолгим. И отношения будущих колмогоровых с курсантом «Дзержинки» почти не сохранились. Игорь не сильно и жалел, хотя поначалу ему недоставало студенческой свободы и «разгула» мехматовской мысли. Устав и дисциплина... не самое приятное, что помнилось из того времени.
Академия поставила для него новые задачи. Расчёты постепенно переводили на ЭВМ, алгоритмы и программы быстро вытесняли таблицы и логарифмические линейки. Аспирантура, защита кандидатской, потом работа над докторской, которая шла параллельно с армейскими буднями и затянулась на долгие годы. Игорь Иванович как мог себя подогревал, — ещё немного, ещё чуть-чуть... но, глядя самому себе прямо в глаза, лишь горестно констатировал, — осталось лишь «начать и кончить». Он был холост и вроде бы ничто не мешало... однако, стоило только погрузиться в алгоритмы, тут же приходили мысли — здесь нужно изменить, там внести правку, а это вообще устарело, безнадежно и безвозвратно.
Приходилось писать заново, а уровень языка для программ оказывался все выше и выше. Готовься к подъёму, словно альпинист у подножья Эвереста, глядя на уходящие в небеса вершины какого-нибудь «объектно-ориентированного Паскаля». Ещё недавно одолевали «Ассемблер», потом «Фортран», который казался когда-то высшей пробой. Теперь «Фортран» стал «преданьем старины глубокой». Целый модуль, который раньше писали всем отделом, ныне может быть представлен одним оператором. И прежние наработки — коту под хвост!
Бег времени, казалось, не оставлял шансов когда-то завершить труд. До самого последнего Мезенцев рассчитывал сделать нечто полезное для военной отрасли, чтобы его труд не лёг фолиантами на дальнюю полку в секретных архивах первого отдела. Кто потом достанет его для поиска решений своих задач, если алгоритмы, добытые «потом и кровью», безнадежно устареют и на их место можно будет поставить один-два стандартных оператора?!
Уже при должности, замкомандира корпуса ПВО Игорь Иванович Мезенцев продолжал научные разработки в академии, вел в группах семинары и время от времени читал лекции курсантам. Буквально на лету они хватали все новое, и Мезенцеву нравилось, когда, подобно ему самому, в академию попадали из гражданских вузов. Не кадровые военные — пусть не слишком они поддаются армейским строгостям, зато не травмированы строевой муштрой. Недавние студенты имели свежие головы, способные впитывать знания и энергично выдавать результат.
Словно сама судьба определила Олега Мудрова в помощники Игорю Ивановичу на докторской. Дело в том, что, как и его шеф, Олег закончил мехмат и, к великому изумлению своих друзей, подался прямиком в “Дзержинку”. Еще не успели “просохнуть стаканы” после бурных возлияний и прощального “Гаудеамос”, как поутру в общаге Олег выдал:
— Пойду по “военке”.
— Ч-чего?! — никто не понял спросонья. — Ты в своем уме, Олежка? Опохмелись!
Станет легче понять всеобщий сумбур, если немного раскрыть характер Олега. Кроме того, что он вытянул невозможные для других мехматовские курсы, Олег был никогда не прочь кутнуть с друзьями. Разбитной напоказ, когда на пьянке среди своих, он мог в мгновение собраться и ответить чужому, кем бы тот ни был. Причём ответить по-всякому, как будет сподручней — вербально или брутально. В смысле, сказать, как отрезать, а не поймет — так и врезать!
Крепко стоящий на кавалерийски выгнутых сорок седьмого размера ножищах, гвардейского роста Олег Мудров никогда не сдавал назад. Невзирая, кто перед ним, ухитрялся выставить в слабаках самых отчаянных или даже блатных. Еще в школьные годы был случай, когда они держали оборону против целой шайки местной шпаны, спиной к спине со своим братом-близнецом. И те не посмели атаковать — всего-то двоих. Потоптались, поогрызались и позорно отступили… Случай остался в школьной истории, надолго присвоив близнецам титул неприступных. В те времена это значило, что больше на прочность их испытывать не будут, и группировки местной шпаны отстали от них. Лишь незнакомец мог покуситься на “неприступных”, да и то, если был постарше и повыше ростом. Впрочем, вдвоем или поодиночке, братья Мудровы не давали повода усомниться в крепости своих кулаков и нервов.
В университете оказался, конечно, уже другой Олег Мудров, вытянувший на вступительных сложнейшую письменную математику на твердый “трояк” — стопроцентный шанс поступления. За тот трояк надо было без устали пропахать целый год на выпуске из физико-математической школы. Кулаки были тут уже ни при чём, а вот Олежкины нервы оказались весьма кстати, когда абитура уже понесла сдавать работы, а “проходная” задача еще не была им записана. Решение успел-таки ухватить… по обрывкам умных фраз и собственной догадливости. Тут, конечно, нужен “комок нервов” — дописать последние выкладки за секунды, пока экзаменатор не вытянул у него из-под руки листок.
Тот же самый “комок нервов” вместе с житейским опытом подтолкнул Олега направить свои стопы не куда-нибудь, а именно в “Дзержинку”. То есть не просто на “военку”, а с особым уклоном, — будет, где приложить свои мехматовские приобретения. Не слишком высоконаучные, скажем, приобретения — скорее своего рода “нюх”, куда и как движется мысль, а главное, что из этого можно извлечь. Конечно, “извлечь” в плане продвижения — как общественного, так и собственного. Зарплата офицера с надбавкой за звание порядком превосходила учительскую или научного сотрудника после окончания университета. Так что Олег Мудров оказался как нельзя более к месту, когда его пригласил в свою научную группу Игорь Иванович.
Среди прочих выпускников курса полковник Мезенцев отметил Мудрова, еще когда тот защищал курсовой проект. Скучающие экзаменаторы решили повеселиться и цепляли уставшего от вопросов Олега:
— Вы все толкуете нам про законы математики…
— Ну-у, мол, как ни крути, а прямая она и в Африке прямая!
— Скажите-ка, курсант Мудров, снаряд из гаубицы летит по параболе, значит, если положить её набок, то можно будет стрелять из-за угла?!
— Разрешите пояснить, товарищ майор, — не смутился Олег, — в трудные для страны времена случалось и не такое! Синус угла траектории снаряда, говорят, доходил до полутора! А косинус, так и вообще — до двух!
— Да, товарищ майор, — смеясь, вставил Мезенцев, — вот так вот… а вы говорите!
Краем глаза Игорь Иванович подметил, что улыбались далеко не все, по некоторым лицам пробежала тень недоумения — углы, логарифмы там всякие, ну и что?
— М-да, дела давних лет, зачем им теперь знать, что синус-косинус никогда не бывает больше единицы?!
После экзамена полковник отозвал Мудрова в сторонку.
— Мы с тобой однокашники, Олег, — начал он.
— Правда? — тот особо не удивился, — я с отделения математики, а вы?
— Я с механики, — Мезенцев взял Мудрова под локоть, — знаешь что, подумай-ка, а то давай ко мне в группу…
— Можно…
— Оформляйся, я подпишу тебе все бумаги.
Спустя некоторое время “однокашники” сошлись вместе на проблеме защиты данных, которая стала краеугольным камнем докторской работы полковника, а для аспиранта — основой его кандидатской. Нужно знать научную подоплеку для разработки вредоносных программ и, главное, как их нейтрализовать — и кому, как не бывшим мехматовцам, этим заниматься?! Вирусы только появились и сразу стали плодиться, размножаться и расти как грибы. А военные секреты оборонять нужно не после появления проклятого вируса, а до него! Буквально так, чтобы уметь предсказывать, где и какой вирус может обрушить систему… еще пока она работает!
— Это, конечно, в идеале, — приговаривал Мезенцев, однако, тут же добавлял: — А к идеалу, как известно, нужно стремиться и опередить всех!
— Но, Игорь Иванович, — пытался урезонить Олег, — если бы знать, где упадешь…
— Именно, Олежка, чтобы это знать, нужно падать, падать и еще раз падать. Тогда наверняка постелишь соломки там, где надо!
— Выставить себя, что ли? Открыться вирусу?!
— Ну да, — горячился полковник, — сделай, например, фальшивую базу данных и наблюдай, что будет, когда на нее сядет проклятый вирус. Замани противника на брошенный редут и тем временем обойди его с флангов, разумеешь?!
— Э-эх, товарищ полковник, вирусу-то плевать, настоящие там данные или нет, он сожрёт все и не подавится! А ваши фланги для него только новая приманка! Это же цифры, Игорь Иванович, и программные операторы… они не знают усталости!
— Хорошо, но ведь так ты сможешь понять, как он действует, и выставить против него оборону.
— Если бы только успеть… эти вредители так быстро модифицируются, что не угнаться!
— Тебя, Мудров, чему в Академии учили, — не отступал Мезенцев, — наши ракеты самые точные в мире! Считай, что они в полете, цель ясна, действуй!
Чаще всего “военный” в полковнике одолевал “математика”, и научная дискуссия заканчивалась своего рода приказом, но их отношения с Олегом оттого не портились. Впрочем, однажды…
Даже мышь, живущая в столовской кладовой, твердо знает — стоит появиться начальнику академии, прозвучит приказ “Смирно!”, и оказавшиеся где-нибудь поблизости курсанты незамедлительно станут в нужном положении, отдавая честь. Это непререкаемо и незыблемо, как появление солнца утром на небосклоне или, к примеру, когда за вспышкой молнии в грозу следуют удары грома. Именно тяжелые громовые раскаты гнева последуют, если замешкавшийся курсант вовремя не отдаст честь начальнику. Потому каждый из них, чем бы он ни был занят в данный момент, знал: лови команду на лету, чтобы не мешкая и не рассуждая тотчас исполнить!
Как-то в перерыве с пирожком в правой руке Мудров вышел из столовой проветриться на пустой плац. Хотелось побыть одному, успокоить нытьё в желудке, а заодно поразмышлять о превратностях судьбы. Он надкусил свой пирожок и, наслаждаясь горячей начинкой, стал не спеша жевать. Самое время пофилософствовать…
Вместо умных мыслей, однако, в голову лезла всякая чушь вроде старой надписи над дверями столовой — “тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу”. «Кому, скажите, и чем я могу помочь, не торопясь отправляя по назначению кислую капусту и перекатывая её на языке, пока не остынет, чтобы мгновенно потом проглотить?! Ага, понял, пищеварение — это процесс, а всякий процесс должен идти не как-нибудь, а согласно уставу.
Итак, ко всем прочим армейским уставам, — рассуждал Олег, — не хватает ещё одного — устава пищеварения или, скажем так, жевательного устава. Та капуста, что сейчас у меня на языке, подвергается уставному порядку пережевывания, чем вместе с ней мы приносим обществу несомненную пользу. Вопрос, чья польза больше — моя или капусты?
Если взять, к примеру, уже проглоченную капусту, которая стала частью меня самого, то здесь никак не различить, кто из нас полезней для общества. А вот если капуста, будучи горячей, еще остывает на языке, то можно провести четкую грань — где капуста, а где я! Тогда-то, согласно жевательному уставу можно установить, чья помощь нужней для общества — моя или капусты…»
— С-сми-и-рно! — громовым раскатом оглушительно пронеслось над пустым плацем, в самом углу которого притаился жующий Мудров.
Начальник академии стремительно двигался через плац, не оборачиваясь и не обращая никакого внимания на окружающих. Несколько офицеров следовали за ним, один же из них, пристально глядя прямо на Мудрова, так и пожирал его глазами. «Чего уставился-то?!» — мысленно послал его куда подальше Мудров. Не отрывая взора и едва не свернув себе шею, тот поворачивал свою голову, пока вся процессия не удалилась с плаца.
Облегченно вздохнув, Олег убрал правую руку от своей головы, опустил её и, когда снова поднял вместе с остывшим пирожком ко рту, внезапно понял, что произошло. Все время, пока процессия во главе с начальником академии проходила мимо него, он держал пирожок у своей фуражки. Отдал честь начальнику академии надкушенным пирожком, из которого торчала кислая капуста — ай-да курсант! «Ладно, — решил он, — всякий поймет, застали курсанта… жующего… да не просто жующего, а по уставу!»
Однако не тут-то было. Тот самый офицер, как говорят, из комитетчиков, что пожирал Мудрова глазами, представил всё по-своему: курсант приложил пирожок к фуражке нарочно, с издевкой, так сказать! Мол, мы с верхним образованием, не то что некоторые… На офицерское собрание его! Кто руководитель?! Ах, Мезенцев, тоже из университета! Вот оно что, “однокашники”!
Отношения между выпускниками вузов и кадровыми военными в академии были специфические, если не сказать больше. И случай с отданием чести пирожком грозил серьезно пошатнуть позиции не только Мудрова со своим научным руководителем, а вообще тех курсантов и преподавателей, чья биография начиналась не на строевом плацу. Последнее слово на офицерском собрании оставалось за полковником Мезенцевым, которому было уже немало высказано.
— Полагаю, — ответил Игорь Иванович, — курсант Мудров, чей ум постоянно занят важнейшей проблемой защиты секретных данных ракетных войск стратегического назначения, действительно допустил оплошность. Однако непреднамеренно и не отдавая себе в том отчета. Повторяю, из-за того, что решал в тот самый момент одну из ключевых задач, с которыми столкнулась академия в настоящее время.
Дело замяли, а Мезенцев некоторое время дулся на Мудрова. Постепенно все забылось.
В тот вечер у Рыбаковых, слушая рассказы пожилого поколения, Игорь Иванович представлял себе, как спустя годы, он будет рассказывать подобные истории на собственном юбилее. А одну из них полковник видел буквально в лицах. Он был до сих пор под сильным впечатлением от той истории, что перевернула мир, — “пустить… нельзя… сбить”. Где в этом предложении станет проклятая запятая?!
Мезенцев хорошо помнил дела конца семидесятых — прошла волна нарушений союзной границы со стороны Финляндии. Обычно пилоты легкомоторников типа “Сессны” просто теряли ориентацию, однако, за всем этим, как догадался полковник, уже тогда просматривалась некая система. Кому-то, кажется, не из военных низов нужна была подобная статистика. Накапливали, так сказать, “компромат”, а возможно, даже и провоцировали некоторых пилотов-экстремалов на определенные нарушения, кто знает?
«Ну а когда у границы, — подметил он, — их пассажирскому “боингу” над Кольским полуостровом наша “сушка” повредила крыло, вынудив его к посадке прямо на льду озера, то ситуация в ПВО вообще сильно обострилась. До их корпуса докатилась волна настроений, за которой последовала реформа всей системы…» «Надо же что придумали, — сокрушался Мезенцев, — передать управление на пограничные округа. Хозяйственники, “тыловые крысы”, получили в распоряжение лучшие части ПВО. Главком боролся как мог, но даже его власти не хватило, чтобы отстоять прежнюю боевую структуру, которая опытным офицерам, вроде Мезенцева, казалась наилучшей и незыблемой на долгие годы».
Началась обычная в таких случаях суета — ловили настроение и, чтобы не потерять место, подстраивались как могли. Однако немало лучших, выросших в прежней ПВО офицеров отстранили, как приверженцев старого. Пришло много новичков, которые при всем своему желании не смогли за короткое время достичь результатов, хотя бы сопоставимых с прежними. Несколько лет спустя, все вернулось на круги своя, и… недосчитались, как водится, самых-самых. Тех, которые до последнего держались за все созданное раньше них и потому не уцелели.
Тем временем, атмосфера на воздушных границах накалялась. Лишь на Дальнем Востоке операторы сопровождали на экранах приграничных радаров тысячи объектов за год. Это не оставляло сомнений, заключил Мезенцев, что есть некий план, которому следуют если не все воздушные нарушители, то какая-то их часть, наверняка. Он сопоставил факты и проанализировал, например, как сбили южнокорейский “боинг” в начале восьмидесятых и как затем возник образ “империи зла”.
«Почти сразу, — добавил Игорь Иванович к своим рассуждениям, — приняли дополнение к закону о международных полетах. В общем, запретили сбивать невоенные самолеты любой страны над чужим воздушным пространством. Политически обязали ограничить применение оружия, а вместо того вышел приказ, чтобы всячески принуждать нарушителей к посадке. Но как?! Инструкций никто не дал, да и доныне точно неизвестно, какова процедура, а может, тут и вообще нет никакой однозначной тактики…»
«В общем, — с горечью заключил он, — наши ребята оказались крайними из-за проклятой политики. Ведь как вышло: пока мальчишка немец на своей машине одолевал наше пространство, информацию по цели толком не выдавали, словно забыв нерушимые “принципы границы”. Разбирайся потом, что к чему, когда его “Сессна” с силуэтом атомного “толстяка” на хвосте уже у собора Василия Блаженного! Э-эй, виноватые, где вы?! Ну конечно, вот если б сбили, то никто бы и не винил! Но сбить-то нельзя, п-политика!
А удержать лихача-провокатора и посадить на землю? Не вышло… облачность, понимаете ли... перепутали с аварийным легкомоторником из авиаклуба... да и скорости не те! Вот и получите, — без особого злорадства, но с долей мстительности подумал Мезенцев, — трех маршалов, трехсот генералов и офицеров… как не бывало… самых опытных! Да и по своей воинской совести они дадут сто очков вперёд тем, кто пришел на их место! С тридцать седьмого, поди-ка, армия не знала подобной чистки!»
