Каталог книг издательства "Москва" > Бизнес книги, профессиональная литература, деловая литература > За кем наследие Богдана > Кому служил Мазепа
Украинский историк националистического направления К.Борщак предупреждает: не верьте Пушкину, когда читаете “Полтаву”; дескать, сам признавался: “водились Пушкины с царями” – так ему ли быть судией в споре Петра с Мазепой! Но ведь тот факт, что Пушкины водились с царями, не помешал автору “Полтавы” в другой своей поэме противопоставить “Медному всаднику” (подлинному герою “Полтавы”) – “бедного Евгения”; и воздержаться от вынесения приговора по их крайне сложному “делу”. Отношение Пушкина к царизму было двойственное, но в “деле” Мазепы он решительно встал на сторону Петра. Вот у Рылеева отношение к царизму было однозначно негативное, отчего в поэме “Войнаровский” он не поколебался сделать своим героем мазепинца. О Войнаровском, собственно, известно немногое: племянник Мазепы, которого тот сделал своим наследником и послал учиться в Европу; в 1716 году был схвачен русскими и отправлен в ссылку в Якутск, где и умер. Рылеев “додумал” Войнаровского, сделав из него условного поборника “вольности”. Заметим, однако, что Рылеев избрал героем мазепинца, но не самого Мазепу. О последнем его Войнаровский говорит так:
Не знаю я, хотел ли он
Спасти от бед народ Украйны
Иль в ней себе воздвигнуть трон, –
Мне гетман не открыл сей тайны.
Эта нотка сомнения не помешала, однако, тому, что Пушкин, высоко ценивший Рылеева как поэта и во многом близкий ему по духу, усмотрел в “Войнаровском” искажение исторической правды.
Познакомившись с биографиями Мазепы более или менее апологетического характера, я нашел, что Пушкин создал в высокой степени достоверный портрет малороссийского гетмана. Вообще-то поэту необязательно скрупулезно следовать фактам истории, но Пушкин в “Полтаве” исторически точен – настолько, насколько позволяла быть точным имевшаяся к тому времени литература (это, конечно, не относится к любовной линии, где элемент фантазии был неизбежен); недаром поэма “фундирована” тридцатью четырьмя авторскими примечаниями и ссылками, что обычно для исторического, а не поэтического сочинения. И когда Пушкин говорит о Мазепе:
Что презирает он свободу,
Что нет отчизны для него.
В этих словах не содержится ничего такого, что может быть квалифицировано как поклеп. Когда современные его апологеты называют Мазепу “борцом за национальную независимость” Украины, то такого рода характеристика, прежде всего прочего, есть анахронизм. В начале XVIII века представления о нации оставались довольно смутными; общество идентифицировало себя через понятия царства, иерархически структурированного принципата и, конечно, веры. Мазепа был борцом за интересы казачьей верхушки – старшины (примерно тысяча семей на начало XVIII века) и за собственный интерес, который заключался в том, чтобы его булава стала знаком не просто гетманского, но королевского достоинства.
Казачья старшина окрепла в результате побед, одержанных Богданом Хмельницким в союзе с русскими войсками. Многие “верхние” казаки завладели поместьями, брошенными польскими шляхтичами, и сами постепенно ополячивались, придумывая себе гербы на польский манер, по мере возможности кумились и роднились с “настоящими” шляхтичами. Что касается лично Мазепы, то он был поляшенним (ополяченным) более других: в молодые годы жил в самой Варшаве, где служил пажом у короля Яна Казимира. Потом за что-то был оттуда изгнан (в его биографии вообще много белых или, точнее, темных пятен) и через несколько лет всплыл в Батурине, тогдашней казачьей столице.
Вот характеристика, которую выдал Мазепе украинский историк номер один Михаил Грушевский (президент Украинской республики в 1917–1918 годах): “Шляхтич (из поляшенних. – Ю. К.) по рождению и воспитанию, в эпоху народных войн Украины против польско-шляхетского режима выраставший в атмосфере интриг королевского двора разлагающейся Польши, довольно случайно очутившийся в козацком войске и едва ли искавший в нем чего-либо, кроме личной карьеры, новый гетман… был очень сомнительным приобретением для гетманщины в ее тогдашнем очень серьезном положении. Человек способный и честолюбивый, но слишком уклончивый и осторожный, слишком учитывающий всякий риск и опасность для своего “я”, бюрократ и дипломат по складу понятий и темпераменту, он мало годился для самостоятельной, ответственной роли правителя”[2].
Пожалуй, это даже чересчур нелестная характеристика. Мазепа, безусловно, был “сильной личностью”; не зря сложилась поговорка: “Вiд Богдана до Iвана не було гетьмана”. Сколь искусным он был властителем, свидетельствует уже тот факт, что он держал гетманскую булаву в продолжение двадцати одного года, больше кого бы то ни было в истории гетманщины. И ему не было чуждо, как теперь говорят, стратегическое мышление. Его целью стало создание на территории Украины независимого королевства – исключительно в интересах старшины (и своих собственных, конечно). Достичь этой цели невозможно было без внешней помощи. Но чьей? Рассчитывать на Польшу не приходилось: для шляхтичей казаки, отнявшие у них маеткi (поместья), были еще худшими недругами, чем московиты; даром что они старались быть “культурно близкими”. К тому же поляки как военная сила сильно сдали, и шансов одолеть войско царя Петра у них не было. Другое дело шведы: их армия была одной из лучших, если не лучшей в Европе, и казалось, что на нее можно твердо положиться. И когда их “ветреный король”, как назвал его Вольтер, вдруг повернул на Украину, Мазепа решил, что жребий пал на его, Мазепину сторону.
Гетман понимал, что союз со шведами народ не поддержит. Современный историк считает, что у него просто не было времени склонить к нему “простых людей”: “Быстрое развитие событий не дало ему возможности ознакомить народ со своими идеями”[3]. Это напоминает нынешнюю аргументацию сторонников вхождения Украины в НАТО: дайте срок, мы сумеем убедить народ, что так будет лучше для него. Не знаю, что получится с НАТО, но в XVIII веке не существовало современной техники промывки мозгов, и трудно представить, что могло бы толкнуть простых людей последовать за гетманом. В массе украинского населения существовало твердое предубеждение против союза с лютеранами. И существовала вера в Белого царя – даже несмотря на бесчинства, которые нередко творили на Украине русские войска, с которыми решительно боролся царь Петр; когда военные действия были перенесены на Украину, он отдал приказ всех насильников и мародеров расстреливать на месте.
Но Мазепа рассудил, что, в конце концов, все решится на поле брани. Исход которой не вызывал у него сомнений: превосходство шведов казалось ему, как и многим другим, неоспоримым. Правда, Шереметев изрядно потрепал их близ деревни Лесной, да и прежде бывали у них кое-какие конфузии, но то ли будет, когда в дело вступит “славный” Карл? Конечно, петровское воинство ожидает постыдное бегство, как это уже случилось под Нарвой.
24 октября 1708 года гетман выстроил свои полки и, сидя верхом на коне, обратился к ним с призывом немедленно уйти к шведам. О том, какова была их реакция, пишет известный украинский историк-эмигрант О. Субтельный: “Казаки ответили молчанием, они были совершенно сбиты с панталыку (спантеличенi). Одно дело было лаять москалей и жаловаться на них и совсем другое – передаться к чужеземцам, к тому же “еретикам”[4]. Даже старшина раскололась, обдумывая, с кем идти. В итоге Мазепа привел к Карлу лишь пять тысяч казаков – вместо обещанных тридцати. Да и то из этих пяти тысяч три тысячи в последующие дни передумали и тiканули обратно.
Правда, Мазепу поддержали запорожцы. Они-то свободу не презирали, напротив, всегда готовы были положить за нее живот свой. Им были равно нелюбы царь Петр и Мазепа, но последнему удалось хитростью завлечь их на свою сторону. Несколько тысяч конных запорожцев явились в его лагерь.
Заметим, что ни запорожцы, ни гетманские казаки реального участия в Полтавском сражении не принимали. По замыслу Карла они должны были преследовать бегущего неприятеля. Но почему-то неприятель им такой возможности не предоставил. Результаты сражения поразили всю Европу: шведы не просто проиграли его, они были разбиты буквально в пух и прах. Потеряв менее пяти тысяч убитыми и ранеными, русские положили девять тысяч шведов и еще три тысячи взяли в плен. А на переправе через Днепр сдались еще четырнадцать тысяч – из шестнадцати вроде бы годных к бою. Сам Карл едва унес ноги с отрядом лишь в две тысячи человек. И с ним Мазепа примерно с таким же количеством гетманских казаков и запорожцев [5].
“Все потеряно, кроме чести”, – сказал французский король после катастрофической для него битвы при Азенкуре. Мазепа, нарушивший данную им присягу, не мог бы сказать и этого.
Дальнейшее известно: Карл и Мазепа укрылись в Бендерах, на турецкой территории. Здесь Мазепа и умер 22 августа 1709 года – как и подобает романтическому герою, “в ночь, когда бушевала страшная гроза”.
Незадолго до смерти он успел совершить свой, вероятно, последний вероломный поступок, согласившись выдать царю Петру “запорожцев и прочих разбойников”. Но вот теперь нам говорят, что в плане русско-украинских отношений Полтавская битва ничего не решила. “На наших глазах, – пишет уже упоминавшийся Борщак, – совершилась окончательная победа Мазепы в украинско-московской борьбе, в которой Полтава была лишь мимолетным эпизодом”[6]. Если имеется в виду факт обретения Украиной независимости, то я не рискнул бы назвать его окончательным, потому что ничего окончательного в истории не бывает (я не стал бы исключать теоретическую возможность возобновления федеративных отношений между тремя славянскими республиками бывшего СССР). Но даже если Украина обособилась бесповоротно, что в высокой степени вероятно (добавление 2022 года: ещё разtem poramutantur – не будет такого обособления, сегодня можем сказать с уверенностью), можно ли трактовать ее обособление как победу явившегося с того света Мазепы – большой вопрос.
Кому служил Мазепа
Украинский историк националистического направления К.Борщак предупреждает: не верьте Пушкину, когда читаете “Полтаву”; дескать, сам признавался: “водились Пушкины с царями” – так ему ли быть судией в споре Петра с Мазепой! Но ведь тот факт, что Пушкины водились с царями, не помешал автору “Полтавы” в другой своей поэме противопоставить “Медному всаднику” (подлинному герою “Полтавы”) – “бедного Евгения”; и воздержаться от вынесения приговора по их крайне сложному “делу”. Отношение Пушкина к царизму было двойственное, но в “деле” Мазепы он решительно встал на сторону Петра. Вот у Рылеева отношение к царизму было однозначно негативное, отчего в поэме “Войнаровский” он не поколебался сделать своим героем мазепинца. О Войнаровском, собственно, известно немногое: племянник Мазепы, которого тот сделал своим наследником и послал учиться в Европу; в 1716 году был схвачен русскими и отправлен в ссылку в Якутск, где и умер. Рылеев “додумал” Войнаровского, сделав из него условного поборника “вольности”. Заметим, однако, что Рылеев избрал героем мазепинца, но не самого Мазепу. О последнем его Войнаровский говорит так:
Не знаю я, хотел ли он
Спасти от бед народ Украйны
Иль в ней себе воздвигнуть трон, –
Мне гетман не открыл сей тайны.
Эта нотка сомнения не помешала, однако, тому, что Пушкин, высоко ценивший Рылеева как поэта и во многом близкий ему по духу, усмотрел в “Войнаровском” искажение исторической правды.
Познакомившись с биографиями Мазепы более или менее апологетического характера, я нашел, что Пушкин создал в высокой степени достоверный портрет малороссийского гетмана. Вообще-то поэту необязательно скрупулезно следовать фактам истории, но Пушкин в “Полтаве” исторически точен – настолько, насколько позволяла быть точным имевшаяся к тому времени литература (это, конечно, не относится к любовной линии, где элемент фантазии был неизбежен); недаром поэма “фундирована” тридцатью четырьмя авторскими примечаниями и ссылками, что обычно для исторического, а не поэтического сочинения. И когда Пушкин говорит о Мазепе:
Что презирает он свободу,
Что нет отчизны для него.
В этих словах не содержится ничего такого, что может быть квалифицировано как поклеп. Когда современные его апологеты называют Мазепу “борцом за национальную независимость” Украины, то такого рода характеристика, прежде всего прочего, есть анахронизм. В начале XVIII века представления о нации оставались довольно смутными; общество идентифицировало себя через понятия царства, иерархически структурированного принципата и, конечно, веры. Мазепа был борцом за интересы казачьей верхушки – старшины (примерно тысяча семей на начало XVIII века) и за собственный интерес, который заключался в том, чтобы его булава стала знаком не просто гетманского, но королевского достоинства.
Казачья старшина окрепла в результате побед, одержанных Богданом Хмельницким в союзе с русскими войсками. Многие “верхние” казаки завладели поместьями, брошенными польскими шляхтичами, и сами постепенно ополячивались, придумывая себе гербы на польский манер, по мере возможности кумились и роднились с “настоящими” шляхтичами. Что касается лично Мазепы, то он был поляшенним (ополяченным) более других: в молодые годы жил в самой Варшаве, где служил пажом у короля Яна Казимира. Потом за что-то был оттуда изгнан (в его биографии вообще много белых или, точнее, темных пятен) и через несколько лет всплыл в Батурине, тогдашней казачьей столице.
Вот характеристика, которую выдал Мазепе украинский историк номер один Михаил Грушевский (президент Украинской республики в 1917–1918 годах): “Шляхтич (из поляшенних. – Ю. К.) по рождению и воспитанию, в эпоху народных войн Украины против польско-шляхетского режима выраставший в атмосфере интриг королевского двора разлагающейся Польши, довольно случайно очутившийся в козацком войске и едва ли искавший в нем чего-либо, кроме личной карьеры, новый гетман… был очень сомнительным приобретением для гетманщины в ее тогдашнем очень серьезном положении. Человек способный и честолюбивый, но слишком уклончивый и осторожный, слишком учитывающий всякий риск и опасность для своего “я”, бюрократ и дипломат по складу понятий и темпераменту, он мало годился для самостоятельной, ответственной роли правителя”[2].
Пожалуй, это даже чересчур нелестная характеристика. Мазепа, безусловно, был “сильной личностью”; не зря сложилась поговорка: “Вiд Богдана до Iвана не було гетьмана”. Сколь искусным он был властителем, свидетельствует уже тот факт, что он держал гетманскую булаву в продолжение двадцати одного года, больше кого бы то ни было в истории гетманщины. И ему не было чуждо, как теперь говорят, стратегическое мышление. Его целью стало создание на территории Украины независимого королевства – исключительно в интересах старшины (и своих собственных, конечно). Достичь этой цели невозможно было без внешней помощи. Но чьей? Рассчитывать на Польшу не приходилось: для шляхтичей казаки, отнявшие у них маеткi (поместья), были еще худшими недругами, чем московиты; даром что они старались быть “культурно близкими”. К тому же поляки как военная сила сильно сдали, и шансов одолеть войско царя Петра у них не было. Другое дело шведы: их армия была одной из лучших, если не лучшей в Европе, и казалось, что на нее можно твердо положиться. И когда их “ветреный король”, как назвал его Вольтер, вдруг повернул на Украину, Мазепа решил, что жребий пал на его, Мазепину сторону.
Гетман понимал, что союз со шведами народ не поддержит. Современный историк считает, что у него просто не было времени склонить к нему “простых людей”: “Быстрое развитие событий не дало ему возможности ознакомить народ со своими идеями”[3]. Это напоминает нынешнюю аргументацию сторонников вхождения Украины в НАТО: дайте срок, мы сумеем убедить народ, что так будет лучше для него. Не знаю, что получится с НАТО, но в XVIII веке не существовало современной техники промывки мозгов, и трудно представить, что могло бы толкнуть простых людей последовать за гетманом. В массе украинского населения существовало твердое предубеждение против союза с лютеранами. И существовала вера в Белого царя – даже несмотря на бесчинства, которые нередко творили на Украине русские войска, с которыми решительно боролся царь Петр; когда военные действия были перенесены на Украину, он отдал приказ всех насильников и мародеров расстреливать на месте.
Но Мазепа рассудил, что, в конце концов, все решится на поле брани. Исход которой не вызывал у него сомнений: превосходство шведов казалось ему, как и многим другим, неоспоримым. Правда, Шереметев изрядно потрепал их близ деревни Лесной, да и прежде бывали у них кое-какие конфузии, но то ли будет, когда в дело вступит “славный” Карл? Конечно, петровское воинство ожидает постыдное бегство, как это уже случилось под Нарвой.
24 октября 1708 года гетман выстроил свои полки и, сидя верхом на коне, обратился к ним с призывом немедленно уйти к шведам. О том, какова была их реакция, пишет известный украинский историк-эмигрант О. Субтельный: “Казаки ответили молчанием, они были совершенно сбиты с панталыку (спантеличенi). Одно дело было лаять москалей и жаловаться на них и совсем другое – передаться к чужеземцам, к тому же “еретикам”[4]. Даже старшина раскололась, обдумывая, с кем идти. В итоге Мазепа привел к Карлу лишь пять тысяч казаков – вместо обещанных тридцати. Да и то из этих пяти тысяч три тысячи в последующие дни передумали и тiканули обратно.
Правда, Мазепу поддержали запорожцы. Они-то свободу не презирали, напротив, всегда готовы были положить за нее живот свой. Им были равно нелюбы царь Петр и Мазепа, но последнему удалось хитростью завлечь их на свою сторону. Несколько тысяч конных запорожцев явились в его лагерь.
Заметим, что ни запорожцы, ни гетманские казаки реального участия в Полтавском сражении не принимали. По замыслу Карла они должны были преследовать бегущего неприятеля. Но почему-то неприятель им такой возможности не предоставил. Результаты сражения поразили всю Европу: шведы не просто проиграли его, они были разбиты буквально в пух и прах. Потеряв менее пяти тысяч убитыми и ранеными, русские положили девять тысяч шведов и еще три тысячи взяли в плен. А на переправе через Днепр сдались еще четырнадцать тысяч – из шестнадцати вроде бы годных к бою. Сам Карл едва унес ноги с отрядом лишь в две тысячи человек. И с ним Мазепа примерно с таким же количеством гетманских казаков и запорожцев [5].
“Все потеряно, кроме чести”, – сказал французский король после катастрофической для него битвы при Азенкуре. Мазепа, нарушивший данную им присягу, не мог бы сказать и этого.
Дальнейшее известно: Карл и Мазепа укрылись в Бендерах, на турецкой территории. Здесь Мазепа и умер 22 августа 1709 года – как и подобает романтическому герою, “в ночь, когда бушевала страшная гроза”.
Незадолго до смерти он успел совершить свой, вероятно, последний вероломный поступок, согласившись выдать царю Петру “запорожцев и прочих разбойников”. Но вот теперь нам говорят, что в плане русско-украинских отношений Полтавская битва ничего не решила. “На наших глазах, – пишет уже упоминавшийся Борщак, – совершилась окончательная победа Мазепы в украинско-московской борьбе, в которой Полтава была лишь мимолетным эпизодом”[6]. Если имеется в виду факт обретения Украиной независимости, то я не рискнул бы назвать его окончательным, потому что ничего окончательного в истории не бывает (я не стал бы исключать теоретическую возможность возобновления федеративных отношений между тремя славянскими республиками бывшего СССР). Но даже если Украина обособилась бесповоротно, что в высокой степени вероятно (добавление 2022 года: ещё разtem poramutantur – не будет такого обособления, сегодня можем сказать с уверенностью), можно ли трактовать ее обособление как победу явившегося с того света Мазепы – большой вопрос.
