Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература > Душа Лазаря. Начало > Лазарь
Закончив наконец с неизбежной рутинной писаниной, врач-кардиолог Веляев Лазарь Валентинович со вздохом облегчения отложил последнюю на сегодня историю болезни. Настроение было средней степени паршивости. Сквозь пыльное, не мытое пару лет окно в ординаторскую хмуро заглядывало пасмурное серо-синее небо, на улице моросил мелкий противный дождик. Чуждые всякой деликатности резкие порывы ветра грубо и бесцеремонно толкали в спину, подгоняли кутающихся в плащи и куртки и так спешащих посетителей. Они зябко придерживали одной рукой поднятые воротники в тщетной попытке сохранить под одеждой уют и тепло собственного тела, другую руку оттягивали предназначенные поправляющим здоровье родственникам пакеты с минералкой, свежими газетами и нехитрой снедью. Иногда среди них попадались редкие сотрудники, как обычно не слишком торопящиеся на смену коллегам в выходной день. Лазарь бездумно смотрел в окно; по стеклу, цепляясь за невидимые препятствия и чертя извилистые маршруты, медленно сползали грязноватые капли, депрессивная погода вгоняла в тоску и предрекала крах его планам на послеобеденный досуг. В свете последних событий ему просто необходимо было выпить и побыть где-нибудь на природе среди близких по духу единомышленников. Поэтому он собирался встретиться с парой друзей и цивилизованно отдохнуть на недавно организованной городскими властями в Нагатинском затоне площадке для пикников, где можно было, не нарушая административного законодательства, пожарить на переносном мангале куриных крыльев, выпить несколько бутылок пива и не спеша, в охотку, с удовольствием пообщаться, не ограничивая себя в выборе тем и риторических приемов. Но судя по всему, его благим намерениям не суждено было материализоваться в приятное времяпрепровождение. А тем временем субботнее утро в рядовой столичной больнице набирало ход, слышались шаркающие шаги пациентов, направляющихся из своих палат на скудный, не отличающийся разнообразием завтрак по коридору с окрашенными казенной серо-зеленой краской стенами и застеленным дешевым грязно-бежевым линолеумом полом, изрезанным плохо вращающимися колесиками каталок. Было слышно, как кто-то заходится сухим мучительным кашлем, медсестры, время от времени перемежая свою речь не вполне литературными, но всем понятными и придающими диалогу более насыщенный эмоциональный характер словами и выражениями, нехотя, без энтузиазма переругивались между собой, обсуждая какой-то незначительный то ли рабочий, то ли личный вопрос. Дежурство подходило к концу, Лазарь Валентинович был в ординаторской один; он включил электрический, видавший виды, когда-то белый чайник, заглянул в холодильник в поисках какой-нибудь еды и, не обнаружив там ничего съедобного, во всяком случае не угрожающего здоровью, разочарованно захлопнул его. Он насыпал себе прямо из пачки крупнолистовой чай, залил его кипятком и уселся на обитый потертым светлым кожзаменителем жесткий диван. Прихлебывая из чашки со сколотым краем обжигающий вяжущий напиток и отплевывая в не слишком чистую пепельницу не пожелавшие осесть на дно черешки, он с облегчением подумал о том, что Артур Желтынь – коллега, который придет к нему на смену, его хороший приятель, – неплохо осведомлен о состоянии дел в отделении, и передача дежурства не займет много времени. Не нужно будет делать обход и подробно рассказывать про «тяжелых» больных, а можно в комфортной дружеской атмосфере иронии и сарказма поболтать о случившихся на дежурстве, забавных и не очень, событиях. А рассказать-то, собственно, было о чем. Сегодня ночью Лазарь Валентинович увидел, как умер, похоже, абсолютно счастливый человек.
Неделю назад к ним в отделение поступила ничем не примечательная на вид весьма преклонных лет бабулечка. Это рядовое событие прошло мимо его внимания и, скорее всего, если он и увидел бы ее, то, во всяком случае, мельком, на бегу, и не познакомился бы с этой удивительной пожилой женщиной, но жизнь, как говорится, внесла свои коррективы. Заболела одна из дневных докторов, и руководство в лице заведующей отделением, строгой и решительной, крупной, монументального телосложения, женщины, которую, впрочем, нельзя было упрекнуть в каком-то особо несправедливом отношении к подчиненным, не то попросило, не то заставило его подменить временно выбывшую коллегу. И хотя он последние несколько лет работал в режиме «врача-дежуранта», то есть по ночам два раза в неделю, привык к такому графику и чувствовал себя в нем довольно уютно, ему пришлось с прошлого понедельника и по сегодняшнее субботнее утро работать каждый день с половины девятого утра до четырех дня, а в пятницу еще и остаться на ночь.
Итак, в понедельник после пятиминутки он пошел обходить свои четыре шестиместные палаты, что было еще ничего – в бытность свою студентом, на практике, ему доводилось видеть в старых московских клиниках в дореволюционных корпусах огромные сводчатые помещения, в которых размещали до трех-четырех десятков больных, что не способствовало созданию благоприятной санитарно-гигиенической обстановки и неизбежно травмировало обоняние и психику непривычных к подобному реализму будущих лекарей. Однако Лазарю случилось попасть в интернатуру на кафедру внутренних болезней в эту более или менее современную больницу. Здесь пациенты, готовые расстаться, впрочем вполне официально, с не очень большой по теперешним меркам суммой, могли позволить себе лечиться и обследоваться в двух- или даже одноместных боксах.
Прижимая одной рукой к себе кипу медицинских карт, другой рукой доктор Веляев распахнул дверь палаты и прошел сразу на середину комнаты.
– Добрый день, дамы, Веляев Лазарь Валентинович, ваш лечащий врач, – представился по привычке он, – давайте знакомиться. Он принялся по очереди обходить свой пожилой контингент, выслушивая жалобы и причитания, просьбы и требования, добросовестно стараясь вникнуть во все проблемы, разобраться в многочисленных симптомах, измеряя артериальное давление и подсчитывая частоту сердечных сокращений, выслушивая сердце и легкие и вместе с тем поневоле выслушивая истории жизни, полные человеческих трагедий, разочарований, не сбывшихся надежд. Подойдя к последней кровати, он уже было приготовился внимать очередному потоку жалоб, как вдруг, подняв глаза, увидел безмятежно улыбающуюся седенькую старушку с бледным морщинистым лицом, тонкими синими губами и прибранными под цветастую косынку, коротко стриженными волосами. Лазарь покопался в увесистой стопке историй болезни.
– Вы у нас Потапова Антонина Ивановна, верно? – приветливо поинтересовался он.
– Да, доктор, она самая. – Голос, несмотря на серьезную одышку, оказался мягкий, приятный, с небольшим пришепетыванием.
– Давайте разбираться в ваших недугах. – Лазарь откинул одеяло и осмотрел ее ноги, в глаза сразу бросились обширные отеки: ноги больше походили на два сизых бревна, чем на нормальные человеческие конечности. Он повыше приподнял головной конец кровати, чтобы ей стало полегче дышать, в легких явственно слышались влажные хрипы и даже периодически заметное бульканье. Антонина Ивановна поворочалась, устроилась повыше и стала рассказывать, часто прерываясь, чтобы перевести дух и отдышаться, про свои недуги и болячки, а затем и про свою долгую, насыщенную событиями жизнь, про свою дружную многочисленную семью, а он все слушал не перебивая это весьма подробное и обстоятельное повествование, и стало ему удивительно тепло и уютно рядом с ней, и показалось вдруг, что стало в палате как-то светлей и просторней, будто раздвинулись серые больничные стены и на улице выглянуло ласковое солнышко и сделалось вокруг радостней и спокойней. Лазарь спохватился, тряхнул головой, глянул на наручные часы и поразился: прошло почти сорок минут, прямо какое-то наваждение. Он перевел взгляд на свою пациентку – она молчала, дружелюбно поглядывая на него, а в глазах, казалось, вспыхивали лукавые искорки. Изумлял контраст между ее тяжелым состоянием, в котором она, похоже, полностью отдавала себе отчет, и абсолютным отсутствием признаков тревоги и отчаяния. У него промелькнула мысль, что, если бы она продолжала свой, судя по всему, практически бесконечный рассказ, он так бы и сидел, будто завороженный, внимая каждому ее слову. Он огляделся и не поверил своим глазам: три пожилые женщины на соседних кроватях, забыв о своих болезнях, тоже с упоением слушали историю жизни Антонины Ивановны, и по их лицам блуждали умиротворенные улыбки. Даже у той, которая показалась ему особенно желчной и сварливой. Лазарь как-то неловко засуетился, вскочил на ноги, пробормотал дежурные формальные фразы про лечение и обследование, пожелал всем скорее поправляться и со всех ног устремился в коридор. И словно угодил в темный мрачный туннель, по которому, будто в каком-то сером тумане, плыли бледные пятна лиц хмурых, неулыбчивых пациентов и персонала. Что за чертовщина творится? Он крепко, до боли зажмурился, постоял так немного, снова открыл глаза – все вроде как обычно; он заглянул через приоткрытую дверь в палату: ничего особенного, палата как палата, было видно окно, пасмурное небо, накрапывающий дождь; обычное освещение. Он повернулся к коридору – тоже знакомая, набившая уже оскомину картина. В глубокой задумчивости он побрел в ординаторскую. Там царила привычная будничная суматоха, налицо были все признаки бурной продуктивной деятельности. Столы были заняты и завалены бумагами, кто-то сосредоточенно что-то писал в истории болезни, низко склонив голову и разве что не высунув язык от усердия, другие оживленно о чем-то спорили, отчаянно жестикулируя и пытаясь вовлечь в дискуссию всех, кто находился поблизости. Еще кто-то заваривал чай и разворачивал принесенный из дома завернутый в вощеную промасленную бумагу бутерброд, собираясь употребить его по назначению. Лазарь нашел в углу свободный стул, плюхнулся на него и несколько минут просидел так в одной и той же неподвижной позе, отрешившись от происходящего вокруг и лихорадочно пытаясь проанализировать и понять случившееся с ним. Но прийти к каким-то осмысленным логичным выводам ему не удалось, что было совсем не удивительно, ведь все это не укладывалось в его накопленный личный жизненный опыт. А проецировать на реальную ситуацию примеры из некоторого количества прочитанной когда-то, чтобы убить время, подходящей по тематике беллетристики и просмотренного с той же целью десятка мистических, художественно сомнительных кинофильмов было ему совершенно не свойственно. Более того, он категорически отрицал все метафизическое и определенно считал себя человеком научного мировоззрения. Хотя в школе Лазарь не особо увлекался естественными науками, кое-как получал трояки по химии и физике, – когда в выпускном классе остро встал вопрос выбора направления дальнейшего образования и будущей профессии и семейный совет большинством голосов решил определить его в эскулапы, он не сопротивлялся, сам подумывал об этом. Традиционно уважительное отношение к представителям этой благородной специальности, а следовательно, и сравнительно высокий социальный статус казались весьма привлекательными. Подростковое воображение в красках рисовало ему доктора в ослепительно белом накрахмаленном халате, восторженно внимающих каждому его слову пациентов и коллег и судьбоносные озарения при решении каких-то сложных, запутанных диагностических казусов. Очарованный некоей захватившей его идеей юный романтический ум не способен трезво взвесить все за и против своего выбора, оценить сопутствующие бытовые неудобства и материальную составляющую. Впрочем, жребий был брошен, выбран соответствующий институт и из весьма ограниченного семейного бюджета выделена необходимая сумма для оплаты занятий с репетиторами по химии и биологии, посколько уровень его подготовки по этим предметам явно не дотягивал до требуемого на вступительных экзаменах. Химик оказался профессором из Московского государственного университета и блестящим преподавателем, он сумел увлечь Лазаря своим предметом настолько, что тот получил на вступительном высшую оценку, и, хотя успехи в биологии и сочинении оказались гораздо скромнее, в сумме он набрал проходной балл и поступил на очное отделение лечебного факультета. На первом курсе в соответствии с программой преподавали общеобразовательные предметы, в том числе и естественно-научные, и пусть его достижения в учебе не были выдающимися, видимо от недостатка усидчивости, мышление точно стало более критическим и аналитическим.
Отвлекшись на воспоминания о своем не таком уж и далеком прошлом, Лазарь успокоился, к нему вернулась обычная рассудительность: в конце концов, как говорится в простонародье, может же что-то привидеться или послышаться, восприятие окружающего мира субъективно, да и человеческие органы чувств несовершенны. Лазарь про себя захихикал: чего уж там, если регулярно находятся люди, которых похищали инопланетяне, а над некоторыми якобы даже проводили какие-то странные инвазивные эксперименты. На ум пришли и менее забавные примеры, вроде того как тяжело больные люди обращаются за помощью к разным потомственным белым колдуньям и вещуньям, экстрасенсам и прочим шарлатанам, лечат онкологию заговорами и мутными вонючими настойками из ближайшей канавы и как следствие доводят свое здоровье до совершенно плачевного и уже непоправимого состояния. А какие очереди выстраиваются за чудодейственной водой к знаменитым источникам, и никого не беспокоит, что ближайшее производство сливает сюда свои отходы с внушительным набором тяжелых элементов таблицы Менделеева в количествах, превышающих предельно допустимые нормы во много-много раз. Но зато сколько людей впадает в истерику от упоминания о генно-модифицированных продуктах, и никто не задумывается, что исключительно благодаря пресловутой модификации диких злаковых культур в далекие времена для древних людей стал возможен переход от собирательства к земледелию, значительное увеличение объема доступных продуктов питания и закономерный демографический взрыв вследствии этого, иначе говоря, скачкообразный рост численности населения, не говоря уже о том, что само появление человека произошло благодаря фундаментальной способности живых организмов к изменчивости. Казалось бы, прошли тысячи лет, с тех пор как люди, не имея представления о циклических изменениях климата, считали засуху проявлением недовольства своего сверхъестественного покровителя и не находили лучшего решения, кроме как умертвить изощренным способом несколько юношей и девушек самого репродуктивного возраста, дабы задобрить объект своего поклонения, а потом небось недоумевали – и чего это они вымирают. Он глубоко, с чувством вздохнул: да, до победы просвещения над невежеством еще очень-очень далеко. Обретя душевное равновесие, он вновь привычно погрузился в круговорот дел, обошел остальные свои палаты, сходил на врачебную конференцию, посидел на собрании у заведующей и в этот день больше не вспоминал о занятной старушке.
Следующим утром Лазарь вновь пришел на работу, дежурный врач докладывал ситуацию по отделению, и оказалось, что, несмотря на назначенное вчера интенсивное лечение, ночью состояние его пациентки Потаповой значительно ухудшилось. Неожиданно для него это сообщение сильно его взволновало и огорчило. Тут как раз из лаборатории принесли результаты вчерашних анализов, которые подтвердили худшие опасения Лазаря насчет его больной: компенсаторные возможности ее организма были исчерпаны, и вряд ли она проживет больше двух-трех дней. Лазарь тяготился сообщать больным и их родственникам плохие вести, так до конца и не смог к этому привыкнуть за свои без малого десять лет врачебной практики, однако избежать этого было никак нельзя. Так что скрепя сердце он направился в палату и обнаружил там некоторые изменения по сравнению со вчерашним днем: появились отнюдь не свойственные для помещений подобного рода черты, более присущие теплой домашней обжитой обстановке. Обращали на себя внимание привычно ободранные прикроватные тумбочки с отбитыми углами в результате не слишком бережных многократных перестановок. Свидетельства подобного довольно варварского обращения с больничной мебелью можно было, присмотревшись, обнаружить на соответствующей высоте на стенах. Но в то же время сейчас эти неотъемлемые элементы убогого оснащения бюджетного койко-места представали во всей своей потрепанной, бывшей в долгом и интенсивном употреблении красе. Они были идеально чистые, без привычных коричневых кружков от чашек с жидковатым чаем, за которым больные совершали регулярные набеги в столовую к огромному блестящему алюминиевому чайнику. Сейчас на них красовались нарядные, с замысловатым лубочным узором салфетки. «Вот уж не удивлюсь, если домотканые», – пришла в голову Лазаря мысль. На натянутых поверх окон струнах висели неброские с нейтральным цветочным рисунком занавески, своей свежестью и новизной отрицавшие какую-либо связь с закромами сестры-хозяйки. Стол у окна был застелен белоснежной скатертью, на которой очень уместно смотрелся электрический чайник, хохломской расцветки чайный сервиз, стеклянная вазочка с вареньем и керамическая миска с румяной сдобной выпечкой. И снова на него нахлынуло вчерашнее удивительное чувство, стены будто раздвинулись, вокруг стало светлее, окружающий мир раскрасился чудесными теплыми и яркими тонами. Он ощутил себя легко и свободно, снисходительно уверенно парящим над ничтожным и незначительным миром, как будто он всемогущий, ему все доступно и нет непреодолимых преград и недостижимых целей. Но, несмотря на захватившую, затопившую его сознание упоительную эйфорию, Лазарь все же не до конца утратил связь с реальностью, хоть ему и потребовалось произвести над собой некоторое усилие, чтобы вернуться к невеселой действительности. Антонина Ивановна лежала на застеленной наглаженным домашним бельем постели; ночная смена приспособила к ее кровати специальную металлическую штангу с несколькими крючками, и теперь на одном из них над изголовьем в металлической корзинке висела банка с раствором, а к локтевому сгибу тянулась капельная система. Она тяжело, шумно и с видимым усилием дышала, из стены, из центральной больничной магистрали через шумно булькающую банку с водой к носу была подведена прозрачная пластиковая трубочка с мягким резиновым наконечником, по которой, было слышно, с шипением подавался увлажненный кислород. И все равно было заметно, что по сравнению со вчерашним днем она выглядит хуже, цианоз явно стал выражен сильнее, поверх одеяла лежали руки с синими пальцами, такого же цвета были кончики ушей и носа. Возле постели взволнованно и озабоченно хлопотала молодая женщина лет примерно тридцати, с крупными, но приятными чертами лица, определенно указывающими на родство с Антониной Ивановной, а на стуле рядом сидела девчушка лет пяти-шести, одной рукой ухватив свою, видимо, прабабушку за руку, а другой крепко держа куклу, стреляя в его сторону большими круглыми синими глазенками и опасливо, с недоверием поглядывая на висящий на его шее поверх халата фонендоскоп. Больничные правила однозначно запрещали посещения пациентов маленькими детьми, но в случае с Потаповой Антониной Ивановной обычно не знающая жалости и снисхождения административная каста как-то размякала, добрела, начинала демонстрировать бреши в своей, как все обращающиеся к ней люди имеют возможность убедиться, несокрушимой, за редкими исключениями, бюрократической обороне. Но самое поразительное, что это никак не было связано с какими-то корыстными мотивами, нет, – таково было сверхъестественное, не поддающееся рациональному объяснению влияние его ставшей уже за несколько дней знаменитой на всю больницу пациентки на всех вокруг. Лазарь сам стал свидетелем того, как внучка Антонины Ивановны с дочкой подошли к неприступной и суровой заведующей, очень мило перекинулись с ней парой слов, та расплылась в улыбке, ласково потрепала девчушку по кудрявой головке и сама проводила их до дверей палаты.
Лазарь Валентинович подошел к постели, поздоровался, ободряюще улыбнулся смущенной больничной обстановкой юной посетительнице и взял руку Антонины Ивановны за запястье, нащупывая пульс; не сразу ему удалось почувствовать биение лучевой артерии, пульс был частый, очень слабого наполнения, с явными нарушениями ритма.
– Это вот, доктор, внучка моя, Лена, с дочкой своей, умницей, правнучкой моей ненаглядной, – медленно, с продолжительными паузами, между сериями хриплых коротких торопливых вдохов просипела больная; слова давались ей с большим трудом и отнимали немногие оставшиеся силы. – Ну как мои дела?
Вопрос не застал его врасплох; наверное, с полсотни раз уже приходилось ему лукавить с умирающими пациентами, это выходило у него профессионально убедительно, да и несложно было внушить людям иллюзорную надежду. Такова человеческая психика: инстинкт самосохранения диктует мозгу до самого конца бороться, цепляться за жизнь, отвергает неминуемое приближение смерти, не верит, что его существование в этом мире подошло к концу. Но на этот раз все было как-то иначе, не успел он начать свою призванную успокоить и приободрить речь, как больная движением руки остановила его на полуслове.
– Не надо, доктор, не утруждайте себя, я знаю, что мне совсем недолго осталось, я получила от жизни все что хотела и теперь ухожу без горечи и сожалений, у меня чудесная большая семья, внуки, правнуки, и мне нечего больше желать, кроме покоя.
Израсходовав на эту не совсем обычную тираду немногие оставшиеся силы, Антонина Ивановна потеряла сознание. Сверившись с показаниями небольшого монитора, Лазарь убедился, что больная, пока во всяком случае, в стабильном состоянии.
– Доктор, можно с вами поговорить? – Лена жестом увлекла его в коридор. Они встали у стены, мимо проходили какие-то люди, пациенты, персонал, посетители, и каждый, почти без исключения, подходил к ним с Леной, здоровался, с неподдельным участием интересовался самочувствием Антонины Ивановны, деликатно заглядывал через полуоткрытую дверь в палату. Лазарь с изумлением посмотрел на внучку пациентки:
– Откуда все эти люди вас знают, вы с ними со всеми знакомы?
– Нет, Лазарь Валентинович, ну что вы, – она грустно улыбнулась; было видно, что она изо всех сил старается держаться молодцом, однако глаза ее были влажными, она еле сдерживалась чтобы не разрыдаться. – Просто с бабушкой всегда так, всех людей, которые даже вскользь попадаются ей на жизненном пути, начинает неумолимо притягивать к ней как магнитом, это совершенно необъяснимо, но стоит человеку обменяться с нею парой слов или услышать о ней от кого-то, и вот он уже ищет любой повод, чтобы как-то с ней пообщаться, а то и просто побыть неподалеку.
Они помолчали. Лазарь впал в глубокую задумчивость, причем задумчивостью это состояние можно было назвать весьма условно; если бы его кто-нибудь спросил сейчас, о чем он думает, он врядли смог бы ответить что-то вразумительное, в голове царили смятение и сумбур, а Лена поглядывала на него так, словно хотела что-то спросить и не решалась, в глазах ее стояли слезы. Наконец она не выдержала:
– Доктор, неужели совсем ничего нельзя сделать, ну хоть что-нибудь? – сквозь отчаянье и обреченность слышалась робкая надежда, еле-еле проступающая через уже почти готовность примириться с неизбежным.
Лазарь помедлил с ответом: ничего обнадеживающего, не покривив душой, сказать он не мог.
– Буду, Лена, с вами откровенен, сердце Антонины Ивановны критически изношено, у нее декомпенсация тяжелого хронического заболевания, и это не является показанием для перевода в реанимацию. Остается, конечно, какая-то возможность в индивидуальном порядке договориться с руководством и подключить вашу бабушку к системе жизнеобеспечения, но, честно говоря, не надо быть врачом, чтобы понимать – это навряд ли даст больше нескольких дополнительных дней, причем полноценной жизнью это можно назвать весьма условно, увы.
Пока Лазарь произносил свой приговор, он избегал встречаться с ней глазами, но, договорив, посмотрел на нее: слезы в ее глазах наконец нашли себе выход и обильно заструились по щекам, Лена несколько раз промокнула лицо платком.
– Я понимаю, доктор, нет, бабушка категорически не хотела никаких радикальных вмешательств, думаю, нашей семье теперь остается только по возможности достойно провести с ней последние часы. – Она повернулась и пошла обратно в палату.
Это был вторник, в среду и четверг пациентка Потапова уже не приходила в сознание, находилась в коме, состояние ее оценивалось как стабильно крайне тяжелое. Смерть вроде бы пришла за ней, но вдруг задержалась на пороге, как будто нерешительно переступая невидимыми под черным саваном костлявыми ногами, не смея приблизиться к своей избраннице. Неминуемая развязка наступила в пятницу вечером, утренний консилиум с участием заместителя главного врача и нескольких кафедральных светил был единодушен в своем авторитетном и непререкаемом мнении: в течение суток больная Потапова скончается. Где-то с обеда начали съезжаться многочисленные, заблаговременно оповещенные с помощью современных средств коммуникации родственники, и ближе к полуночи те близкие, которые, во всяком случае, находились на тот момент в городе, собрались вокруг Антонины Ивановны, печальные и немногословные, объединенные общим горем; их набралось десятка полтора. Мужчины, некоторые с явной военной выправкой, в других легко угадывались гуманитарии, и женщины, скорбные и заплаканные. Мужчины, более сдержанные, сосредоточились на нескольких неудобных жестких дерматиновых скамейках возле входа в палату. Периодически, чтобы размять ноги, они по двое медленно прохаживались по коридору или выходили курить на лестницу, женщины же старались не отходить от постели умирающей и теснились непосредственно в палате.
Лазарь весь день провел в обычных рутинных заботах и хлопотах, осматривал больных, договаривался насчет исследований, отвечал на звонки знакомых с просьбами о консультации или госпитализации захворавших родственников, заполнял разную документацию. В этой беготне и суматохе стремительно пролетел день; часам к шести вечера из персонала в отделении остался лишь он да дежурная смена медсестер, заведующая ушла еще в середине дня, использовав свое привилегерованное положение, немного продлив себе таким образом выходные дни, а последними расходились те из его коллег, которых задержали своевременно недооформленные истории болезни либо какие-то личные вопросы. Затем по скорой практически сразу один за другим поступили два пациента, и он еще два-три часа вынужден был интенсивно трудиться, занимаясь вновь прибывшими. Наконец около десяти вечера Лазарь смог перевести дух. Устроившись с максимально доступным комфортом в ординаторской, выключив светильники на потолке и оставив гореть только настольную лампу, он забрался с ногами на кушетку, держа двумя руками большую кружку с горячим чаем и прикрыл саднящие веки. В полумраке глазам было немного легче после явно избыточной нагрузки непростой, как, впрочем, почти всегда, рабочей смены. Мысли вяло и беспорядочно сменяли одна другую в его голове, взбудораженный утомленный мозг требовал законного заслуженного отдыха. Однако пока это была для него необходимая, но всего лишь временная передышка, дежурство еще не закончилось, и до утра было еще далеко. Время от времени в течение дня он наведывался в палату к Антонине Ивановне, окруженной своим дружным многочисленным семейством, чтобы проверить ее состояние. Вполне предсказуемо ничего неожиданного здесь не происходило: с каждым часом ей объективно становилось все хуже и хуже, вот-вот должна была начаться агония. Лазарь уже не удивлялся тому, что в присутствии этой необыкновенной пациентки его мировосприятие чудесным образом меняется, и похоже было, что все без исключения люди рядом с ней начинали чувстовать то же самое или, по крайней мере, нечто подобное – отсутствие какой-либо тревоги или беспокойства, покой и безмятежность. Безусловно, поэтому всех так влекло к ней: все подсознательно жаждут чуда и стремятся хоть чуточку быть причастны к нему. Ее детям, их женам и мужьям, внукам и правнукам ощущение радости и уюта от общения с ней казалось, видимо, настолько привычным и естественным, что они не усматривали в этом ничего экстраординарного и уникального, сейчас они просто, ободряя и поддерживая друг друга, скорбели в ожидании утраты очень близкого и родного человека.
В дверь ординаторской постучали, Лазарь вздрогнул от неожиданности; похоже было, что, сам того не заметив, он задремал полулежа на кушетке, предварительно, впрочем, поставив недопитую кружку с чаем на журнальный столик, о чем свидетельствовал своей немного поблекшей, но не испачканной белизной халат. Машинально он взглянул на часы: прошло без малого сорок минут, как он смог наконец уединиться в ординаторской, чтобы немного передохнуть.
– Да-да, – громко сказал Лазарь, приглашая стучавшего зайти. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул озабоченного вида мужчина, как уже знал Лазарь, один из сыновей Антонины Ивановны.
– Простите за беспокойство, доктор, вы не зайдете к нам в палату, похоже, уже скоро…
– Конечно, через пять минут буду, – ответил Лазарь. Ну вот, кажется, и все, Потапова Антонина Ивановна вот-вот отправится в мир иной, и завтра его жизнь снова войдет в привычную колею. Кончится эта безумная рабочая неделя, впереди почти месяц заслуженного, выстраданного отпуска. Уж он постарается как следует использовать эту предоставленную ему возможность, чтобы разобраться в своей слегка запутавшейся жизни, вернуть себе бодрое самочувствие и доброе расположение духа, а то последние события внесли полный разброд в его устоявшееся монотонное существование. Чудеса тоже хороши в меру, и без них вполне можно получать удовольствие от размеренной, упорядоченной и четко организованной жизни. Лазарь покряхтел, вздохнул, поднялся с жесткого топчана и отправился в палату. Он вышел из ординаторской, повернул в нужную сторону, и… снова странные и непонятные вещи стали происходить с ним. «Да что такое со мной! Тут хочешь не хочешь начнут закрадываться сомнения в собственном рассудке!» По мере того как он приближался к палате, острая, царапающая, тянущая тоска засвербила у него на душе. Это было предчувствие скорой потери чего-то важного, уверенность, почти знание того, что от него еще немного и ускользнет нечто хорошее, доброе, замечательное, что было совсем рядом, к чему можно было прикоснуться, приобщиться, но теперь оно неотвратимо уходит, оставляет, покидает его, чтобы никогда больше не вернуться. А ноги сами все быстрее несли его к Антонине Ивановне. «Ну это-то хоть логично», – мрачно, торопливо, лихорадочно думал он. Если ему по каким-то иррациональным причинам было радостно и легко рядом с ней живой, то есть у него с ней установилась некая метафизическая ментальная эмоциональная связь, то с ее смертью он, разумеется, будет испытывать угнетающие и тягостные чувства, но почему, черт побери, на него так влияет личность чужого постороннего человека…
Еще не пройдя по полутемному, подсвеченному дежурными светильниками коридору и половины пути, он столкнулся с очередным, он уже перестал считать, проявлением не поддающегося никакому разумному объяснению воздействия на окружающих его пациентки. В коридоре царило настоящее столпотворение, десятки человек стояли по стенам плотно друг к другу, вполголоса и шепотом переговариваясь. Судя по всему, здесь были все способные самостоятельно ходить больные обоего пола, причем явно не только из этого отделения, и медсестры с соседних этажей. Это походило на настоящее паломничество к какому-то сакральному символу. Впрочем, от усталости и многократного повторения всех этих чудес способность Лазаря удивляться сильно притупилась, он остановился у входа в палату и вполголоса, но отчетливо и твердо обратился ко всем, выразительно неодобрительно при этом посмотрев на свою дежурную смену: – Убедительно прошу всех разойтись по своим палатам и отделениям, больничный режим еще никто не отменял. – И поскольку после своих слов он не повернулся к людям спиной, а, пристально оглядывая всех, продолжал стоять, сохраняя уверенную позу и демонстрируя всем своим видом решимость восстановить пошатнувшийся порядок, постепенно все нарушители больничного режима, бросая на него укоризненные и даже, как показалось ему, обвиняющие взгляды, медленно потянулись в сторону лифтового холла и выхода на лестницу, а кто-то в сторону своих палат. Одна из дежурных медсестер подошла к нему:
– Извините, Лазарь Валентинович, мы просили их разойтись, но они нас не слушали, вы же понимаете…
Он понимал.
В палате тоже было не протолкнуться, но он не стал ничего предпринимать по этому поводу: бывают случаи, когда правилами можно пренебречь, и, на его взгляд, здесь был именно такой. Лазарь застал практически финал этой принявшей уже поистине общебольничные масштабы трагедии. Черты лица больной заострились, кожа была бледно-восковой, единичные поверхностные вдохи почти не поднимали ее грудь, монитор показывал около двадцати сердечных сокращений в минуту. Некоторое время прошло в полной тишине, наконец агональные вдохи прекратились, сердце остановилось, монитор громко запищал, подавая сигнал тревоги; Лазарь подошел и выключил его, попробовал нашупать пульс на сонной артерии, проверил реакцию зрачков – все было кончено. Не было заметно ни каких-то мучений, ни страданий, физически, казалось, все произошло абсолютно безболезненно, а психологически она была готова покинуть этот мир, и для нее смерть стала настоящим облегчением. Прожив замечательную счастливую жизнь, ни о чем не жалея, оставив о себе только добрую память, окруженная любовью и заботой близких и родных людей, она умерла. Совершенно не цепляясь за этот бренный мир, наполненный человеческими страстями и низменным бытом, душа ее покинула телесное пристанище беззаботно и легко – словно почти невесомое перышко, ласково подхваченное едва уловимым дуновением ветерка в солнечный безоблачный день, кружась и играя поднимается и теряется в разлитой синеве и неге бескрайнего и бездонного неба. И в этот миг он почувствовал ее смерть, как свою утрату, будто он навсегда лишился чего-то очень важного и жизненно необходимого. Оглушенный и опустошенный, обессиленный, не сказав ни слова, не глядя по сторонам, он медленно побрел обратно в ординаторскую. Там Лазарь какое-то время неподвижно сидел с отсутствующим видом, иногда он вставал, подходил к окну и бездумно смотрел на ночную улицу, на блестящий в ярком свете фонарей мокрый асфальт, на возвращающегося, пошатывась и спотыкаясь, домой в подпитии запоздалого прохожего, на припозднившуюся юную парочку, изо всех сил прижавшуюся друг к другу под холодным уличным светильником. Всепоглощающее первое чувство не позволяло им расцепить объятия и расстаться всего лишь до завтрашнего дня. Затем он не раздеваясь лег на твердую кушетку, накрылся пустым пододеяльником и на пару часов забылся тревожным беспокойным сном, наполненным калейдоскопом ярких жутковатых видений, не задерживающихся в памяти, но оставляющих после себя паршивый осадок и тяжелую голову.
Лазарь
Закончив наконец с неизбежной рутинной писаниной, врач-кардиолог Веляев Лазарь Валентинович со вздохом облегчения отложил последнюю на сегодня историю болезни. Настроение было средней степени паршивости. Сквозь пыльное, не мытое пару лет окно в ординаторскую хмуро заглядывало пасмурное серо-синее небо, на улице моросил мелкий противный дождик. Чуждые всякой деликатности резкие порывы ветра грубо и бесцеремонно толкали в спину, подгоняли кутающихся в плащи и куртки и так спешащих посетителей. Они зябко придерживали одной рукой поднятые воротники в тщетной попытке сохранить под одеждой уют и тепло собственного тела, другую руку оттягивали предназначенные поправляющим здоровье родственникам пакеты с минералкой, свежими газетами и нехитрой снедью. Иногда среди них попадались редкие сотрудники, как обычно не слишком торопящиеся на смену коллегам в выходной день. Лазарь бездумно смотрел в окно; по стеклу, цепляясь за невидимые препятствия и чертя извилистые маршруты, медленно сползали грязноватые капли, депрессивная погода вгоняла в тоску и предрекала крах его планам на послеобеденный досуг. В свете последних событий ему просто необходимо было выпить и побыть где-нибудь на природе среди близких по духу единомышленников. Поэтому он собирался встретиться с парой друзей и цивилизованно отдохнуть на недавно организованной городскими властями в Нагатинском затоне площадке для пикников, где можно было, не нарушая административного законодательства, пожарить на переносном мангале куриных крыльев, выпить несколько бутылок пива и не спеша, в охотку, с удовольствием пообщаться, не ограничивая себя в выборе тем и риторических приемов. Но судя по всему, его благим намерениям не суждено было материализоваться в приятное времяпрепровождение. А тем временем субботнее утро в рядовой столичной больнице набирало ход, слышались шаркающие шаги пациентов, направляющихся из своих палат на скудный, не отличающийся разнообразием завтрак по коридору с окрашенными казенной серо-зеленой краской стенами и застеленным дешевым грязно-бежевым линолеумом полом, изрезанным плохо вращающимися колесиками каталок. Было слышно, как кто-то заходится сухим мучительным кашлем, медсестры, время от времени перемежая свою речь не вполне литературными, но всем понятными и придающими диалогу более насыщенный эмоциональный характер словами и выражениями, нехотя, без энтузиазма переругивались между собой, обсуждая какой-то незначительный то ли рабочий, то ли личный вопрос. Дежурство подходило к концу, Лазарь Валентинович был в ординаторской один; он включил электрический, видавший виды, когда-то белый чайник, заглянул в холодильник в поисках какой-нибудь еды и, не обнаружив там ничего съедобного, во всяком случае не угрожающего здоровью, разочарованно захлопнул его. Он насыпал себе прямо из пачки крупнолистовой чай, залил его кипятком и уселся на обитый потертым светлым кожзаменителем жесткий диван. Прихлебывая из чашки со сколотым краем обжигающий вяжущий напиток и отплевывая в не слишком чистую пепельницу не пожелавшие осесть на дно черешки, он с облегчением подумал о том, что Артур Желтынь – коллега, который придет к нему на смену, его хороший приятель, – неплохо осведомлен о состоянии дел в отделении, и передача дежурства не займет много времени. Не нужно будет делать обход и подробно рассказывать про «тяжелых» больных, а можно в комфортной дружеской атмосфере иронии и сарказма поболтать о случившихся на дежурстве, забавных и не очень, событиях. А рассказать-то, собственно, было о чем. Сегодня ночью Лазарь Валентинович увидел, как умер, похоже, абсолютно счастливый человек.
Неделю назад к ним в отделение поступила ничем не примечательная на вид весьма преклонных лет бабулечка. Это рядовое событие прошло мимо его внимания и, скорее всего, если он и увидел бы ее, то, во всяком случае, мельком, на бегу, и не познакомился бы с этой удивительной пожилой женщиной, но жизнь, как говорится, внесла свои коррективы. Заболела одна из дневных докторов, и руководство в лице заведующей отделением, строгой и решительной, крупной, монументального телосложения, женщины, которую, впрочем, нельзя было упрекнуть в каком-то особо несправедливом отношении к подчиненным, не то попросило, не то заставило его подменить временно выбывшую коллегу. И хотя он последние несколько лет работал в режиме «врача-дежуранта», то есть по ночам два раза в неделю, привык к такому графику и чувствовал себя в нем довольно уютно, ему пришлось с прошлого понедельника и по сегодняшнее субботнее утро работать каждый день с половины девятого утра до четырех дня, а в пятницу еще и остаться на ночь.
Итак, в понедельник после пятиминутки он пошел обходить свои четыре шестиместные палаты, что было еще ничего – в бытность свою студентом, на практике, ему доводилось видеть в старых московских клиниках в дореволюционных корпусах огромные сводчатые помещения, в которых размещали до трех-четырех десятков больных, что не способствовало созданию благоприятной санитарно-гигиенической обстановки и неизбежно травмировало обоняние и психику непривычных к подобному реализму будущих лекарей. Однако Лазарю случилось попасть в интернатуру на кафедру внутренних болезней в эту более или менее современную больницу. Здесь пациенты, готовые расстаться, впрочем вполне официально, с не очень большой по теперешним меркам суммой, могли позволить себе лечиться и обследоваться в двух- или даже одноместных боксах.
Прижимая одной рукой к себе кипу медицинских карт, другой рукой доктор Веляев распахнул дверь палаты и прошел сразу на середину комнаты.
– Добрый день, дамы, Веляев Лазарь Валентинович, ваш лечащий врач, – представился по привычке он, – давайте знакомиться. Он принялся по очереди обходить свой пожилой контингент, выслушивая жалобы и причитания, просьбы и требования, добросовестно стараясь вникнуть во все проблемы, разобраться в многочисленных симптомах, измеряя артериальное давление и подсчитывая частоту сердечных сокращений, выслушивая сердце и легкие и вместе с тем поневоле выслушивая истории жизни, полные человеческих трагедий, разочарований, не сбывшихся надежд. Подойдя к последней кровати, он уже было приготовился внимать очередному потоку жалоб, как вдруг, подняв глаза, увидел безмятежно улыбающуюся седенькую старушку с бледным морщинистым лицом, тонкими синими губами и прибранными под цветастую косынку, коротко стриженными волосами. Лазарь покопался в увесистой стопке историй болезни.
– Вы у нас Потапова Антонина Ивановна, верно? – приветливо поинтересовался он.
– Да, доктор, она самая. – Голос, несмотря на серьезную одышку, оказался мягкий, приятный, с небольшим пришепетыванием.
– Давайте разбираться в ваших недугах. – Лазарь откинул одеяло и осмотрел ее ноги, в глаза сразу бросились обширные отеки: ноги больше походили на два сизых бревна, чем на нормальные человеческие конечности. Он повыше приподнял головной конец кровати, чтобы ей стало полегче дышать, в легких явственно слышались влажные хрипы и даже периодически заметное бульканье. Антонина Ивановна поворочалась, устроилась повыше и стала рассказывать, часто прерываясь, чтобы перевести дух и отдышаться, про свои недуги и болячки, а затем и про свою долгую, насыщенную событиями жизнь, про свою дружную многочисленную семью, а он все слушал не перебивая это весьма подробное и обстоятельное повествование, и стало ему удивительно тепло и уютно рядом с ней, и показалось вдруг, что стало в палате как-то светлей и просторней, будто раздвинулись серые больничные стены и на улице выглянуло ласковое солнышко и сделалось вокруг радостней и спокойней. Лазарь спохватился, тряхнул головой, глянул на наручные часы и поразился: прошло почти сорок минут, прямо какое-то наваждение. Он перевел взгляд на свою пациентку – она молчала, дружелюбно поглядывая на него, а в глазах, казалось, вспыхивали лукавые искорки. Изумлял контраст между ее тяжелым состоянием, в котором она, похоже, полностью отдавала себе отчет, и абсолютным отсутствием признаков тревоги и отчаяния. У него промелькнула мысль, что, если бы она продолжала свой, судя по всему, практически бесконечный рассказ, он так бы и сидел, будто завороженный, внимая каждому ее слову. Он огляделся и не поверил своим глазам: три пожилые женщины на соседних кроватях, забыв о своих болезнях, тоже с упоением слушали историю жизни Антонины Ивановны, и по их лицам блуждали умиротворенные улыбки. Даже у той, которая показалась ему особенно желчной и сварливой. Лазарь как-то неловко засуетился, вскочил на ноги, пробормотал дежурные формальные фразы про лечение и обследование, пожелал всем скорее поправляться и со всех ног устремился в коридор. И словно угодил в темный мрачный туннель, по которому, будто в каком-то сером тумане, плыли бледные пятна лиц хмурых, неулыбчивых пациентов и персонала. Что за чертовщина творится? Он крепко, до боли зажмурился, постоял так немного, снова открыл глаза – все вроде как обычно; он заглянул через приоткрытую дверь в палату: ничего особенного, палата как палата, было видно окно, пасмурное небо, накрапывающий дождь; обычное освещение. Он повернулся к коридору – тоже знакомая, набившая уже оскомину картина. В глубокой задумчивости он побрел в ординаторскую. Там царила привычная будничная суматоха, налицо были все признаки бурной продуктивной деятельности. Столы были заняты и завалены бумагами, кто-то сосредоточенно что-то писал в истории болезни, низко склонив голову и разве что не высунув язык от усердия, другие оживленно о чем-то спорили, отчаянно жестикулируя и пытаясь вовлечь в дискуссию всех, кто находился поблизости. Еще кто-то заваривал чай и разворачивал принесенный из дома завернутый в вощеную промасленную бумагу бутерброд, собираясь употребить его по назначению. Лазарь нашел в углу свободный стул, плюхнулся на него и несколько минут просидел так в одной и той же неподвижной позе, отрешившись от происходящего вокруг и лихорадочно пытаясь проанализировать и понять случившееся с ним. Но прийти к каким-то осмысленным логичным выводам ему не удалось, что было совсем не удивительно, ведь все это не укладывалось в его накопленный личный жизненный опыт. А проецировать на реальную ситуацию примеры из некоторого количества прочитанной когда-то, чтобы убить время, подходящей по тематике беллетристики и просмотренного с той же целью десятка мистических, художественно сомнительных кинофильмов было ему совершенно не свойственно. Более того, он категорически отрицал все метафизическое и определенно считал себя человеком научного мировоззрения. Хотя в школе Лазарь не особо увлекался естественными науками, кое-как получал трояки по химии и физике, – когда в выпускном классе остро встал вопрос выбора направления дальнейшего образования и будущей профессии и семейный совет большинством голосов решил определить его в эскулапы, он не сопротивлялся, сам подумывал об этом. Традиционно уважительное отношение к представителям этой благородной специальности, а следовательно, и сравнительно высокий социальный статус казались весьма привлекательными. Подростковое воображение в красках рисовало ему доктора в ослепительно белом накрахмаленном халате, восторженно внимающих каждому его слову пациентов и коллег и судьбоносные озарения при решении каких-то сложных, запутанных диагностических казусов. Очарованный некоей захватившей его идеей юный романтический ум не способен трезво взвесить все за и против своего выбора, оценить сопутствующие бытовые неудобства и материальную составляющую. Впрочем, жребий был брошен, выбран соответствующий институт и из весьма ограниченного семейного бюджета выделена необходимая сумма для оплаты занятий с репетиторами по химии и биологии, посколько уровень его подготовки по этим предметам явно не дотягивал до требуемого на вступительных экзаменах. Химик оказался профессором из Московского государственного университета и блестящим преподавателем, он сумел увлечь Лазаря своим предметом настолько, что тот получил на вступительном высшую оценку, и, хотя успехи в биологии и сочинении оказались гораздо скромнее, в сумме он набрал проходной балл и поступил на очное отделение лечебного факультета. На первом курсе в соответствии с программой преподавали общеобразовательные предметы, в том числе и естественно-научные, и пусть его достижения в учебе не были выдающимися, видимо от недостатка усидчивости, мышление точно стало более критическим и аналитическим.
Отвлекшись на воспоминания о своем не таком уж и далеком прошлом, Лазарь успокоился, к нему вернулась обычная рассудительность: в конце концов, как говорится в простонародье, может же что-то привидеться или послышаться, восприятие окружающего мира субъективно, да и человеческие органы чувств несовершенны. Лазарь про себя захихикал: чего уж там, если регулярно находятся люди, которых похищали инопланетяне, а над некоторыми якобы даже проводили какие-то странные инвазивные эксперименты. На ум пришли и менее забавные примеры, вроде того как тяжело больные люди обращаются за помощью к разным потомственным белым колдуньям и вещуньям, экстрасенсам и прочим шарлатанам, лечат онкологию заговорами и мутными вонючими настойками из ближайшей канавы и как следствие доводят свое здоровье до совершенно плачевного и уже непоправимого состояния. А какие очереди выстраиваются за чудодейственной водой к знаменитым источникам, и никого не беспокоит, что ближайшее производство сливает сюда свои отходы с внушительным набором тяжелых элементов таблицы Менделеева в количествах, превышающих предельно допустимые нормы во много-много раз. Но зато сколько людей впадает в истерику от упоминания о генно-модифицированных продуктах, и никто не задумывается, что исключительно благодаря пресловутой модификации диких злаковых культур в далекие времена для древних людей стал возможен переход от собирательства к земледелию, значительное увеличение объема доступных продуктов питания и закономерный демографический взрыв вследствии этого, иначе говоря, скачкообразный рост численности населения, не говоря уже о том, что само появление человека произошло благодаря фундаментальной способности живых организмов к изменчивости. Казалось бы, прошли тысячи лет, с тех пор как люди, не имея представления о циклических изменениях климата, считали засуху проявлением недовольства своего сверхъестественного покровителя и не находили лучшего решения, кроме как умертвить изощренным способом несколько юношей и девушек самого репродуктивного возраста, дабы задобрить объект своего поклонения, а потом небось недоумевали – и чего это они вымирают. Он глубоко, с чувством вздохнул: да, до победы просвещения над невежеством еще очень-очень далеко. Обретя душевное равновесие, он вновь привычно погрузился в круговорот дел, обошел остальные свои палаты, сходил на врачебную конференцию, посидел на собрании у заведующей и в этот день больше не вспоминал о занятной старушке.
Следующим утром Лазарь вновь пришел на работу, дежурный врач докладывал ситуацию по отделению, и оказалось, что, несмотря на назначенное вчера интенсивное лечение, ночью состояние его пациентки Потаповой значительно ухудшилось. Неожиданно для него это сообщение сильно его взволновало и огорчило. Тут как раз из лаборатории принесли результаты вчерашних анализов, которые подтвердили худшие опасения Лазаря насчет его больной: компенсаторные возможности ее организма были исчерпаны, и вряд ли она проживет больше двух-трех дней. Лазарь тяготился сообщать больным и их родственникам плохие вести, так до конца и не смог к этому привыкнуть за свои без малого десять лет врачебной практики, однако избежать этого было никак нельзя. Так что скрепя сердце он направился в палату и обнаружил там некоторые изменения по сравнению со вчерашним днем: появились отнюдь не свойственные для помещений подобного рода черты, более присущие теплой домашней обжитой обстановке. Обращали на себя внимание привычно ободранные прикроватные тумбочки с отбитыми углами в результате не слишком бережных многократных перестановок. Свидетельства подобного довольно варварского обращения с больничной мебелью можно было, присмотревшись, обнаружить на соответствующей высоте на стенах. Но в то же время сейчас эти неотъемлемые элементы убогого оснащения бюджетного койко-места представали во всей своей потрепанной, бывшей в долгом и интенсивном употреблении красе. Они были идеально чистые, без привычных коричневых кружков от чашек с жидковатым чаем, за которым больные совершали регулярные набеги в столовую к огромному блестящему алюминиевому чайнику. Сейчас на них красовались нарядные, с замысловатым лубочным узором салфетки. «Вот уж не удивлюсь, если домотканые», – пришла в голову Лазаря мысль. На натянутых поверх окон струнах висели неброские с нейтральным цветочным рисунком занавески, своей свежестью и новизной отрицавшие какую-либо связь с закромами сестры-хозяйки. Стол у окна был застелен белоснежной скатертью, на которой очень уместно смотрелся электрический чайник, хохломской расцветки чайный сервиз, стеклянная вазочка с вареньем и керамическая миска с румяной сдобной выпечкой. И снова на него нахлынуло вчерашнее удивительное чувство, стены будто раздвинулись, вокруг стало светлее, окружающий мир раскрасился чудесными теплыми и яркими тонами. Он ощутил себя легко и свободно, снисходительно уверенно парящим над ничтожным и незначительным миром, как будто он всемогущий, ему все доступно и нет непреодолимых преград и недостижимых целей. Но, несмотря на захватившую, затопившую его сознание упоительную эйфорию, Лазарь все же не до конца утратил связь с реальностью, хоть ему и потребовалось произвести над собой некоторое усилие, чтобы вернуться к невеселой действительности. Антонина Ивановна лежала на застеленной наглаженным домашним бельем постели; ночная смена приспособила к ее кровати специальную металлическую штангу с несколькими крючками, и теперь на одном из них над изголовьем в металлической корзинке висела банка с раствором, а к локтевому сгибу тянулась капельная система. Она тяжело, шумно и с видимым усилием дышала, из стены, из центральной больничной магистрали через шумно булькающую банку с водой к носу была подведена прозрачная пластиковая трубочка с мягким резиновым наконечником, по которой, было слышно, с шипением подавался увлажненный кислород. И все равно было заметно, что по сравнению со вчерашним днем она выглядит хуже, цианоз явно стал выражен сильнее, поверх одеяла лежали руки с синими пальцами, такого же цвета были кончики ушей и носа. Возле постели взволнованно и озабоченно хлопотала молодая женщина лет примерно тридцати, с крупными, но приятными чертами лица, определенно указывающими на родство с Антониной Ивановной, а на стуле рядом сидела девчушка лет пяти-шести, одной рукой ухватив свою, видимо, прабабушку за руку, а другой крепко держа куклу, стреляя в его сторону большими круглыми синими глазенками и опасливо, с недоверием поглядывая на висящий на его шее поверх халата фонендоскоп. Больничные правила однозначно запрещали посещения пациентов маленькими детьми, но в случае с Потаповой Антониной Ивановной обычно не знающая жалости и снисхождения административная каста как-то размякала, добрела, начинала демонстрировать бреши в своей, как все обращающиеся к ней люди имеют возможность убедиться, несокрушимой, за редкими исключениями, бюрократической обороне. Но самое поразительное, что это никак не было связано с какими-то корыстными мотивами, нет, – таково было сверхъестественное, не поддающееся рациональному объяснению влияние его ставшей уже за несколько дней знаменитой на всю больницу пациентки на всех вокруг. Лазарь сам стал свидетелем того, как внучка Антонины Ивановны с дочкой подошли к неприступной и суровой заведующей, очень мило перекинулись с ней парой слов, та расплылась в улыбке, ласково потрепала девчушку по кудрявой головке и сама проводила их до дверей палаты.
Лазарь Валентинович подошел к постели, поздоровался, ободряюще улыбнулся смущенной больничной обстановкой юной посетительнице и взял руку Антонины Ивановны за запястье, нащупывая пульс; не сразу ему удалось почувствовать биение лучевой артерии, пульс был частый, очень слабого наполнения, с явными нарушениями ритма.
– Это вот, доктор, внучка моя, Лена, с дочкой своей, умницей, правнучкой моей ненаглядной, – медленно, с продолжительными паузами, между сериями хриплых коротких торопливых вдохов просипела больная; слова давались ей с большим трудом и отнимали немногие оставшиеся силы. – Ну как мои дела?
Вопрос не застал его врасплох; наверное, с полсотни раз уже приходилось ему лукавить с умирающими пациентами, это выходило у него профессионально убедительно, да и несложно было внушить людям иллюзорную надежду. Такова человеческая психика: инстинкт самосохранения диктует мозгу до самого конца бороться, цепляться за жизнь, отвергает неминуемое приближение смерти, не верит, что его существование в этом мире подошло к концу. Но на этот раз все было как-то иначе, не успел он начать свою призванную успокоить и приободрить речь, как больная движением руки остановила его на полуслове.
– Не надо, доктор, не утруждайте себя, я знаю, что мне совсем недолго осталось, я получила от жизни все что хотела и теперь ухожу без горечи и сожалений, у меня чудесная большая семья, внуки, правнуки, и мне нечего больше желать, кроме покоя.
Израсходовав на эту не совсем обычную тираду немногие оставшиеся силы, Антонина Ивановна потеряла сознание. Сверившись с показаниями небольшого монитора, Лазарь убедился, что больная, пока во всяком случае, в стабильном состоянии.
– Доктор, можно с вами поговорить? – Лена жестом увлекла его в коридор. Они встали у стены, мимо проходили какие-то люди, пациенты, персонал, посетители, и каждый, почти без исключения, подходил к ним с Леной, здоровался, с неподдельным участием интересовался самочувствием Антонины Ивановны, деликатно заглядывал через полуоткрытую дверь в палату. Лазарь с изумлением посмотрел на внучку пациентки:
– Откуда все эти люди вас знают, вы с ними со всеми знакомы?
– Нет, Лазарь Валентинович, ну что вы, – она грустно улыбнулась; было видно, что она изо всех сил старается держаться молодцом, однако глаза ее были влажными, она еле сдерживалась чтобы не разрыдаться. – Просто с бабушкой всегда так, всех людей, которые даже вскользь попадаются ей на жизненном пути, начинает неумолимо притягивать к ней как магнитом, это совершенно необъяснимо, но стоит человеку обменяться с нею парой слов или услышать о ней от кого-то, и вот он уже ищет любой повод, чтобы как-то с ней пообщаться, а то и просто побыть неподалеку.
Они помолчали. Лазарь впал в глубокую задумчивость, причем задумчивостью это состояние можно было назвать весьма условно; если бы его кто-нибудь спросил сейчас, о чем он думает, он врядли смог бы ответить что-то вразумительное, в голове царили смятение и сумбур, а Лена поглядывала на него так, словно хотела что-то спросить и не решалась, в глазах ее стояли слезы. Наконец она не выдержала:
– Доктор, неужели совсем ничего нельзя сделать, ну хоть что-нибудь? – сквозь отчаянье и обреченность слышалась робкая надежда, еле-еле проступающая через уже почти готовность примириться с неизбежным.
Лазарь помедлил с ответом: ничего обнадеживающего, не покривив душой, сказать он не мог.
– Буду, Лена, с вами откровенен, сердце Антонины Ивановны критически изношено, у нее декомпенсация тяжелого хронического заболевания, и это не является показанием для перевода в реанимацию. Остается, конечно, какая-то возможность в индивидуальном порядке договориться с руководством и подключить вашу бабушку к системе жизнеобеспечения, но, честно говоря, не надо быть врачом, чтобы понимать – это навряд ли даст больше нескольких дополнительных дней, причем полноценной жизнью это можно назвать весьма условно, увы.
Пока Лазарь произносил свой приговор, он избегал встречаться с ней глазами, но, договорив, посмотрел на нее: слезы в ее глазах наконец нашли себе выход и обильно заструились по щекам, Лена несколько раз промокнула лицо платком.
– Я понимаю, доктор, нет, бабушка категорически не хотела никаких радикальных вмешательств, думаю, нашей семье теперь остается только по возможности достойно провести с ней последние часы. – Она повернулась и пошла обратно в палату.
Это был вторник, в среду и четверг пациентка Потапова уже не приходила в сознание, находилась в коме, состояние ее оценивалось как стабильно крайне тяжелое. Смерть вроде бы пришла за ней, но вдруг задержалась на пороге, как будто нерешительно переступая невидимыми под черным саваном костлявыми ногами, не смея приблизиться к своей избраннице. Неминуемая развязка наступила в пятницу вечером, утренний консилиум с участием заместителя главного врача и нескольких кафедральных светил был единодушен в своем авторитетном и непререкаемом мнении: в течение суток больная Потапова скончается. Где-то с обеда начали съезжаться многочисленные, заблаговременно оповещенные с помощью современных средств коммуникации родственники, и ближе к полуночи те близкие, которые, во всяком случае, находились на тот момент в городе, собрались вокруг Антонины Ивановны, печальные и немногословные, объединенные общим горем; их набралось десятка полтора. Мужчины, некоторые с явной военной выправкой, в других легко угадывались гуманитарии, и женщины, скорбные и заплаканные. Мужчины, более сдержанные, сосредоточились на нескольких неудобных жестких дерматиновых скамейках возле входа в палату. Периодически, чтобы размять ноги, они по двое медленно прохаживались по коридору или выходили курить на лестницу, женщины же старались не отходить от постели умирающей и теснились непосредственно в палате.
Лазарь весь день провел в обычных рутинных заботах и хлопотах, осматривал больных, договаривался насчет исследований, отвечал на звонки знакомых с просьбами о консультации или госпитализации захворавших родственников, заполнял разную документацию. В этой беготне и суматохе стремительно пролетел день; часам к шести вечера из персонала в отделении остался лишь он да дежурная смена медсестер, заведующая ушла еще в середине дня, использовав свое привилегерованное положение, немного продлив себе таким образом выходные дни, а последними расходились те из его коллег, которых задержали своевременно недооформленные истории болезни либо какие-то личные вопросы. Затем по скорой практически сразу один за другим поступили два пациента, и он еще два-три часа вынужден был интенсивно трудиться, занимаясь вновь прибывшими. Наконец около десяти вечера Лазарь смог перевести дух. Устроившись с максимально доступным комфортом в ординаторской, выключив светильники на потолке и оставив гореть только настольную лампу, он забрался с ногами на кушетку, держа двумя руками большую кружку с горячим чаем и прикрыл саднящие веки. В полумраке глазам было немного легче после явно избыточной нагрузки непростой, как, впрочем, почти всегда, рабочей смены. Мысли вяло и беспорядочно сменяли одна другую в его голове, взбудораженный утомленный мозг требовал законного заслуженного отдыха. Однако пока это была для него необходимая, но всего лишь временная передышка, дежурство еще не закончилось, и до утра было еще далеко. Время от времени в течение дня он наведывался в палату к Антонине Ивановне, окруженной своим дружным многочисленным семейством, чтобы проверить ее состояние. Вполне предсказуемо ничего неожиданного здесь не происходило: с каждым часом ей объективно становилось все хуже и хуже, вот-вот должна была начаться агония. Лазарь уже не удивлялся тому, что в присутствии этой необыкновенной пациентки его мировосприятие чудесным образом меняется, и похоже было, что все без исключения люди рядом с ней начинали чувстовать то же самое или, по крайней мере, нечто подобное – отсутствие какой-либо тревоги или беспокойства, покой и безмятежность. Безусловно, поэтому всех так влекло к ней: все подсознательно жаждут чуда и стремятся хоть чуточку быть причастны к нему. Ее детям, их женам и мужьям, внукам и правнукам ощущение радости и уюта от общения с ней казалось, видимо, настолько привычным и естественным, что они не усматривали в этом ничего экстраординарного и уникального, сейчас они просто, ободряя и поддерживая друг друга, скорбели в ожидании утраты очень близкого и родного человека.
В дверь ординаторской постучали, Лазарь вздрогнул от неожиданности; похоже было, что, сам того не заметив, он задремал полулежа на кушетке, предварительно, впрочем, поставив недопитую кружку с чаем на журнальный столик, о чем свидетельствовал своей немного поблекшей, но не испачканной белизной халат. Машинально он взглянул на часы: прошло без малого сорок минут, как он смог наконец уединиться в ординаторской, чтобы немного передохнуть.
– Да-да, – громко сказал Лазарь, приглашая стучавшего зайти. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул озабоченного вида мужчина, как уже знал Лазарь, один из сыновей Антонины Ивановны.
– Простите за беспокойство, доктор, вы не зайдете к нам в палату, похоже, уже скоро…
– Конечно, через пять минут буду, – ответил Лазарь. Ну вот, кажется, и все, Потапова Антонина Ивановна вот-вот отправится в мир иной, и завтра его жизнь снова войдет в привычную колею. Кончится эта безумная рабочая неделя, впереди почти месяц заслуженного, выстраданного отпуска. Уж он постарается как следует использовать эту предоставленную ему возможность, чтобы разобраться в своей слегка запутавшейся жизни, вернуть себе бодрое самочувствие и доброе расположение духа, а то последние события внесли полный разброд в его устоявшееся монотонное существование. Чудеса тоже хороши в меру, и без них вполне можно получать удовольствие от размеренной, упорядоченной и четко организованной жизни. Лазарь покряхтел, вздохнул, поднялся с жесткого топчана и отправился в палату. Он вышел из ординаторской, повернул в нужную сторону, и… снова странные и непонятные вещи стали происходить с ним. «Да что такое со мной! Тут хочешь не хочешь начнут закрадываться сомнения в собственном рассудке!» По мере того как он приближался к палате, острая, царапающая, тянущая тоска засвербила у него на душе. Это было предчувствие скорой потери чего-то важного, уверенность, почти знание того, что от него еще немного и ускользнет нечто хорошее, доброе, замечательное, что было совсем рядом, к чему можно было прикоснуться, приобщиться, но теперь оно неотвратимо уходит, оставляет, покидает его, чтобы никогда больше не вернуться. А ноги сами все быстрее несли его к Антонине Ивановне. «Ну это-то хоть логично», – мрачно, торопливо, лихорадочно думал он. Если ему по каким-то иррациональным причинам было радостно и легко рядом с ней живой, то есть у него с ней установилась некая метафизическая ментальная эмоциональная связь, то с ее смертью он, разумеется, будет испытывать угнетающие и тягостные чувства, но почему, черт побери, на него так влияет личность чужого постороннего человека…
Еще не пройдя по полутемному, подсвеченному дежурными светильниками коридору и половины пути, он столкнулся с очередным, он уже перестал считать, проявлением не поддающегося никакому разумному объяснению воздействия на окружающих его пациентки. В коридоре царило настоящее столпотворение, десятки человек стояли по стенам плотно друг к другу, вполголоса и шепотом переговариваясь. Судя по всему, здесь были все способные самостоятельно ходить больные обоего пола, причем явно не только из этого отделения, и медсестры с соседних этажей. Это походило на настоящее паломничество к какому-то сакральному символу. Впрочем, от усталости и многократного повторения всех этих чудес способность Лазаря удивляться сильно притупилась, он остановился у входа в палату и вполголоса, но отчетливо и твердо обратился ко всем, выразительно неодобрительно при этом посмотрев на свою дежурную смену: – Убедительно прошу всех разойтись по своим палатам и отделениям, больничный режим еще никто не отменял. – И поскольку после своих слов он не повернулся к людям спиной, а, пристально оглядывая всех, продолжал стоять, сохраняя уверенную позу и демонстрируя всем своим видом решимость восстановить пошатнувшийся порядок, постепенно все нарушители больничного режима, бросая на него укоризненные и даже, как показалось ему, обвиняющие взгляды, медленно потянулись в сторону лифтового холла и выхода на лестницу, а кто-то в сторону своих палат. Одна из дежурных медсестер подошла к нему:
– Извините, Лазарь Валентинович, мы просили их разойтись, но они нас не слушали, вы же понимаете…
Он понимал.
В палате тоже было не протолкнуться, но он не стал ничего предпринимать по этому поводу: бывают случаи, когда правилами можно пренебречь, и, на его взгляд, здесь был именно такой. Лазарь застал практически финал этой принявшей уже поистине общебольничные масштабы трагедии. Черты лица больной заострились, кожа была бледно-восковой, единичные поверхностные вдохи почти не поднимали ее грудь, монитор показывал около двадцати сердечных сокращений в минуту. Некоторое время прошло в полной тишине, наконец агональные вдохи прекратились, сердце остановилось, монитор громко запищал, подавая сигнал тревоги; Лазарь подошел и выключил его, попробовал нашупать пульс на сонной артерии, проверил реакцию зрачков – все было кончено. Не было заметно ни каких-то мучений, ни страданий, физически, казалось, все произошло абсолютно безболезненно, а психологически она была готова покинуть этот мир, и для нее смерть стала настоящим облегчением. Прожив замечательную счастливую жизнь, ни о чем не жалея, оставив о себе только добрую память, окруженная любовью и заботой близких и родных людей, она умерла. Совершенно не цепляясь за этот бренный мир, наполненный человеческими страстями и низменным бытом, душа ее покинула телесное пристанище беззаботно и легко – словно почти невесомое перышко, ласково подхваченное едва уловимым дуновением ветерка в солнечный безоблачный день, кружась и играя поднимается и теряется в разлитой синеве и неге бескрайнего и бездонного неба. И в этот миг он почувствовал ее смерть, как свою утрату, будто он навсегда лишился чего-то очень важного и жизненно необходимого. Оглушенный и опустошенный, обессиленный, не сказав ни слова, не глядя по сторонам, он медленно побрел обратно в ординаторскую. Там Лазарь какое-то время неподвижно сидел с отсутствующим видом, иногда он вставал, подходил к окну и бездумно смотрел на ночную улицу, на блестящий в ярком свете фонарей мокрый асфальт, на возвращающегося, пошатывась и спотыкаясь, домой в подпитии запоздалого прохожего, на припозднившуюся юную парочку, изо всех сил прижавшуюся друг к другу под холодным уличным светильником. Всепоглощающее первое чувство не позволяло им расцепить объятия и расстаться всего лишь до завтрашнего дня. Затем он не раздеваясь лег на твердую кушетку, накрылся пустым пододеяльником и на пару часов забылся тревожным беспокойным сном, наполненным калейдоскопом ярких жутковатых видений, не задерживающихся в памяти, но оставляющих после себя паршивый осадок и тяжелую голову.
