Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература > Энцелад Титан > Рессат
Проснулся я от боли. За окном темень. До рассвета еще часа два. Не меньше. По крайней мере, если верить часам на стене. К сожалению, я все равно проспал и если попытаюсь добраться до колледжа на монорельсе – непременно опоздаю. Так что вся надежда – на то, что Сэм догадается взять флаер, когда придет за мной. Если он появится под окнами РРЦ, Рессатского реабилитационного центра, на своём «Энцеладе», боюсь, что Ольга решит оставить меня здесь на весь день. «Энцелад» можно пилотировать не только в атмосфере. Это боевой космический истребитель, пусть и такой же старый и потрепанный, как и «Серебряная Звезда». Запрет на полеты в альфе и гамме, несмотря на частичный допуск к полетам, приводит меня в отчаяние, но нарушать распоряжения Ольги я больше не осмеливаюсь. Давид из-за своего наплевательского отношения к ограничениям остался вообще без допуска. А ведь он был ранен семь лет тому назад. Так что из нашей четверки полный доступ остался лишь у Сэма, который пока никаких проблем себе не нажил, и у Раи Стара. Но Рикард Артур Ингвар Стар слишком высоко стоит по иерархической лестнице. Отобрать у него допуск осмелится не всякий медиколог. Да и повода пока не было.
Желание разнести здание РРЦ настолько сильно, что мне приходится сжимать кулаки, чтобы ничего не натворить. Я обещал Ольге не устраивать истерик, если мне вернут частичный допуск к полетам. И телекинетику моего уровня лучше держать эмоции под контролем. А кроме этого, даже если я разнесу здание на субатомном уровне, велика вероятность того, что потом мне же и придется всё ремонтировать.
Неподвижно застывший на сером мраморном подоконнике зеленый дракончик расправляет крылья и планирует на больничную койку. Так, чтобы можно было вцепиться когтями мне в правое плечо. Хорошо хоть, не в левое, как он делает обычно. Видимо, понимает, что левое плечо после ранения не выдержит его когтей. Иссин. Интерактивная игрушка, прячущая в себе модификацию программы-супервируса. Мой первый друг в человеческом мире. Но у него отвратительный характер, и его когти остры, как скальпель.
– Иссин! Только твоих коготков мне и не хватало, – мысленно говорю ему.
Иссин – уникален, он настроен телепатически принимать мои мысли и отвечать в режиме диалога. Он телепатически общался со мною с самого начала нашего с ним знакомства. Мне тогда было пять лет, и я творил что хотел. Мог угнать флаер и летать двое суток, а мог и супервирусу помочь сбежать. Так что когда Раи Стар вычислил, что это я действовал на нервы пилотам, ответственным за безопасность полетов в Стокгольме и Вестеросе, ему пришлось заодно со мной спасать и Иссина. Право Иссина на существование и самоопределение и его независимость от компании, его создавшей, Раи Стар доказывал в суде просто потому, что я тогда считался несовершеннолетним. А реакция моей мамы на Иссина была абсолютно предсказуема: «Выкинь это немедленно!» Сколько проблем это создало для всех! Зато у меня появилось сразу два друга. Впрочем, Иссин вполне может сердиться на меня несколко дней подряд, у него неуживчивый и строптивый характер, он любит дразнить всех, включая меня, когда того хочет, и способен игнорировать любого, если не в настроении общаться. А его любимое развлечение – вцепиться в руку или плечо своими коготками. Пожалуй, лишь для Раи Стара он делает исключение и ведет себя в его присутствии относительно спокойно.
– Скажи лучше мне спасибо за то, что вообще летаешь, – раздраженно сопит Иссин в ответ на мои мысли, но когти втягивает. – Ольга и те медикологи, хирурги, главврачи и психологи, которые подписали твой частичный допуск к полетам, рискуют из-за тебя не только своим положением и работой, но и головой. Ты хоть понимаешь, насколько ты должен быть благодарен тем людям, что разрешили тебе летать? С такой медицинской картой, как у тебя, кто угодно годами был бы заперт в каком-нибудь медицинском центре. А у тебя – частичный допуск к полетам. Если бы не я, заперли бы тебя на «Астре-2». Безвылазно, – мстительно добавляет он.
– Спасибо, Иссин, – вздыхаю я, так как знаю, что он прав. Без телекинеза я даже двигаться сейчас не осмеливаюсь – больно. Я обещал Ольге не ругаться с ее персоналом. И не создавать проблем. Но не создавать проблем пока не получается, а поругаться я еще ни с кем просто не успел. Если не считать разговора с Йораном. И того, что я заставил ее персонал, а точнее Емму и Линду, собирать зависшее в воздухе оборудование и все, что не было привинчено или заперто, начиная от перевязочного материала и кончая предметами, назначение которых мне совершенно неизвестно. Причем то, что было привинчено и заперто, я тоже мог отправить в полет, но решил, что это, пожалуй, уже слишком.
Только это все мелочи в сравнении с тем, что я устраивал медицинскому персоналу раньше. Однако Иссину я ответил на полном серьезе: хотя никому из медиков РРЦ, за исключением Ольги, я всё равно не доверяю, но действительно благодарен всем тем, кто подписал мой частичный допуск, разрешение на полеты. Так как прекрасно понимаю, что это исключение из правил. Привилегия.
Белые стены процедурной выгледят в темноте темно-серыми. У окна, в углу, стоит стеклянный стеллаж до потолка. И стол справа от стеллажа. Несколько навесных шкафчиков по обе стены от окна довершают картину. От «Астры-2» РРЦ только тем и отличается, что нет экранов во всю стену и вся мебель «Астры-2» вмонтированна в стены. Но ведь Ольга, как и Сэм, выросла на «Астре-2». Для нее такой интерьер – сродни домашнему.
Ольга заснула в кресле, которое поставила почти вплотную к больничной койке. И заснула она, наверное, за полночь, укутавшись в плед. Даже не могу себе представить, как нужно устать, чтобы уснуть полусидя. Перенести ее спать в кровать? Я теперь все равно не усну. Нет, пусть спит, где заснула. Телекинетическое перемещение разбудит Ольгу, а перенести ее на руках я сейчас просто не могу.
Я осторожно встаю, помогая телу принять вертикальное положение с помощью телекинеза. Без телекинетической составляющей этого процесса вставать не получается. Я уже не раз пробовал. Впрочем, даже при использовании телекинеза каждое движение причиняет боль. Я стараюсь блокировать свое состояние, ну и не стонать. Чтобы не разбудить Ольгу. Она эмпат и почувствовать чью-то боль может даже во сне. А уж тем более, когда больно мне. И это, к сожалению, может привлечь ее внимание к вопросам, которые я обсуждать не желаю. Эта девочка – медиколог и хирург. И шеф РРЦ.
В тот день, который мне пришлось провести на «Астре-2», я старался скрыть от окружения, что я даже встать без помощи телекинеза не могу толком. И у меня это неплохо получается до сих пор. Правда, Ольгу долго обманывать не получится, как уже говорилось, она – эмпат. Зато всех остальных – запросто. Я подхожу к окну, просто чтобы хоть как-то отвлечься от боли. Мое отражение в окне меня раздражает. Серый халат до колен, серые пижамные брюки и фиксирующая повязка на груди бесят, так как напоминают, что я здесь не по своей воле и ничего, вообще-то, не решаю.
– Перепуганный мальчишка, – констатирует Иссин, прочитавший мои мысли, – правда, красивый, добавляет он с сожалением, словно этот факт его расстраивает. – И как так получилось что весь Рессат считает тебя самым отчаянным и отважным командор-капитаном Солнечной системы?
– Не знаю я, – при разговоре с Иссином огрызаться себе дороже.
– Ну то, что отчаянный, может, и правда. И Сэм, и я успели столько всего натворить за семь лет, что, пожалуй, с этим эпитетом можно согласиться. Но отважный? Вот Иссин, в отличие от меня, совсем ничего не боится с того момента, как оказался под моей защитой. Хотя от Раи Стара в деле защиты Иссина толку было больше, чем от меня. А от скольких проблем Иссин меня спас за тринадцать лет… Даже то, что у меня есть хотя бы частичный допуск, – его заслуга. Ни Ольга, ни я не знали о том, что для получения частичного допуска к полетам достаточно, чтобы его подписали десять медикологов, ну или врачей, хирургов.
Я сжимаюсь от боли и впервые понимаю, что долго так не выдержу. Но кричать я не осмеливаюсь. Это воспримут как слабость. Мой социальный статус подразумевает, что я должен уметь владеть собой. Это определение включает в себя правила приличия для телекинетика: например, не подвешивать с помощью телекинеза в воздухе и не телепортировать на неопределенное расстояние медицинский персонал РРЦ.
Некоторое время я пытаюсь решить, что мне делать. Позвать ночного дежурного и попросить обезболивающее? Нет, я никого из них не хочу видеть. Иссину совсем необязательно напоминать мне о том, что многие из тех, кто работает в РРЦ, за меня поручились. Я и так это помню. Поэтому и не хочу привлекать их внимание по собственной инициативе. Почти наверняка я лишь добьюсь того, что какая-нибудь медсестра придет делать уколы и препирательства с нею разбудят Ольгу. Боль останется. Даже если мне повезет и я смогу телепатически связаться с кем-нибудь вменяемым из ее персонала, кто поймет, что мне просто нужны таблетки, все равно этот человек должен будет зафиксировать сам факт того, что я попросил обезболивающее. Сам. Ночью. Поэтому то, что Ольга разрешила мне с сегодняшнего дня летать в Рессатском колледже пилотов, проводя в РРЦ только вечер и ночь, ну и выходные, кто-нибудь может оспорить. Тот же Йоран. Да и Ольга может пересмотреть свое решение касательно полётов, если получит утром рапорт о том, что я сам позвал ночной персонал и попросил дать обезболивающее. Она же в курсе, как я обычно отношусь ко всем, кто хоть немного медик. Исключение из этого правила я делаю лишь для нее.
Остальной персонал меня боится почти так же сильно, как я боюсь их. И это не секрет ни для кого в Рессатском реабилитационном центзре. Но если Ольга поймет, насколько мне больно, я не только лишусь свободы приходить и уходить из РРЦ когда вздумается. Опять встанет вопрос о следующей операции. Эта мысль пугает меня настолько, что я не осмеливаюсь позвать кого-нибудь телепатически и попросить таблетки. Орать от боли мне не полагается по званию. Будить Ольгу мне не хочется. Единственное, на что я осмеливаюсь, это почти неслышно застонать.
А ведь на плече у меня все еще сидит Иссин, который вполне может поставить в известность о моем состоянии и Ольгу, и Йорана. Хотя медицинский браслет у меня на запястье тоже вполне себе незримый свидетель. Вчера о моих играх с этим браслетом стало известно Йорану с подачи Иссина. Иссин сердито расправляет крылья. Я вижу что он не может решить дилемму – с одной стороны, он уже год работает вместе с Ольгой в РРЦ и сейчас беспокоится за меня. С другой стороны, он летает со мной уже тринадцать лет и по опыту знает, как именно я обычно реагирую на попытки непрошеных доброжелателей или врачей диктовать мне условия. Он уже семь лет – главная программа на «Серебряной Звезде».
– Ты зря пытаешься скрыть от Ольги, что тебе больно. Рано или поздно она тебя вычислит. Но я тебя больше не стану выдавать, – тихо говорит Иссин. – Понял уже, что иначе ты выкинешь меня из своей жизни. А я без тебя не могу.
Я чувствую свою вину перед Иссином. Когда я вчера вечером сбежал на пляж, то в раздражении запер его с Давидом и Йораном. Не подумав о том, как он это воспримет. А ведь я и так был перед ним виноват. Из всех моих друзей лишь Иссин был свидетелем того, как я умирал.
– Прости меня, – я провожу ладонью по спине дракончика, – Я не должен был вымещать своё раздражение на тебе.
Иссин складывает крылья и выгибает шею чтобы заглянуть мне в глаза. Его довольное ворчание – почти прощение. Я вздыхаю, понимая, что теперь Иссин вполне способен опять рассказать Ольге или Йорану, что я полночи не спал из-за боли. Хотя… две таблетки у меня, кажется, есть. Я успел их прихватить с собой просто так, чтобы подразнить Марка и чтобы Ольга не думала, что я буду слушаться ее персонал беспрекословно. Те две таблетки обезболивающего, которые я стащил с помощью телепортации из медотсека вчера вечером.
Их пропажу из наглухо закрытого шкафчика со временем, конечно, заметят. И, вполне вероятно, это событие будет отмечено в моей медицинской карте. Причем с пояснениями, ничего хорошего не сулящими. Так как все поймут, кто именно виноват в несоответствии учетной записи и реального наличия медикаментов в закрытом помещении. Я – единственный телекинетик высшей классификации, проходящий медицинское обследование и необходимое лечение в РРЦ. Иначе как с помощью телепортации, таблетки пропасть не могут. Их пересчитывают вдвоем, прежде чем закрыть медотсек. А затем расписываются, называя точное количество таблеток.
Ну, стащил – это, пожалуй, немного неверно. Позаимствовал – более точный термин. Исходя из того, что Рессатский реабилитационный центр, или Медицинский центр 654 системы Сатурна на Титане (а порядковый номер любого медицинского центра включен в галактический регистр) на сто процентов финансируется из отчислений с предприятий, на которых у меня контрольный пакет акций, теоретически эти таблетки все равно принадлежат мне. Но это в теории. А на практике – высока вероятность того, что будет визг. Кто-нибудь все равно отчитает меня за телекинетические игры с телепортацией мелких предметов. Или еще хуже – пожалуется Ольге. Я знаю, что, возможно, мне придется провести здесь минимум год. И что, вполне возможно, правила изменятся со временем. По опыту знаю, что даже статус и деньги не смогут защитить. Я боюсь операций. И знаю, что лечение будет причинять боль. Знаю и боюсь. Я не хочу быть заперт здесь, как на «Астре-2»!
За моим самочувствием, затаив дыхание, наблюдают двести миллиардов человек в системе Сатурна и вдвое больше – в Империи. Совсем невесело это осознавать. Я пленник здесь. Причем это был мой собственный выбор. Точнее, выбор между «Астрой-2» и РРЦ. Я чувствую, что опять слишком близко подошел к той черте, за которой – лишь ярость и отчаяние. Нет, я не хочу, чтобы мои паника и боль создали серьёзные проблемы. Я помню, о чём предупреждал меня Раи Стар, я не только могу стабилизировать ядерные процессы или изменять материю на субатомном уровне, я и ускорить ядерные процессы могу, причем в биллионы раз. Суперновую из Солнца мне делать совершенно не хочется. Телекинетику моего уровня действительно лучше держать эмоции под контролем, чёрт его знает, куда будет направлен неконтролируемый всплеск энергии, вызванный негативными эмоциями…
Как мог я надеяться, что нарушение галактических законов останется без последствий? Ну ладно, Второй галактический, но я был на грани того, что моя помощь Рессату и появление в Империи повлечет за собой нарушение Первого галактического закона… А это было на Земле всего лишь раз, причем нарушил закон наблюдатель в двадцатом веке, а вот исправлять ситуацию пришлось уже в двадцать первом. Ещё до терраформации Луны и Марса. Но я не знаю, как именно он ушел из-под удара. И то, что сошло с рук официальному наблюдателю, настоящему Древнему, могут не простить мне, полукровке. И я не очень представляю, что мне со всем этим делать.
Рессатский реабилитационный центр был основан год назад. Это было стратегическое решение, для того чтобы система Сатурна могла освободиться от лихорадки Леднева. Но я даже представить не мог, что меня самого здесь запрут. И мне придется смириться с тем, что за мной будет следить медицинский персонал РРЦ! Я не хочу здесь лечится. Вообще нигде не хочу!
Но раздражение – вещь бесполезная. И так же бесполезно выплескивать раздражение на тех, кто обязан меня лечить. Однако я стараюсь сократить контакты с медицинским персоналом до минимума. И я не буду просить кого-то из них даже о каких-то простых вещах, например, не стану просить принести чашку с водой, чтобы запить таблетки. Просто потому, что каждый мой контакт с медикологами, медсёстрами или врачами, тем более по моей инициативе, а не их тщательно фиксируется, а потом внимательно анализируется. Звать ночного дежурного из-за чашки с водой я не хочу, а если включить воду в палате – Ольга непременно проснется. Так что я просто телепортирую чашку на подоконник. Сейчас ночные дежурные на кухне с удивлением наблюдают левитацию чашки и самопроизвольное открытие и закрытие крана. И будут все утро анализировать мое поведение и его причины. Ну и пусть.
Зато две таблетки, которые я присвоил, почти полностью снимают боль. Знать бы еще, сколько времени продлится эффект от них. Может, телепортировать несколько штук «про запас»?
Переодевание из больничной пижамы в полетную форму занимает у меня всего минуту, когда мне не приходится при каждом движении сдерживаться, чтобы не закричать от боли.
Единственная радостная мысль за все утро – Сэм с перепугу пришел на три часа раньше, чем я его ждал, и у меня останется время для полетов. Я чувствую его присутствие телепатически. Его панические мысли ни с чьими другими не спутаешь. Он стоит за дверью и не осмеливается позвать меня. Я, конечно, рад, что он пришел. Однако Сэм никогда не любил вставать на рассвете. Зачем он приплёлся в такую рань? Ольга, правда, сказала ему прийти пораньше… Но зачем он явился за два часа до рассвета? Наверное, я действительно напугал и его, и Раи Стара, когда был почти смертельно ранен. Наконец Сэм слышит мои шаги, понимает, что я уже проснулся, и осторожно стучит в дверь.
– Лан, ты здесь? Я тебя не разбудил? – Сэм почти шепчет. Я улыбаюсь. Сэм в любом случае перестал вести себя так, словно он уверен, что я могу умереть в любое мгновение, но все равно старается говорить приглушенно. Он заходит в палату и осматривается. Вначале он совершенно бесстрастно смотрит на свою кузину. Ольга все еще спит в кресле. Затем задумчиво рассматривает меня.
– Знаешь, может пойдем лучше, пока Ольга не проснулась? А то у нее еще час остается, чтобы заняться твоим лечением, в том числе твоей рукой. И она вполне может передумать и оставить тебя сегодня здесь.
Но заметив мой застывший, безжизненный взгляд, Сэм замолкает.
Рессат
Проснулся я от боли. За окном темень. До рассвета еще часа два. Не меньше. По крайней мере, если верить часам на стене. К сожалению, я все равно проспал и если попытаюсь добраться до колледжа на монорельсе – непременно опоздаю. Так что вся надежда – на то, что Сэм догадается взять флаер, когда придет за мной. Если он появится под окнами РРЦ, Рессатского реабилитационного центра, на своём «Энцеладе», боюсь, что Ольга решит оставить меня здесь на весь день. «Энцелад» можно пилотировать не только в атмосфере. Это боевой космический истребитель, пусть и такой же старый и потрепанный, как и «Серебряная Звезда». Запрет на полеты в альфе и гамме, несмотря на частичный допуск к полетам, приводит меня в отчаяние, но нарушать распоряжения Ольги я больше не осмеливаюсь. Давид из-за своего наплевательского отношения к ограничениям остался вообще без допуска. А ведь он был ранен семь лет тому назад. Так что из нашей четверки полный доступ остался лишь у Сэма, который пока никаких проблем себе не нажил, и у Раи Стара. Но Рикард Артур Ингвар Стар слишком высоко стоит по иерархической лестнице. Отобрать у него допуск осмелится не всякий медиколог. Да и повода пока не было.
Желание разнести здание РРЦ настолько сильно, что мне приходится сжимать кулаки, чтобы ничего не натворить. Я обещал Ольге не устраивать истерик, если мне вернут частичный допуск к полетам. И телекинетику моего уровня лучше держать эмоции под контролем. А кроме этого, даже если я разнесу здание на субатомном уровне, велика вероятность того, что потом мне же и придется всё ремонтировать.
Неподвижно застывший на сером мраморном подоконнике зеленый дракончик расправляет крылья и планирует на больничную койку. Так, чтобы можно было вцепиться когтями мне в правое плечо. Хорошо хоть, не в левое, как он делает обычно. Видимо, понимает, что левое плечо после ранения не выдержит его когтей. Иссин. Интерактивная игрушка, прячущая в себе модификацию программы-супервируса. Мой первый друг в человеческом мире. Но у него отвратительный характер, и его когти остры, как скальпель.
– Иссин! Только твоих коготков мне и не хватало, – мысленно говорю ему.
Иссин – уникален, он настроен телепатически принимать мои мысли и отвечать в режиме диалога. Он телепатически общался со мною с самого начала нашего с ним знакомства. Мне тогда было пять лет, и я творил что хотел. Мог угнать флаер и летать двое суток, а мог и супервирусу помочь сбежать. Так что когда Раи Стар вычислил, что это я действовал на нервы пилотам, ответственным за безопасность полетов в Стокгольме и Вестеросе, ему пришлось заодно со мной спасать и Иссина. Право Иссина на существование и самоопределение и его независимость от компании, его создавшей, Раи Стар доказывал в суде просто потому, что я тогда считался несовершеннолетним. А реакция моей мамы на Иссина была абсолютно предсказуема: «Выкинь это немедленно!» Сколько проблем это создало для всех! Зато у меня появилось сразу два друга. Впрочем, Иссин вполне может сердиться на меня несколко дней подряд, у него неуживчивый и строптивый характер, он любит дразнить всех, включая меня, когда того хочет, и способен игнорировать любого, если не в настроении общаться. А его любимое развлечение – вцепиться в руку или плечо своими коготками. Пожалуй, лишь для Раи Стара он делает исключение и ведет себя в его присутствии относительно спокойно.
– Скажи лучше мне спасибо за то, что вообще летаешь, – раздраженно сопит Иссин в ответ на мои мысли, но когти втягивает. – Ольга и те медикологи, хирурги, главврачи и психологи, которые подписали твой частичный допуск к полетам, рискуют из-за тебя не только своим положением и работой, но и головой. Ты хоть понимаешь, насколько ты должен быть благодарен тем людям, что разрешили тебе летать? С такой медицинской картой, как у тебя, кто угодно годами был бы заперт в каком-нибудь медицинском центре. А у тебя – частичный допуск к полетам. Если бы не я, заперли бы тебя на «Астре-2». Безвылазно, – мстительно добавляет он.
– Спасибо, Иссин, – вздыхаю я, так как знаю, что он прав. Без телекинеза я даже двигаться сейчас не осмеливаюсь – больно. Я обещал Ольге не ругаться с ее персоналом. И не создавать проблем. Но не создавать проблем пока не получается, а поругаться я еще ни с кем просто не успел. Если не считать разговора с Йораном. И того, что я заставил ее персонал, а точнее Емму и Линду, собирать зависшее в воздухе оборудование и все, что не было привинчено или заперто, начиная от перевязочного материала и кончая предметами, назначение которых мне совершенно неизвестно. Причем то, что было привинчено и заперто, я тоже мог отправить в полет, но решил, что это, пожалуй, уже слишком.
Только это все мелочи в сравнении с тем, что я устраивал медицинскому персоналу раньше. Однако Иссину я ответил на полном серьезе: хотя никому из медиков РРЦ, за исключением Ольги, я всё равно не доверяю, но действительно благодарен всем тем, кто подписал мой частичный допуск, разрешение на полеты. Так как прекрасно понимаю, что это исключение из правил. Привилегия.
Белые стены процедурной выгледят в темноте темно-серыми. У окна, в углу, стоит стеклянный стеллаж до потолка. И стол справа от стеллажа. Несколько навесных шкафчиков по обе стены от окна довершают картину. От «Астры-2» РРЦ только тем и отличается, что нет экранов во всю стену и вся мебель «Астры-2» вмонтированна в стены. Но ведь Ольга, как и Сэм, выросла на «Астре-2». Для нее такой интерьер – сродни домашнему.
Ольга заснула в кресле, которое поставила почти вплотную к больничной койке. И заснула она, наверное, за полночь, укутавшись в плед. Даже не могу себе представить, как нужно устать, чтобы уснуть полусидя. Перенести ее спать в кровать? Я теперь все равно не усну. Нет, пусть спит, где заснула. Телекинетическое перемещение разбудит Ольгу, а перенести ее на руках я сейчас просто не могу.
Я осторожно встаю, помогая телу принять вертикальное положение с помощью телекинеза. Без телекинетической составляющей этого процесса вставать не получается. Я уже не раз пробовал. Впрочем, даже при использовании телекинеза каждое движение причиняет боль. Я стараюсь блокировать свое состояние, ну и не стонать. Чтобы не разбудить Ольгу. Она эмпат и почувствовать чью-то боль может даже во сне. А уж тем более, когда больно мне. И это, к сожалению, может привлечь ее внимание к вопросам, которые я обсуждать не желаю. Эта девочка – медиколог и хирург. И шеф РРЦ.
В тот день, который мне пришлось провести на «Астре-2», я старался скрыть от окружения, что я даже встать без помощи телекинеза не могу толком. И у меня это неплохо получается до сих пор. Правда, Ольгу долго обманывать не получится, как уже говорилось, она – эмпат. Зато всех остальных – запросто. Я подхожу к окну, просто чтобы хоть как-то отвлечься от боли. Мое отражение в окне меня раздражает. Серый халат до колен, серые пижамные брюки и фиксирующая повязка на груди бесят, так как напоминают, что я здесь не по своей воле и ничего, вообще-то, не решаю.
– Перепуганный мальчишка, – констатирует Иссин, прочитавший мои мысли, – правда, красивый, добавляет он с сожалением, словно этот факт его расстраивает. – И как так получилось что весь Рессат считает тебя самым отчаянным и отважным командор-капитаном Солнечной системы?
– Не знаю я, – при разговоре с Иссином огрызаться себе дороже.
– Ну то, что отчаянный, может, и правда. И Сэм, и я успели столько всего натворить за семь лет, что, пожалуй, с этим эпитетом можно согласиться. Но отважный? Вот Иссин, в отличие от меня, совсем ничего не боится с того момента, как оказался под моей защитой. Хотя от Раи Стара в деле защиты Иссина толку было больше, чем от меня. А от скольких проблем Иссин меня спас за тринадцать лет… Даже то, что у меня есть хотя бы частичный допуск, – его заслуга. Ни Ольга, ни я не знали о том, что для получения частичного допуска к полетам достаточно, чтобы его подписали десять медикологов, ну или врачей, хирургов.
Я сжимаюсь от боли и впервые понимаю, что долго так не выдержу. Но кричать я не осмеливаюсь. Это воспримут как слабость. Мой социальный статус подразумевает, что я должен уметь владеть собой. Это определение включает в себя правила приличия для телекинетика: например, не подвешивать с помощью телекинеза в воздухе и не телепортировать на неопределенное расстояние медицинский персонал РРЦ.
Некоторое время я пытаюсь решить, что мне делать. Позвать ночного дежурного и попросить обезболивающее? Нет, я никого из них не хочу видеть. Иссину совсем необязательно напоминать мне о том, что многие из тех, кто работает в РРЦ, за меня поручились. Я и так это помню. Поэтому и не хочу привлекать их внимание по собственной инициативе. Почти наверняка я лишь добьюсь того, что какая-нибудь медсестра придет делать уколы и препирательства с нею разбудят Ольгу. Боль останется. Даже если мне повезет и я смогу телепатически связаться с кем-нибудь вменяемым из ее персонала, кто поймет, что мне просто нужны таблетки, все равно этот человек должен будет зафиксировать сам факт того, что я попросил обезболивающее. Сам. Ночью. Поэтому то, что Ольга разрешила мне с сегодняшнего дня летать в Рессатском колледже пилотов, проводя в РРЦ только вечер и ночь, ну и выходные, кто-нибудь может оспорить. Тот же Йоран. Да и Ольга может пересмотреть свое решение касательно полётов, если получит утром рапорт о том, что я сам позвал ночной персонал и попросил дать обезболивающее. Она же в курсе, как я обычно отношусь ко всем, кто хоть немного медик. Исключение из этого правила я делаю лишь для нее.
Остальной персонал меня боится почти так же сильно, как я боюсь их. И это не секрет ни для кого в Рессатском реабилитационном центзре. Но если Ольга поймет, насколько мне больно, я не только лишусь свободы приходить и уходить из РРЦ когда вздумается. Опять встанет вопрос о следующей операции. Эта мысль пугает меня настолько, что я не осмеливаюсь позвать кого-нибудь телепатически и попросить таблетки. Орать от боли мне не полагается по званию. Будить Ольгу мне не хочется. Единственное, на что я осмеливаюсь, это почти неслышно застонать.
А ведь на плече у меня все еще сидит Иссин, который вполне может поставить в известность о моем состоянии и Ольгу, и Йорана. Хотя медицинский браслет у меня на запястье тоже вполне себе незримый свидетель. Вчера о моих играх с этим браслетом стало известно Йорану с подачи Иссина. Иссин сердито расправляет крылья. Я вижу что он не может решить дилемму – с одной стороны, он уже год работает вместе с Ольгой в РРЦ и сейчас беспокоится за меня. С другой стороны, он летает со мной уже тринадцать лет и по опыту знает, как именно я обычно реагирую на попытки непрошеных доброжелателей или врачей диктовать мне условия. Он уже семь лет – главная программа на «Серебряной Звезде».
– Ты зря пытаешься скрыть от Ольги, что тебе больно. Рано или поздно она тебя вычислит. Но я тебя больше не стану выдавать, – тихо говорит Иссин. – Понял уже, что иначе ты выкинешь меня из своей жизни. А я без тебя не могу.
Я чувствую свою вину перед Иссином. Когда я вчера вечером сбежал на пляж, то в раздражении запер его с Давидом и Йораном. Не подумав о том, как он это воспримет. А ведь я и так был перед ним виноват. Из всех моих друзей лишь Иссин был свидетелем того, как я умирал.
– Прости меня, – я провожу ладонью по спине дракончика, – Я не должен был вымещать своё раздражение на тебе.
Иссин складывает крылья и выгибает шею чтобы заглянуть мне в глаза. Его довольное ворчание – почти прощение. Я вздыхаю, понимая, что теперь Иссин вполне способен опять рассказать Ольге или Йорану, что я полночи не спал из-за боли. Хотя… две таблетки у меня, кажется, есть. Я успел их прихватить с собой просто так, чтобы подразнить Марка и чтобы Ольга не думала, что я буду слушаться ее персонал беспрекословно. Те две таблетки обезболивающего, которые я стащил с помощью телепортации из медотсека вчера вечером.
Их пропажу из наглухо закрытого шкафчика со временем, конечно, заметят. И, вполне вероятно, это событие будет отмечено в моей медицинской карте. Причем с пояснениями, ничего хорошего не сулящими. Так как все поймут, кто именно виноват в несоответствии учетной записи и реального наличия медикаментов в закрытом помещении. Я – единственный телекинетик высшей классификации, проходящий медицинское обследование и необходимое лечение в РРЦ. Иначе как с помощью телепортации, таблетки пропасть не могут. Их пересчитывают вдвоем, прежде чем закрыть медотсек. А затем расписываются, называя точное количество таблеток.
Ну, стащил – это, пожалуй, немного неверно. Позаимствовал – более точный термин. Исходя из того, что Рессатский реабилитационный центр, или Медицинский центр 654 системы Сатурна на Титане (а порядковый номер любого медицинского центра включен в галактический регистр) на сто процентов финансируется из отчислений с предприятий, на которых у меня контрольный пакет акций, теоретически эти таблетки все равно принадлежат мне. Но это в теории. А на практике – высока вероятность того, что будет визг. Кто-нибудь все равно отчитает меня за телекинетические игры с телепортацией мелких предметов. Или еще хуже – пожалуется Ольге. Я знаю, что, возможно, мне придется провести здесь минимум год. И что, вполне возможно, правила изменятся со временем. По опыту знаю, что даже статус и деньги не смогут защитить. Я боюсь операций. И знаю, что лечение будет причинять боль. Знаю и боюсь. Я не хочу быть заперт здесь, как на «Астре-2»!
За моим самочувствием, затаив дыхание, наблюдают двести миллиардов человек в системе Сатурна и вдвое больше – в Империи. Совсем невесело это осознавать. Я пленник здесь. Причем это был мой собственный выбор. Точнее, выбор между «Астрой-2» и РРЦ. Я чувствую, что опять слишком близко подошел к той черте, за которой – лишь ярость и отчаяние. Нет, я не хочу, чтобы мои паника и боль создали серьёзные проблемы. Я помню, о чём предупреждал меня Раи Стар, я не только могу стабилизировать ядерные процессы или изменять материю на субатомном уровне, я и ускорить ядерные процессы могу, причем в биллионы раз. Суперновую из Солнца мне делать совершенно не хочется. Телекинетику моего уровня действительно лучше держать эмоции под контролем, чёрт его знает, куда будет направлен неконтролируемый всплеск энергии, вызванный негативными эмоциями…
Как мог я надеяться, что нарушение галактических законов останется без последствий? Ну ладно, Второй галактический, но я был на грани того, что моя помощь Рессату и появление в Империи повлечет за собой нарушение Первого галактического закона… А это было на Земле всего лишь раз, причем нарушил закон наблюдатель в двадцатом веке, а вот исправлять ситуацию пришлось уже в двадцать первом. Ещё до терраформации Луны и Марса. Но я не знаю, как именно он ушел из-под удара. И то, что сошло с рук официальному наблюдателю, настоящему Древнему, могут не простить мне, полукровке. И я не очень представляю, что мне со всем этим делать.
Рессатский реабилитационный центр был основан год назад. Это было стратегическое решение, для того чтобы система Сатурна могла освободиться от лихорадки Леднева. Но я даже представить не мог, что меня самого здесь запрут. И мне придется смириться с тем, что за мной будет следить медицинский персонал РРЦ! Я не хочу здесь лечится. Вообще нигде не хочу!
Но раздражение – вещь бесполезная. И так же бесполезно выплескивать раздражение на тех, кто обязан меня лечить. Однако я стараюсь сократить контакты с медицинским персоналом до минимума. И я не буду просить кого-то из них даже о каких-то простых вещах, например, не стану просить принести чашку с водой, чтобы запить таблетки. Просто потому, что каждый мой контакт с медикологами, медсёстрами или врачами, тем более по моей инициативе, а не их тщательно фиксируется, а потом внимательно анализируется. Звать ночного дежурного из-за чашки с водой я не хочу, а если включить воду в палате – Ольга непременно проснется. Так что я просто телепортирую чашку на подоконник. Сейчас ночные дежурные на кухне с удивлением наблюдают левитацию чашки и самопроизвольное открытие и закрытие крана. И будут все утро анализировать мое поведение и его причины. Ну и пусть.
Зато две таблетки, которые я присвоил, почти полностью снимают боль. Знать бы еще, сколько времени продлится эффект от них. Может, телепортировать несколько штук «про запас»?
Переодевание из больничной пижамы в полетную форму занимает у меня всего минуту, когда мне не приходится при каждом движении сдерживаться, чтобы не закричать от боли.
Единственная радостная мысль за все утро – Сэм с перепугу пришел на три часа раньше, чем я его ждал, и у меня останется время для полетов. Я чувствую его присутствие телепатически. Его панические мысли ни с чьими другими не спутаешь. Он стоит за дверью и не осмеливается позвать меня. Я, конечно, рад, что он пришел. Однако Сэм никогда не любил вставать на рассвете. Зачем он приплёлся в такую рань? Ольга, правда, сказала ему прийти пораньше… Но зачем он явился за два часа до рассвета? Наверное, я действительно напугал и его, и Раи Стара, когда был почти смертельно ранен. Наконец Сэм слышит мои шаги, понимает, что я уже проснулся, и осторожно стучит в дверь.
– Лан, ты здесь? Я тебя не разбудил? – Сэм почти шепчет. Я улыбаюсь. Сэм в любом случае перестал вести себя так, словно он уверен, что я могу умереть в любое мгновение, но все равно старается говорить приглушенно. Он заходит в палату и осматривается. Вначале он совершенно бесстрастно смотрит на свою кузину. Ольга все еще спит в кресле. Затем задумчиво рассматривает меня.
– Знаешь, может пойдем лучше, пока Ольга не проснулась? А то у нее еще час остается, чтобы заняться твоим лечением, в том числе твоей рукой. И она вполне может передумать и оставить тебя сегодня здесь.
Но заметив мой застывший, безжизненный взгляд, Сэм замолкает.
