Каталог книг издательства "Москва" > Бизнес книги, профессиональная литература, деловая литература > Советский библион: где крик восторга, там и стон > Ниловна – мать эсера, или Путь к царству доброты сердечной
Неспешно скользя взглядом по книжной полке в робкой надежде выбрать нечто интересное, наткнулся на томик Горького «Мать» – и притормозился. Будто на знакомую кочку налетел, и тряхнуло. Мать честная, «Мать», Боже мой, привет из детства! Уже и забыто, что книжка такая на свете есть, десятилетиями не помнилась. А ведь дважды была читана, в школе и институте, и сочинения какие-то высокоидейные в школе были писаны, и в институте в экзаменационных билетах по литературе «Мать» густо фигурировала (судьба милостива, не мне те билеты достались). Общий сюжет кое-как вспоминается – вступила тёмная забитая мать молодого рабочего на тропу политической борьбы и стала убеждённой революционеркой. А детали и подробности, с чего началось и чем кончилось – уже и не припомнить.
Да ведь вся художественная литература на деталях и подробностях только и держится!
Ещё и то любопытно – чем же нас в те давние советские годы пичкали в непременном порядке, каким грузом грузили наши юные головы?
Ах да, вот ведь что ещё существенное вспоминается: книга эта – начальная точка и светлый маяк нового метода искусства, социалистического реализма. В чём суть этого художественного метода, новооткрытого советскими идеологами, – сказать не возьмусь. Не умудрён тот метод раскрыть вразумительно. Но метод такой был. Это точно. А если и не был, то, по крайней мере – широко пропагандировался. Много о нём говорилось в лекциях, критических статьях, предисловиях и послесловиях. Жвачка словесная об этом методе шла постоянно. Это помнится хорошо.
Горький написал книгу задолго до ВОРа – Великой Октябрьской Революции, задолго до НОЖа – Нового Образа Жизни (социалистического). То есть социализма ещё не было, а социалистический метод уже был. Вот, значит, как. Ну так тем ценнее книжка. Классика соцреализма! Самый первый росток! Или нет – не росток, росток что, росток зародыш, не так надёжен, не так основателен, а краеугольный камень! Опора нового литературного метода! Плита! Фундамент! Непревзойдённый образец! Или превзойдённый? Кто из советских писателей мог превзойти? Шолохов нешто? Симонов? Островский? Фадеев? Ну не Бубеннов же с его толщенной «Белой берёзой»! А Булгаков, Платонов, Пастернак, Солженицын – они к соцреализму как-то плохо лепятся. Не вдохновлял их соцреализм, их влекло к себе нечто иное. А Бунин – так тот вообще в стороне. Да и не советский он вовсе, при советской власти пожил всего с полгода, а впечатлений хватило на всю жизнь. Не понравилась ему эта власть, умотал от неё далеко и насовсем.
Нет, всё-таки – непревзойдённый.
И потянулась рука и сняла с полки горьковский томик.
Приятель, случившийся рядом, покосился на мой выбор и спросил слегка обалдело:
– Ты что, берёшь эту? Ты что, шизик?
Контраргументов сразу как-то и не нашлось. В самом деле, стоило ли после всего пережитого, после пятилетки пышных похорон, после гонок на лафетах, после перестройки и ускорения, после приватизационного вихря, после багрово-кровавого зарева чеченских войн, после стабилизации-стагнации-новозастоя – взяться за «Мать»?
Люди всё это время совсем другую мать поминали, а тут вдруг приспичило, на тебе – горьковскую.
Элемент шизизма в этом, конечно, есть. Может, даже изрядный.
Я приятеля понимал. У него-то в руках «Жандармы и чекисты» да «Тень победы» Суворова. Этот его выбор я тоже понимал. Но мною эти книги уже проглочены и пока не забыты. А «Мать» хотя и читана была, да уж очень давненько, уже быльём поросла.
Вернуться на денёк-другой в прошлое – отчего бы и нет?
И в шизизме своём я укрепился и томик этот красновато-коричневый – взял.
Не сразу, но пришёл к выводу: читая читанное – узнаёшь много нового.
Правда, и точка зрения на читаемое уже другая – высота прожитых лет и минувших событий даёт иную панораму.
Очень мне понравился собственный афоризм о том, что в читанных когда-то книгах при повторном чтении открывается много нового. Я даже хотел его выделить особым шрифтом, дабы и других читателей подвигнуть на чтение читанного. Но вдруг совершенно неожиданно вижу строчку в романе Владимира Набокова «Подвиг», глава ХVI, и вот что в ней о главном герое: «Читал он чрезвычайно много, но больше перечитывал».
Перечитывал! Хм… Это сотню лет тому назад.
А через какое-то время заинтересовался Монтенем, после того как узнал, что Лев Толстой в своём решительном уходе из дома осенью 1910 года взял с собой в дорогу единственную книгу – «Опыты» Монтеня. И что же? В этих «Опытах», в книге первой, в 9 главе, встречаю:
Прочитанные ранее книги всегда радуют меня свежестью новизны.
В прочитанном ранее – свежесть новизны! Это ХVI век, более 400 лет назад…
Думается, если как следует покопаться в авторах Римской империи, что писали два тысячелетия назад или около того, то и у них можно найти ту же мысль. Поистине, ничто не ново под луной.
Тем не менее повторим: читая читанное – узнаёшь много нового.
Так хотелось его уразуметь, хотя бы теперь, уже за пределами родимого скончавшегося социализма. И я не удержался и заглянул в БСЭ – Большую Советскую Энциклопедию, чтобы понять, осознать и уяснить то, чего раньше не понял, не осознал и не уяснил.
Лучше поздно, чем никогда.
Но и поздно – не получилось.
Статья о соцреализме в энциклопедии оказалась пространной. Вот из неё выдержки.
Социалистический реализм – художественный метод литературы и искусства, представляющий собой эстетическое выражение социалистически осознанной концепции мира и человека, обусловленной эпохой борьбы за установление и созидание социалистического общества.
О Господи!
Экая эквилибристика!
Здорово, чёрт возьми, закручено!
«Литературы и искусства…». А я, беспонятливый, всю жизнь считал художественную литературу частью искусства. Искусства слова.
«Концепции мира и человека!.. Социалистически осознанной и обусловленной!» Что-то лично моя мировоззренческая концепция «эпохой борьбы за установление и созидание» почему-то явно не была обусловлена и потому, увы, не осознана.
Но посмотрим далее.
Как художественный метод Социалистический реализм формируется в начале 20 века в России, прежде всего в творчестве М. Горького.
Ну а я что говорил? Максим Горький – главный оформитель (формирователь?) нового метода. Но почему говорится, что этот худметод формируется в России? Да вовсе не в России – в Соединённых Штатах он формируется. Горький именно там во время своей полугодовой жизни за океаном задумывает свой роман, там начинает его писать и там создаёт его основную часть. Там, стало быть, соцреализм и зародился! По возвращении в Россию Горький только дописывает последние страницы романа.
Америка – она во многом впереди, но вот, как выясняется на примере романа «Мать», и в социалистическом реализме тоже. Однако утверждать это советская энциклопедия никак, разумеется, не могла, потому что это попахивало бы крамольным преклонением перед иностранщиной и недостатком священного патриотизма.
Российским писателям свойственно плодотворно творить в зарубежье. Тот же Горький в Америке, а потом и в Италии, на Капри, находил своё многолетнее творческое вдохновение. Да что Горький, не он один. А Гоголь, Тургенев, Герцен, Бунин, Набоков, Солженицын – какие классические произведения создавали они вдалеке от родины! Хотя что это за поспешное высказывание, будто только российским писателям свойствен за рубежом плодотворный наплыв творчества? Илья Эренбург в своих мемуарах «Люди, годы, жизнь», в книге третьей, даёт некоторый перечень зарубежных авторов, вынужденных жить вне пределов своей родной страны, да ещё как длительно:
Вольтер прожил в эмиграции 42 года, Гейне – 25 лет, Гюго – 19 лет, Мицкевич 26…
Итак, соцреализм начинается с Горького и, без сомнения, с этого романа. «Мать» – классика этого метода. В статье роман назван именно как одно из основных, начальных, основополагающих произведений соцреализма:
Первым классическим образом пролетарского вожака явился герой романа М. Горького «Мать» Павел Власов.
Энциклопедия цитирует и самого Горького. Вот его речь на Первом Всесоюзном съезде советских писателей в 1934 году:
Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого – непрерывное развитие ценнейших индивидуальных особенностей человека ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле.
Мыслитель Горький связывает соцреализм со здоровьем и долголетием человека? Очень любопытный подход! Можно сказать – уникальный подход! И кто бы, кроме Горького, мог додуматься до такой связи? А то ведь всякие медики ныне и присно сплошь и рядом толкуют о диетах и витаминах, овощах и фруктах, о клетчатке, спорте и закалке, да чтоб не курить, не выпивать и вовремя спать ложиться. А о соцреализме – ни гу-гу. А Горький вот указывает иной путь к здоровью и долголетию – соцреализм.
М. Горький (Алексей Максимович Пешков, 1868-1936) в 1906 году, в год написания романа
Энциклопедия толкует также о «новом эстетическом идеале, историческом оптимизме, пафосе изображения, формировании социалистического коллектива, победе коммунистических идей, революционной героике».
И поясняет, и утверждает:
Социалистический реализм представляет собой тип художественного сознания… Социалистический реализм постоянно расширяет границы, обретая значение ведущего художественного метода современной эпохи.
Неужто? Непременно ведущего? Целой эпохи? И никак иначе? И, конкретно, что авторы энциклопедии подразумевали под современной эпохой?
Ужель всё это писалось всерьёз?
А ведь всерьёз, да.
Нечаянно на глаза попадается рассуждение писателя Алексея Толстого о соцреализме в его публицистике. Вот статья «Культурно выросшему зрителю – качественно новую драматургию»:
Понятие социалистического реализма в искусстве включает в себя не только непосредственное авторское творчество, но и новые внешние силы, воздействующие на писателя и драматурга, то есть новое отношение к ним массового зрителя и читателя.
Так. Значит, соцреализм – это авторское творчество плюс внешние силы. И притом, что очень важно, – силы новые. Вот у Достоевского, Толстого, Чехова авторское творчество было, но воздействия новых сил на них не было, а только воздействие старых, и потому до соцреализма им далеко.
Да кто бы с этим спорил?
Уф-ф… Из всей попытки понять суть социалистического реализма понятно только одно – понятно, почему суть соцреализма была непонятна ни в школьные, ни в студенческие годы, ни позже.
Ни даже сейчас.
Но вернёмся к роману.
Она хрипела.
– Несчастные…
Кто-то ответил ей громким рыданием.
Да, беспросветно…
Лучший слесарь на фабрике и первый силач в слободке – муж Пелагеи Ниловны и отец сына Павла. Пьющий. Умирает быстро, на первых страницах романа, от грыжи, надорвался. 16-летний Павел после смерти отца поначалу тоже пьёт, но при похмелье сильно страдает и пить перестаёт. А начинает читать книги, которые прячет, и более того:
Иногда он выписывал из книжек что-то на отдельную бумажку и тоже прятал её.
Порой он ходит в город, бывает там в театре. Довольно нетипично для закопчённой рабочей слободки.
Употребляет какие-то новые слова…грубые и резкие выражения – выпадают из его речи.
Тоже нетипично. С чего бы так? Что за перемена? Пока не ясно.
Мать присматривается к взрослеющему сыну.
Через два года, после двухлетнего чтения и хождения в город, когда ему 18, Павел говорит:
– Хочу знать правду… Нам, рабочим, надо учиться… Я таких людей видел! Это лучшие люди на земле!
Вот и объяснение изменений в характере рабочего парня: встретился он с лучшими людьми. Лучшие люди! Это стоит запомнить. Где, когда, при каких обстоятельствах молодой рабочий встречается с лучшими людьми – Горький пропускает. Но вскоре выясняется, что лучшие люди – это подпольщики, революционеры, с которыми водится Павел и которые начинают посещать дом матери.
И каковы же они, эти лучшие люди?
Изъясняются они так:
– Нам нужно зажечь себя самих светом разума, чтобы тёмные люди видели нас… Мы должны построить мостик через болото этой гниючей жизни к будущему царству доброты сердечной, вот наше дело, товарищи! Если бы вы знали… если бы вы поняли, какое великое дело делаем мы!
Вот, значит, какое чёткое разделение: зажечь себя светом разума, мы – светлые, все другие – тёмные.
Многообещающий подход революционеров! Из такого подхода, кажется, и родится потом былой революционный лозунг: «Железной рукой загоним человечество в счастье!» И шестую часть суши так-таки и загонят в «царство доброты сердечной», и нескоро она из этого революционного царства с великими муками и потерями выкарабкается.
Меж тем задолго до событий, явленных в горьковском романе, ещё за треть века, в 1872 году, Достоевский увидел, каких страшных людей привлекает революция, какие жестокие люди исповедуют её идеи, и выразил своё видение в романе «Бесы». Но молодой горьковский рабочий роман этот явно не читал, где ему было его взять в своей закопчённой слободке, а «лучшие люди» тоже его не читали, а если и читали, то не дочитали и с негодованием отвергли. И уж, во всяком случае, никак не могли эту книгу с её идеями и иным, негативным взглядом на их деятельность рекомендовать Павлу.
Какие изумительные слова находят «лучшие люди» для будущего общественного российского строя – «Царство доброты сердечной!». Надо же додуматься, надо же так скомпоновать три слова, чтобы тянулись к ним наивные бесхитростные души!
Какое это будет царство – про то ведают миллионы жертв Гражданской войны, да коллективизации, да иные миллионы расстрелянных, сосланных, стёртых в лагерную пыль в ГУЛАГе. Столько жертв «доброты сердечной», что меньше как десятками миллионов и не сосчитать.
Сам Горький тоже шарахнется от этого царства доброты на долгие годы в загранку и лишь потом, в любопытстве писательском, вернётся поглядеть, что и как, а когда оглядится – запросится обратно, будто на лечение. Да шалишь, уже не выпустят…Впрочем, к роману это не относится.
А что лучшие люди думают о народе?
– Для нас нет наций, нет племён, есть только товарищи, только враги… Все рабочие – наши товарищи, все богатые, все правительства – наши враги… На нашей стороне правда…
– Говорят, на земле разные народы живут – евреи и немцы, англичане и татары. А я – в это не верю! Есть только два народа, два племени непримиримых – богатые и бедные!
Не верят революционеры в национальности… Потом, в 1926 году, это неверие горьковских героев подхватит Маяковский и стихотворно выразит: «Чтобы в мире без Россий, без Латвий, жить единым человечьим общежитьем». Неплохо было бы Латвию и Россию предварительно спросить, хотят ли они, чтобы мир обходился без их существования. Но революционному поэту задумываться об этом, видно, было недосуг.
А у горьковских революционеров, то бишь лучших людей, свой ничем не прикрытый откровенный взгляд на народ:
– Этакую кучу навоза на одни вилы не поднимешь…
Народ, значит, темнота и навоз, наций нет и не надо, подход к человеку только классовый.
Что же раньше, при прежнем школьно-студенческом прочтении это не виделось, не бросалось в глаза – что наций нет? Что народ – это навоз?
Эй вы, евреи и немцы, англичане и татары, русские и украинцы (в тексте романа – хохлы!) Как это вам – что не верят в вас революционеры? А верят в то, что – нету вас! Подевались вы куда-то с их глаз долой, исчезли, испарились, ушли в небытие. Богатые и бедные есть, а национальностей – нет!
Мы-то сейчас знаем куда больше, чем слободской юноша Павел и его мать. Знаем, что после революционного краснобайства об отсутствии наций новая власть не забудет вбить в паспорт пресловутый пятый пункт и будет в него внимательно и подозрительно вглядываться – а не еврей ли ты, не немец ли, и если да, то – ну, далее общеизвестно.
А коли народ навоз и темнота, да ещё кругом богатеи и гниючая жизнь, то отсюда недалеко до вывода, который революционеры и делают:
– Я так полагаю, что некоторых людей надо убивать!
– Угу! А для чего? – спросил хохол.
– Чтобы их не было…
Как логично, как доказательно, как просто и весомо – «чтобы их не было!»
Нет, что хотите говорите, а в чёткости формулировок горьковским революционерам не откажешь. И эту свою убийственную идею они пронесут сквозь года и после 1917-го масштабно реализуют в царстве доброты сердечной, и поубивают от души, и вгонят в число этих «некоторых» тьму тьмущую. Потому что взгляды вот какие крутые:
– За товарищей, за дело – я всё могу! И убью. Хоть сына… нельзя иначе.
– Пусть умрут тысячи, чтобы воскресли тьмы народа по всей земле!
Ну отчего же так скромно – «тысячи»? Не тысячи умрут, а миллионы. Если же помимо России прихватить к счёту и другие страны революционных идей, не обойдя вниманием Китай, Камбоджу, Северную Корею, да и некоторые страны Африки, то и многие десятки миллионов.
Какую там песню поёт Багира у Киплинга во «Второй книге джунглей»?
От рождения, от века
Знаю цену Человеку.
Всей душой и плотью всей,
Человек, страшись людей!
А особенно революционеров с их твёрдой несокрушимой убеждённостью, что «людей надо убивать… и убью… пусть помрут тысячи…»
И, разумеется, никого не щадить, поскольку кругом одни сорняки:
– Я тебе скажу – нам надо всю жизнь перепахать, как сорное поле, – без пощады!
Перепашут, это да, и без пощады. Кричать будут на улицах и в печати – дурную траву с поля вон! Смерти будут требовать тем, кого им выставят на убой. И радоваться будут, что убили. Потом, через года, будут радоваться, что реабилитировали убитых. Так и пойдёт жизнь в череде послереволюционных радостей. Примечателен образ революционерки Софьи.
Она много говорила о святости труда и бестолково увеличивала труд матери своим неряшеством, говорила о свободе и заметно для матери стесняла всех резкой нетерпимостью, постоянными спорами.
Резкая нетерпимость – о Господи, сколько же из-за неё прольют крови эти горьковские революционеры, хотя и за пределами романа! А ведь и то, что слова для них одно, а дела другое – и это Горьким показано вполне. В этой Софье, в её бестолковщине, нетерпимости и наплевательстве к окружающим – зародыш одной из характернейших сторон будущего строя, ради которого так рьяно работают герои романа.
Слова и дела – никак они не вяжутся вместе, ну никак! Ведь и через полвека после романа выкрикнет революционная Компартия Советского Союза незабвенные словеса:
Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!
Это, конечно, – привет от болтливых героев первого романа соцреализма, от их мечтательного «царства доброты сердечной».
Всё было в зародыше, всё.
И как один из самых звучных аккордов горьковских героев:
– Россия будет самой яркой демократией земли!
О! Без комментариев.
Во-первых, непьющие, что само по себе уникально для слободки; во-вторых, не матерщинники, что тоже редкость необычайная; в-третьих, не драчуны.
Да разве всего этого мало, чтобы расположилось к ним сердце матери, прожившей в слободке с вечно пьяным постылым мужем, который бил её зверски? Лоб ведь он ей пробил, со шрамом она, с рубцом на лбу; память о покойнике на лице вечная.
А эти люди в основном обходительные, вежливые. Интеллигенты! С ней – на «Вы»! Впервые в жизни с ней кто-то – на «Вы»! Это как же она расцвела под этим «Вы», как приласкалась!
А вслед за внешней стороной, вслед за необычным для слободки поведением потихоньку-полегоньку Пелагея Ниловна начинает воспринимать и их речи, их взгляды и идеи. У неё самой-то с образованием, с грамотностью не особо, то есть сильно слабовато, без натяжки можно сказать – и совсем нет. Слободские же пришельцы – люди грамотные, с идеями. И идеи их не Бог весть какие замысловатые, в непонятные мудрёные слова не закручены, а такие ясные, такие желанные – свет разума, доброта сердечная, поиск правды. Сначала Пелагея молча слушает их беседы, а потом и сама разохочивается говорить:
– Вижу – хорошие вы люди, да! И обрекли себя на жизнь трудную за народ, на тяжёлую жизнь за правду. Правду вашу я тоже поняла: покуда будут богатые – ничего не добьётся народ, ни правды, ни радости, ничего!
Вот и программа её готова – за правду, за радость, против богатых. Явного лозунга «грабь награбленное» тут нет, ей его не подсказали, да и сами пока вроде не сформулировали, но он здесь так и витает, так и пропитывает всю основную идею. А что уж там будет за правда, что за радость, когда богатых не будет, а все будут бедные – про то Пелагея Ниловна разве философию раскинет? Не по её уму это, не по её понятиям. С подсказки приходящих революционеров только и усвоит она одно-единственное: корень зла – в богатеях, а потому – против них и надо идти.
И начинает идти, и идёт.
Понимание общественных процессов на уровне дилеммы «богатые-бедные» – вот и вся глубина политической мысли Пелагеи Ниловны. Да если бы только её! С неё какой спрос! А то ведь и у тех самых «лучших людей», у тех грамотеев – оно ведь тоже на этой дилемме зиждется, оно ведь тоже от этого примитива не оторвалось.
Нащупав корень социального зла в богатых, Пелагея активно подключается к революционному делу – сама распространяет на фабрике листовки, варит клей для расклейки опять же листовок, передаёт по адресам запрещённые книжки, прокламации, газеты, путешествует из селения в селение ради нелегальных революционных дел. Словом – становится в ряды российских революционеров, начинает активно бороться за так называемое светлое будущее. Растёт её опыт:
Она уже почти безошибочно умела отличить шпиона в уличной толпе.
Полонили её простецкую слободскую душу революционеры, помстилось ей – хорошие они люди. И как же им не помочь, тем более что среди них сын родной? А что для этих людей народ – навоз, что они готовы всё перепахать, готовы убивать «некоторых», числом не мерянных, – это мимо её ушей прошло, просквозило впусте, разум не зацепило, не отпугнуло, в настороженность и отвержение не проросло.
А не так ли страшные дурманные зёрна эти, столь щедро, напоказ разбросанные Горьким там и тут на страницах романа для обмысливания – не так ли остались незамеченными, не так ли не проросли они и в сознании былых советских школьников? Да и куда более зрелых студентов-филологов? Да и других читателей? Да где же были наши глаза?
Уж если более или менее образованные молодые люди в кровавых взглядах революционеров не разобрались, то как же было слободской тёмной бабе Пелагее разобраться?
Хотя и то сказать – далеко не всех ведь революционеры увлекли. По всей Руси – ничтожную кучку. Остальные-то разобрались. Но у Пелагеи вон как влипчиво, как зацеписто совпало – единственный сын среди них. Ну, и она туда же. Как под гипнозом:
Её трогала и радостно удивляла их вера, глубину которой она чувствовала всё яснее, её ласкали и грели их мечты о торжестве справедливости… Она… чувствовала, что они открыли верный источник несчастья всех людей, и привыкла соглашаться с их мыслями.
Привыкла соглашаться с чужими мыслями – и вот уже и сама ударяется в агитацию, сама прославляет чужие мысли своих новых знакомых. Не отпугнули они её своей готовностью к убийствам. Другое застлало ей глаза:
– Идут за правдой… для всех!.. Ищут дней светлых. Хотят другой жизни в правде, в справедливости… добра хотят для всех!.. Они правду родили…
За что же они борются, к чему стремятся, чем так приворожили сердце матери? А вот за что, вот чем:
– Я знаю – будет время, когда люди станут любоваться друг другом, когда каждый будет как звезда перед другим! Будут ходить по земле люди вольные, великие свободой своей, все пойдут с открытыми сердцами, сердце каждого чисто будет от зависти, и беззлобны будут все… Тогда будут жить в правде и свободе для красоты…
И это всё?
Увы – да.
Тасуют в романе революционеры утопические речи о правде, свободе, доброте, свете разума, святости труда, красоте и любовании друг другом – тем и исчерпывается всё представление о будущем. И понятно, что борются они не столько за будущее, которого не видят, не представляют и не понимают, а – против существующего. Здесь они конкретны, здесь они деловиты – долой то, что есть!
А что после этого?
Кроме общих слов – ничего.
И никто не задумается в романе, никто не задастся вопросом – а вдруг это будущее будет страшнее настоящего? Вдруг в этом будущем новая власть от доброты своей сердечной за год умертвит больше людей, чем в настоящем – за полвека? (А ведь именно так и будет.)
Но нет, не блеснёт и малой искоркой такое сомнение: они убеждены в своей правоте, они уверены в своей непогрешимости. Истина – только у них и ни у кого кроме. На том стоят крепко.
Мать тревожится за сына, что его за крамольные листовки и иную деятельность посадят в тюрьму. И действительно посадят, и не раз, и в Сибирь сошлют. Но революционеры её успокаивают:
– А насчёт Павла вы не беспокойтесь, не грустите. Из тюрьмы он ещё лучше воротится. Там отдыхаешь и учишься...
Точь-в-точь та же мысль высказана в романе Льва Толстого «Воскресение», опубликованном в 1899 году, то есть за 8 лет до горьковского романа. Во второй части, в самом начале ХХVI главы, читаем:
– Да, для молодых это одиночное заключение ужасно, – сказала тётка, покачивая головой и тоже закуривая папиросу.
– Я думаю, для всех, – сказал Нехлюдов.
– Нет, не для всех, – отвечала тётка. – Для настоящих революционеров, мне рассказывали, это отдых, успокоение. Нелегальный живёт вечно в тревоге и материальных лишениях и в страхе и за себя, и за других, и за дело, и, наконец, его берут, и всё кончено, вся ответственность снята: сиди и отдыхай.
Горький и Толстой были знакомы с 1900 года, встречались многократно, и нет ни малейшего сомнения, что роман «Воскресение» Горький, конечно, читал. Но вряд ли он заимствовал такое мнение о российской тюрьме рубежа ХIХ-ХХ веков у Льва Николаевича. Думается, такая оценка царской тюрьме была широко известна и дана самими политическими заключёнными, прошедшими через тюремные камеры. Вспоминается и эпизод из биографии Владимира Ильича Ленина (настоящая фамилия Ульянов), когда он в тюрьме сделал из хлеба некий сосуд, наподобие чернильницы, налил в него молока и писал свои статьи для передачи на волю. Написанное молоком на бумаге не видно, но строчки проступают при нагреве. Писать в тюрьме Ленину не разрешали, и при опасности обнаружения надзирателем его запрещённой деятельности он эту молочную чернильницу быстро съедал. Заметим, что в царской тюрьме молоко и хлеб в камере – сколько хочешь, досыта, до отвала.
Когда восторжествует «царство доброты сердечной», то такие тюрьмы для отдыха и учёбы революционеры, конечно, изведут в момент. Но они об этом пока не знают. И другое изменят – время арестов. Вот средь бела дня арестовывают одного из героев романа. Из толпы рабочих возглас:
– Хоть бы ночью таскали! А то днём – без стыда – сволочи!
Вот это пожелание – единственное! – как раз исполнится стопроцентно. Советские чекисты будут брать людей преимущественно по ночам (разве из-за стыда?) Ночные страхи, ночные воронки, ночные стуки в дверь – дневные аресты будут чрезвычайно редки, только в виде исключения, в особых случаях.
Перед чтением, что там скрывать, мелькала мысль, по старой школьной памяти, что создал Горький панегирик борцам за светлое будущее человечества, за славную советскую власть, за социализм – ведь именно так на полном серьёзе это подавалось в школе и институте. И, в общем, так это доверчиво и некритично и воспринималось.
Ан нет – ничего подобного! Какой там панегирик! Вот они, революционеры, как на ладошке – готовые убивать всех, вплоть до своих детей, и в то же время толкующие о правде, доброте и свободе. Вот они, вот все их основные черты, вот их эфемерные идеи – трескучая пропаганда, за которой – реальность, убийственная для свободы, демократии, экономики.
Горький показал в романе, каких страшных людей влечёт к себе революция – опьянённых своей фанатичностью, готовых по трупам пройти к своей цели, относящихся к народу как к навозу. Вряд ли сделал он это под влиянием достоевских «Бесов», влиянием осознанном или подспудном. Роман написан уж не ради ли противопоставления революционного молодого рабочего и его революционной матери революционным бесам Достоевского? И те и другие герои схожи в своей готовности к убийствам, те и другие из последних сил готовы служить утопической социальной идее. Однако разница уж очень велика – Достоевский своих героев отвергает и низвергает, а Горький своими героями любуется, сочувствует им и поднимает на щит.
Хотя и у него время от времени прорываются отнюдь не лестные сравнения:
И ещё толпа походила на чёрную птицу – широко раскинув свои крылья, она насторожилась, готовая подняться и лететь, а Павел был её клювом…
Чёрная птица!
А её клюв – революционер!
Многих заклюёт социалистическая хищная чёрная птица, наименовав себя диктатурой пролетариата. Хотя пролетариат тут, право, совсем ни при чём – не он правил бал.
Или – словечки какие у Горького в текст втиснуты?
Один из революционеров «настойчиво, с непоколебимой уверенностью в правде своих пророчеств… говорил ей сказки о будущем».
«Сказки о будущем»! Ай да Алексей Максимович! Не слабо, ей-ей не слабо для характеристики революционной пропаганды, равно как и для произведения социалистического реализма.
Или вот ещё – пишет герой романа прокламацию, «покрывая бумагу рядами чёрных слов».
Чёрные слова прокламации – ого! При советской власти уже не раскатишься так написать – слишком долго придётся доказывать, что автор имел в виду только цвет чернил, а не иной коварный контрреволюционный смысл. Да вряд ли докажешь – цензура ни за что не поверит.
Трудно удержаться и от упоминания суда над революционерами. На суд допущены только родные, и персонажи романа рассуждают:
– И опять же, почему не допущен на суд народ, а только родные? Ежели ты судишь справедливо, ты суди при всех – чего бояться?
Самойлов повторил, но уже громче:
– Суд не по совести, это верно!..
Эй вы, революционеры недовольные! Придёт ваше желанное время – не то что родных не пустите, а и судов не будет, приговоры даже без присутствия обвиняемых будете ляпать: для ОСО, для Особого СОвещания, для палаческой Тройки вполне достаточно будет тоненькой папочки следственного дела с признанием арестованного. А как выбить признание – про то чекистские революционные застенки знают куда как хорошо.
Завершается книга арестом матери, разбрасывающей листовки на вокзале.
Стала, таким образом, Пелагея Ниловна активной частицей того потока, который сильно попахивает кровью и который принесёт на Русь советскую власть, а вместе с нею – Гражданскую войну и военный коммунизм, матросское восстание в Кронштадте и крестьянское в Тамбовской губернии, коллективизацию и голод на Украине и в Поволжье, Соловки и ГУЛАГ, расстрелы и ссылки, в том числе кровавый расстрел рабочих в Новочеркасске, психушки для здоровых людей, лишение гражданства людей талантливых и конечный полный развал экономики. Вольно или невольно, а будет Пелагея Ниловна своей деятельностью прокладывать дорожку на вершину власти Сталину и Берии, Ягоде и Ежову. Она этого не знает, но народ (тот самый, что для революционеров – навоз) узнает всё это с лихвой.
И грех на неё за всё это великий ложится. Не ведала, что творила, простецкая душа, не смогла отличить добра от зла. Но в конечном итоге – чему же она в своей политической революционной слепоте способствовала? С кем связалась? Кому помогала?
В кино и на книжных иллюстрациях её порой изображают чуть ли не старушкой, но это неверно – ей всего 40 лет, Горький её возраст указывает. Завершена книга в 1907 году, и 40-летняя Пелагея Ниловна вполне могла дожить и до революции (в 50 лет), и даже до памятного расстрельного 37-го года (в 70 лет). Наверняка сын её Павел будет расстрелян вскоре после 17-го или, если повезёт, многолетне проволокут его по лагерям.
Почему о том можно судить с уверенностью?
А потому, что революционеры, к которым примкнул Павел, вовсе не большевики. Слова такого во всей книге нет, ни одного. В 1907 году Горький уже мог бы и назвать оных; они уже появились.
Мог, да вот не назвал.
Не заметил Буревестник революции большевиков в России в начале ХХ века?
Это тем более удивительно, что после знакомства с Лениным Горький вступил в РСДРП – Российскую социал-демократическую рабочую партию. С Лениным Горький познакомился только в 1905 году, незадолго до написания романа. Это только потом они будут видеться сравнительно часто, это только потом Ленин приедет к нему на Капри, это только потом Горький будет свои немалые гонорары отдавать большевикам на их повседневную жизнь, на их хлеб насущный, равно как и на их агитацию и пропаганду. Собственно, этой выдачей денег участие Горького в деятельности партии и ограничится.
Несмотря на свою такую партийность, в период написания романа большевики в восприятии Горького особого места не занимали.
Эсеры были тогда на острие общественного внимания, именно они были весьма и весьма заметны – прежде всего своими многочисленными звучными террористическими убийствами высокопоставленных чиновников.
Основные герои горьковского романа – не большевики, а социалисты-революционеры, то есть эсеры.
Разница!
На суде Павел так прямо и говорит: «Мы – социалисты… Мы – революционеры…»
Социалисты-революционеры?
Эсеры, значит, вот вы кто.
«Лучшие люди на земле», по речению любимого горьковского героя, – эсеры, никто кроме.
Известен давний писательский приём, когда автор вкладывает в уста героев свои собственные мысли, свои ощущения, своё мировоззрение. Свою любовь к эсерам, свою к ним симпатию – «лучшие люди на земле» – Горький в тех цензурных условиях напрямую высказать не мог, и потому вложил это отношение в уста Павла, передового сознательного рабочего.
Ай да Горький! Ай да Алексей Максимович! Вот кого он заложил в основу соцреализма! Соцреализм как метод новоявленного советского искусства вот с чего начинается – с воспевания эсеров!
Вся книга – об эсерах и их помощнице.
И Павел эсер, и товарищи его эсеры, и Ниловна эсерами увлеклась и изо всех сил им помогала. БСЭ назвала Павла Власова «классическим пролетарским вожаком». Большевистским она никак именовать его не могла, хотя как бы хотелось! Но воздержалась, и правильно сделала. А назвать эсеровским вожаком тоже не могла – по идеологической причине.
Только эсеры в той рабочей слободке ведут революционную пропаганду, только эсеры всячески защищают права рабочих. Большевиков в этом романе днём с огнём не сыщешь.
Вполне мог бы Горький назвать свой роман не просто «Мать», а «Мать эсера». Но из цензурных соображений – не назвал. А если бы назвал – прилепила бы тогда советская идеология к этому роману ярлык начального произведения соцреализма?
Весьма сомнительно. То есть наверняка даже, со стопроцентной гарантией – нет. Потому что вскоре после захвата власти большевики отправят эсеров толпами частью прямиком под расстрелы, частью в лагеря и ссылки, и только везучая малость откатится за границу и уцелеет. Да как бы и саму Пелагею большевики-чекисты не загребли – за активное пособничество эсерам. Ведь к 17-му году она, столь активная и влюблённая в эсеров, вслед за сыном, может, и в их партию вступит? Тут ей большевики и скажут – свержению власти богатых нам помогла, дорожку к власти нам проложила, а теперь, эсерка-шпионка-вредительница, нам не мешай, теперь – марш в отвал, в пустую породу. В навоз.
Эх, Ниловна, Ниловна! Не зная броду – не совалась бы ты, мать, в революционную мутную воду.
Ниловна – мать эсера, или Путь к царству доброты сердечной
Максим Горький
Роман «Мать»
1907
Роман «Мать»
1907
Как я стал шизиком
Неспешно скользя взглядом по книжной полке в робкой надежде выбрать нечто интересное, наткнулся на томик Горького «Мать» – и притормозился. Будто на знакомую кочку налетел, и тряхнуло. Мать честная, «Мать», Боже мой, привет из детства! Уже и забыто, что книжка такая на свете есть, десятилетиями не помнилась. А ведь дважды была читана, в школе и институте, и сочинения какие-то высокоидейные в школе были писаны, и в институте в экзаменационных билетах по литературе «Мать» густо фигурировала (судьба милостива, не мне те билеты достались). Общий сюжет кое-как вспоминается – вступила тёмная забитая мать молодого рабочего на тропу политической борьбы и стала убеждённой революционеркой. А детали и подробности, с чего началось и чем кончилось – уже и не припомнить.
Да ведь вся художественная литература на деталях и подробностях только и держится!
Ещё и то любопытно – чем же нас в те давние советские годы пичкали в непременном порядке, каким грузом грузили наши юные головы?
Ах да, вот ведь что ещё существенное вспоминается: книга эта – начальная точка и светлый маяк нового метода искусства, социалистического реализма. В чём суть этого художественного метода, новооткрытого советскими идеологами, – сказать не возьмусь. Не умудрён тот метод раскрыть вразумительно. Но метод такой был. Это точно. А если и не был, то, по крайней мере – широко пропагандировался. Много о нём говорилось в лекциях, критических статьях, предисловиях и послесловиях. Жвачка словесная об этом методе шла постоянно. Это помнится хорошо.
Горький написал книгу задолго до ВОРа – Великой Октябрьской Революции, задолго до НОЖа – Нового Образа Жизни (социалистического). То есть социализма ещё не было, а социалистический метод уже был. Вот, значит, как. Ну так тем ценнее книжка. Классика соцреализма! Самый первый росток! Или нет – не росток, росток что, росток зародыш, не так надёжен, не так основателен, а краеугольный камень! Опора нового литературного метода! Плита! Фундамент! Непревзойдённый образец! Или превзойдённый? Кто из советских писателей мог превзойти? Шолохов нешто? Симонов? Островский? Фадеев? Ну не Бубеннов же с его толщенной «Белой берёзой»! А Булгаков, Платонов, Пастернак, Солженицын – они к соцреализму как-то плохо лепятся. Не вдохновлял их соцреализм, их влекло к себе нечто иное. А Бунин – так тот вообще в стороне. Да и не советский он вовсе, при советской власти пожил всего с полгода, а впечатлений хватило на всю жизнь. Не понравилась ему эта власть, умотал от неё далеко и насовсем.
Нет, всё-таки – непревзойдённый.
И потянулась рука и сняла с полки горьковский томик.
Приятель, случившийся рядом, покосился на мой выбор и спросил слегка обалдело:
– Ты что, берёшь эту? Ты что, шизик?
Контраргументов сразу как-то и не нашлось. В самом деле, стоило ли после всего пережитого, после пятилетки пышных похорон, после гонок на лафетах, после перестройки и ускорения, после приватизационного вихря, после багрово-кровавого зарева чеченских войн, после стабилизации-стагнации-новозастоя – взяться за «Мать»?
Люди всё это время совсем другую мать поминали, а тут вдруг приспичило, на тебе – горьковскую.
Элемент шизизма в этом, конечно, есть. Может, даже изрядный.
Я приятеля понимал. У него-то в руках «Жандармы и чекисты» да «Тень победы» Суворова. Этот его выбор я тоже понимал. Но мною эти книги уже проглочены и пока не забыты. А «Мать» хотя и читана была, да уж очень давненько, уже быльём поросла.
Вернуться на денёк-другой в прошлое – отчего бы и нет?
И в шизизме своём я укрепился и томик этот красновато-коричневый – взял.
Не сразу, но пришёл к выводу: читая читанное – узнаёшь много нового.
Правда, и точка зрения на читаемое уже другая – высота прожитых лет и минувших событий даёт иную панораму.
Очень мне понравился собственный афоризм о том, что в читанных когда-то книгах при повторном чтении открывается много нового. Я даже хотел его выделить особым шрифтом, дабы и других читателей подвигнуть на чтение читанного. Но вдруг совершенно неожиданно вижу строчку в романе Владимира Набокова «Подвиг», глава ХVI, и вот что в ней о главном герое: «Читал он чрезвычайно много, но больше перечитывал».
Перечитывал! Хм… Это сотню лет тому назад.
А через какое-то время заинтересовался Монтенем, после того как узнал, что Лев Толстой в своём решительном уходе из дома осенью 1910 года взял с собой в дорогу единственную книгу – «Опыты» Монтеня. И что же? В этих «Опытах», в книге первой, в 9 главе, встречаю:
Прочитанные ранее книги всегда радуют меня свежестью новизны.
В прочитанном ранее – свежесть новизны! Это ХVI век, более 400 лет назад…
Думается, если как следует покопаться в авторах Римской империи, что писали два тысячелетия назад или около того, то и у них можно найти ту же мысль. Поистине, ничто не ново под луной.
Тем не менее повторим: читая читанное – узнаёшь много нового.
Понять соцреализм
Так хотелось его уразуметь, хотя бы теперь, уже за пределами родимого скончавшегося социализма. И я не удержался и заглянул в БСЭ – Большую Советскую Энциклопедию, чтобы понять, осознать и уяснить то, чего раньше не понял, не осознал и не уяснил.
Лучше поздно, чем никогда.
Но и поздно – не получилось.
Статья о соцреализме в энциклопедии оказалась пространной. Вот из неё выдержки.
Социалистический реализм – художественный метод литературы и искусства, представляющий собой эстетическое выражение социалистически осознанной концепции мира и человека, обусловленной эпохой борьбы за установление и созидание социалистического общества.
О Господи!
Экая эквилибристика!
Здорово, чёрт возьми, закручено!
«Литературы и искусства…». А я, беспонятливый, всю жизнь считал художественную литературу частью искусства. Искусства слова.
«Концепции мира и человека!.. Социалистически осознанной и обусловленной!» Что-то лично моя мировоззренческая концепция «эпохой борьбы за установление и созидание» почему-то явно не была обусловлена и потому, увы, не осознана.
Но посмотрим далее.
Как художественный метод Социалистический реализм формируется в начале 20 века в России, прежде всего в творчестве М. Горького.
Ну а я что говорил? Максим Горький – главный оформитель (формирователь?) нового метода. Но почему говорится, что этот худметод формируется в России? Да вовсе не в России – в Соединённых Штатах он формируется. Горький именно там во время своей полугодовой жизни за океаном задумывает свой роман, там начинает его писать и там создаёт его основную часть. Там, стало быть, соцреализм и зародился! По возвращении в Россию Горький только дописывает последние страницы романа.
Америка – она во многом впереди, но вот, как выясняется на примере романа «Мать», и в социалистическом реализме тоже. Однако утверждать это советская энциклопедия никак, разумеется, не могла, потому что это попахивало бы крамольным преклонением перед иностранщиной и недостатком священного патриотизма.
Российским писателям свойственно плодотворно творить в зарубежье. Тот же Горький в Америке, а потом и в Италии, на Капри, находил своё многолетнее творческое вдохновение. Да что Горький, не он один. А Гоголь, Тургенев, Герцен, Бунин, Набоков, Солженицын – какие классические произведения создавали они вдалеке от родины! Хотя что это за поспешное высказывание, будто только российским писателям свойствен за рубежом плодотворный наплыв творчества? Илья Эренбург в своих мемуарах «Люди, годы, жизнь», в книге третьей, даёт некоторый перечень зарубежных авторов, вынужденных жить вне пределов своей родной страны, да ещё как длительно:
Вольтер прожил в эмиграции 42 года, Гейне – 25 лет, Гюго – 19 лет, Мицкевич 26…
Итак, соцреализм начинается с Горького и, без сомнения, с этого романа. «Мать» – классика этого метода. В статье роман назван именно как одно из основных, начальных, основополагающих произведений соцреализма:
Первым классическим образом пролетарского вожака явился герой романа М. Горького «Мать» Павел Власов.
Энциклопедия цитирует и самого Горького. Вот его речь на Первом Всесоюзном съезде советских писателей в 1934 году:
Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого – непрерывное развитие ценнейших индивидуальных особенностей человека ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле.
Мыслитель Горький связывает соцреализм со здоровьем и долголетием человека? Очень любопытный подход! Можно сказать – уникальный подход! И кто бы, кроме Горького, мог додуматься до такой связи? А то ведь всякие медики ныне и присно сплошь и рядом толкуют о диетах и витаминах, овощах и фруктах, о клетчатке, спорте и закалке, да чтоб не курить, не выпивать и вовремя спать ложиться. А о соцреализме – ни гу-гу. А Горький вот указывает иной путь к здоровью и долголетию – соцреализм.
М. Горький (Алексей Максимович Пешков, 1868-1936) в 1906 году, в год написания романа
Энциклопедия толкует также о «новом эстетическом идеале, историческом оптимизме, пафосе изображения, формировании социалистического коллектива, победе коммунистических идей, революционной героике».
И поясняет, и утверждает:
Социалистический реализм представляет собой тип художественного сознания… Социалистический реализм постоянно расширяет границы, обретая значение ведущего художественного метода современной эпохи.
Неужто? Непременно ведущего? Целой эпохи? И никак иначе? И, конкретно, что авторы энциклопедии подразумевали под современной эпохой?
Ужель всё это писалось всерьёз?
А ведь всерьёз, да.
Нечаянно на глаза попадается рассуждение писателя Алексея Толстого о соцреализме в его публицистике. Вот статья «Культурно выросшему зрителю – качественно новую драматургию»:
Понятие социалистического реализма в искусстве включает в себя не только непосредственное авторское творчество, но и новые внешние силы, воздействующие на писателя и драматурга, то есть новое отношение к ним массового зрителя и читателя.
Так. Значит, соцреализм – это авторское творчество плюс внешние силы. И притом, что очень важно, – силы новые. Вот у Достоевского, Толстого, Чехова авторское творчество было, но воздействия новых сил на них не было, а только воздействие старых, и потому до соцреализма им далеко.
Да кто бы с этим спорил?
Уф-ф… Из всей попытки понять суть социалистического реализма понятно только одно – понятно, почему суть соцреализма была непонятна ни в школьные, ни в студенческие годы, ни позже.
Ни даже сейчас.
Но вернёмся к роману.
Людей надо убивать!
Она хрипела.
– Несчастные…
Кто-то ответил ей громким рыданием.
Да, беспросветно…
Лучший слесарь на фабрике и первый силач в слободке – муж Пелагеи Ниловны и отец сына Павла. Пьющий. Умирает быстро, на первых страницах романа, от грыжи, надорвался. 16-летний Павел после смерти отца поначалу тоже пьёт, но при похмелье сильно страдает и пить перестаёт. А начинает читать книги, которые прячет, и более того:
Иногда он выписывал из книжек что-то на отдельную бумажку и тоже прятал её.
Порой он ходит в город, бывает там в театре. Довольно нетипично для закопчённой рабочей слободки.
Употребляет какие-то новые слова…грубые и резкие выражения – выпадают из его речи.
Тоже нетипично. С чего бы так? Что за перемена? Пока не ясно.
Мать присматривается к взрослеющему сыну.
Через два года, после двухлетнего чтения и хождения в город, когда ему 18, Павел говорит:
– Хочу знать правду… Нам, рабочим, надо учиться… Я таких людей видел! Это лучшие люди на земле!
Вот и объяснение изменений в характере рабочего парня: встретился он с лучшими людьми. Лучшие люди! Это стоит запомнить. Где, когда, при каких обстоятельствах молодой рабочий встречается с лучшими людьми – Горький пропускает. Но вскоре выясняется, что лучшие люди – это подпольщики, революционеры, с которыми водится Павел и которые начинают посещать дом матери.
И каковы же они, эти лучшие люди?
Изъясняются они так:
– Нам нужно зажечь себя самих светом разума, чтобы тёмные люди видели нас… Мы должны построить мостик через болото этой гниючей жизни к будущему царству доброты сердечной, вот наше дело, товарищи! Если бы вы знали… если бы вы поняли, какое великое дело делаем мы!
Вот, значит, какое чёткое разделение: зажечь себя светом разума, мы – светлые, все другие – тёмные.
Многообещающий подход революционеров! Из такого подхода, кажется, и родится потом былой революционный лозунг: «Железной рукой загоним человечество в счастье!» И шестую часть суши так-таки и загонят в «царство доброты сердечной», и нескоро она из этого революционного царства с великими муками и потерями выкарабкается.
Меж тем задолго до событий, явленных в горьковском романе, ещё за треть века, в 1872 году, Достоевский увидел, каких страшных людей привлекает революция, какие жестокие люди исповедуют её идеи, и выразил своё видение в романе «Бесы». Но молодой горьковский рабочий роман этот явно не читал, где ему было его взять в своей закопчённой слободке, а «лучшие люди» тоже его не читали, а если и читали, то не дочитали и с негодованием отвергли. И уж, во всяком случае, никак не могли эту книгу с её идеями и иным, негативным взглядом на их деятельность рекомендовать Павлу.
Какие изумительные слова находят «лучшие люди» для будущего общественного российского строя – «Царство доброты сердечной!». Надо же додуматься, надо же так скомпоновать три слова, чтобы тянулись к ним наивные бесхитростные души!
Какое это будет царство – про то ведают миллионы жертв Гражданской войны, да коллективизации, да иные миллионы расстрелянных, сосланных, стёртых в лагерную пыль в ГУЛАГе. Столько жертв «доброты сердечной», что меньше как десятками миллионов и не сосчитать.
Сам Горький тоже шарахнется от этого царства доброты на долгие годы в загранку и лишь потом, в любопытстве писательском, вернётся поглядеть, что и как, а когда оглядится – запросится обратно, будто на лечение. Да шалишь, уже не выпустят…Впрочем, к роману это не относится.
А что лучшие люди думают о народе?
– Для нас нет наций, нет племён, есть только товарищи, только враги… Все рабочие – наши товарищи, все богатые, все правительства – наши враги… На нашей стороне правда…
– Говорят, на земле разные народы живут – евреи и немцы, англичане и татары. А я – в это не верю! Есть только два народа, два племени непримиримых – богатые и бедные!
Не верят революционеры в национальности… Потом, в 1926 году, это неверие горьковских героев подхватит Маяковский и стихотворно выразит: «Чтобы в мире без Россий, без Латвий, жить единым человечьим общежитьем». Неплохо было бы Латвию и Россию предварительно спросить, хотят ли они, чтобы мир обходился без их существования. Но революционному поэту задумываться об этом, видно, было недосуг.
А у горьковских революционеров, то бишь лучших людей, свой ничем не прикрытый откровенный взгляд на народ:
– Этакую кучу навоза на одни вилы не поднимешь…
Народ, значит, темнота и навоз, наций нет и не надо, подход к человеку только классовый.
Что же раньше, при прежнем школьно-студенческом прочтении это не виделось, не бросалось в глаза – что наций нет? Что народ – это навоз?
Эй вы, евреи и немцы, англичане и татары, русские и украинцы (в тексте романа – хохлы!) Как это вам – что не верят в вас революционеры? А верят в то, что – нету вас! Подевались вы куда-то с их глаз долой, исчезли, испарились, ушли в небытие. Богатые и бедные есть, а национальностей – нет!
Мы-то сейчас знаем куда больше, чем слободской юноша Павел и его мать. Знаем, что после революционного краснобайства об отсутствии наций новая власть не забудет вбить в паспорт пресловутый пятый пункт и будет в него внимательно и подозрительно вглядываться – а не еврей ли ты, не немец ли, и если да, то – ну, далее общеизвестно.
А коли народ навоз и темнота, да ещё кругом богатеи и гниючая жизнь, то отсюда недалеко до вывода, который революционеры и делают:
– Я так полагаю, что некоторых людей надо убивать!
– Угу! А для чего? – спросил хохол.
– Чтобы их не было…
Как логично, как доказательно, как просто и весомо – «чтобы их не было!»
Нет, что хотите говорите, а в чёткости формулировок горьковским революционерам не откажешь. И эту свою убийственную идею они пронесут сквозь года и после 1917-го масштабно реализуют в царстве доброты сердечной, и поубивают от души, и вгонят в число этих «некоторых» тьму тьмущую. Потому что взгляды вот какие крутые:
– За товарищей, за дело – я всё могу! И убью. Хоть сына… нельзя иначе.
– Пусть умрут тысячи, чтобы воскресли тьмы народа по всей земле!
Ну отчего же так скромно – «тысячи»? Не тысячи умрут, а миллионы. Если же помимо России прихватить к счёту и другие страны революционных идей, не обойдя вниманием Китай, Камбоджу, Северную Корею, да и некоторые страны Африки, то и многие десятки миллионов.
Какую там песню поёт Багира у Киплинга во «Второй книге джунглей»?
От рождения, от века
Знаю цену Человеку.
Всей душой и плотью всей,
Человек, страшись людей!
А особенно революционеров с их твёрдой несокрушимой убеждённостью, что «людей надо убивать… и убью… пусть помрут тысячи…»
И, разумеется, никого не щадить, поскольку кругом одни сорняки:
– Я тебе скажу – нам надо всю жизнь перепахать, как сорное поле, – без пощады!
Перепашут, это да, и без пощады. Кричать будут на улицах и в печати – дурную траву с поля вон! Смерти будут требовать тем, кого им выставят на убой. И радоваться будут, что убили. Потом, через года, будут радоваться, что реабилитировали убитых. Так и пойдёт жизнь в череде послереволюционных радостей. Примечателен образ революционерки Софьи.
Она много говорила о святости труда и бестолково увеличивала труд матери своим неряшеством, говорила о свободе и заметно для матери стесняла всех резкой нетерпимостью, постоянными спорами.
Резкая нетерпимость – о Господи, сколько же из-за неё прольют крови эти горьковские революционеры, хотя и за пределами романа! А ведь и то, что слова для них одно, а дела другое – и это Горьким показано вполне. В этой Софье, в её бестолковщине, нетерпимости и наплевательстве к окружающим – зародыш одной из характернейших сторон будущего строя, ради которого так рьяно работают герои романа.
Слова и дела – никак они не вяжутся вместе, ну никак! Ведь и через полвека после романа выкрикнет революционная Компартия Советского Союза незабвенные словеса:
Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!
Это, конечно, – привет от болтливых героев первого романа соцреализма, от их мечтательного «царства доброты сердечной».
Всё было в зародыше, всё.
И как один из самых звучных аккордов горьковских героев:
– Россия будет самой яркой демократией земли!
О! Без комментариев.
Хотя бы ночью таскали!
Во-первых, непьющие, что само по себе уникально для слободки; во-вторых, не матерщинники, что тоже редкость необычайная; в-третьих, не драчуны.
Да разве всего этого мало, чтобы расположилось к ним сердце матери, прожившей в слободке с вечно пьяным постылым мужем, который бил её зверски? Лоб ведь он ей пробил, со шрамом она, с рубцом на лбу; память о покойнике на лице вечная.
А эти люди в основном обходительные, вежливые. Интеллигенты! С ней – на «Вы»! Впервые в жизни с ней кто-то – на «Вы»! Это как же она расцвела под этим «Вы», как приласкалась!
А вслед за внешней стороной, вслед за необычным для слободки поведением потихоньку-полегоньку Пелагея Ниловна начинает воспринимать и их речи, их взгляды и идеи. У неё самой-то с образованием, с грамотностью не особо, то есть сильно слабовато, без натяжки можно сказать – и совсем нет. Слободские же пришельцы – люди грамотные, с идеями. И идеи их не Бог весть какие замысловатые, в непонятные мудрёные слова не закручены, а такие ясные, такие желанные – свет разума, доброта сердечная, поиск правды. Сначала Пелагея молча слушает их беседы, а потом и сама разохочивается говорить:
– Вижу – хорошие вы люди, да! И обрекли себя на жизнь трудную за народ, на тяжёлую жизнь за правду. Правду вашу я тоже поняла: покуда будут богатые – ничего не добьётся народ, ни правды, ни радости, ничего!
Вот и программа её готова – за правду, за радость, против богатых. Явного лозунга «грабь награбленное» тут нет, ей его не подсказали, да и сами пока вроде не сформулировали, но он здесь так и витает, так и пропитывает всю основную идею. А что уж там будет за правда, что за радость, когда богатых не будет, а все будут бедные – про то Пелагея Ниловна разве философию раскинет? Не по её уму это, не по её понятиям. С подсказки приходящих революционеров только и усвоит она одно-единственное: корень зла – в богатеях, а потому – против них и надо идти.
И начинает идти, и идёт.
Понимание общественных процессов на уровне дилеммы «богатые-бедные» – вот и вся глубина политической мысли Пелагеи Ниловны. Да если бы только её! С неё какой спрос! А то ведь и у тех самых «лучших людей», у тех грамотеев – оно ведь тоже на этой дилемме зиждется, оно ведь тоже от этого примитива не оторвалось.
Нащупав корень социального зла в богатых, Пелагея активно подключается к революционному делу – сама распространяет на фабрике листовки, варит клей для расклейки опять же листовок, передаёт по адресам запрещённые книжки, прокламации, газеты, путешествует из селения в селение ради нелегальных революционных дел. Словом – становится в ряды российских революционеров, начинает активно бороться за так называемое светлое будущее. Растёт её опыт:
Она уже почти безошибочно умела отличить шпиона в уличной толпе.
Полонили её простецкую слободскую душу революционеры, помстилось ей – хорошие они люди. И как же им не помочь, тем более что среди них сын родной? А что для этих людей народ – навоз, что они готовы всё перепахать, готовы убивать «некоторых», числом не мерянных, – это мимо её ушей прошло, просквозило впусте, разум не зацепило, не отпугнуло, в настороженность и отвержение не проросло.
А не так ли страшные дурманные зёрна эти, столь щедро, напоказ разбросанные Горьким там и тут на страницах романа для обмысливания – не так ли остались незамеченными, не так ли не проросли они и в сознании былых советских школьников? Да и куда более зрелых студентов-филологов? Да и других читателей? Да где же были наши глаза?
Уж если более или менее образованные молодые люди в кровавых взглядах революционеров не разобрались, то как же было слободской тёмной бабе Пелагее разобраться?
Хотя и то сказать – далеко не всех ведь революционеры увлекли. По всей Руси – ничтожную кучку. Остальные-то разобрались. Но у Пелагеи вон как влипчиво, как зацеписто совпало – единственный сын среди них. Ну, и она туда же. Как под гипнозом:
Её трогала и радостно удивляла их вера, глубину которой она чувствовала всё яснее, её ласкали и грели их мечты о торжестве справедливости… Она… чувствовала, что они открыли верный источник несчастья всех людей, и привыкла соглашаться с их мыслями.
Привыкла соглашаться с чужими мыслями – и вот уже и сама ударяется в агитацию, сама прославляет чужие мысли своих новых знакомых. Не отпугнули они её своей готовностью к убийствам. Другое застлало ей глаза:
– Идут за правдой… для всех!.. Ищут дней светлых. Хотят другой жизни в правде, в справедливости… добра хотят для всех!.. Они правду родили…
За что же они борются, к чему стремятся, чем так приворожили сердце матери? А вот за что, вот чем:
– Я знаю – будет время, когда люди станут любоваться друг другом, когда каждый будет как звезда перед другим! Будут ходить по земле люди вольные, великие свободой своей, все пойдут с открытыми сердцами, сердце каждого чисто будет от зависти, и беззлобны будут все… Тогда будут жить в правде и свободе для красоты…
И это всё?
Увы – да.
Тасуют в романе революционеры утопические речи о правде, свободе, доброте, свете разума, святости труда, красоте и любовании друг другом – тем и исчерпывается всё представление о будущем. И понятно, что борются они не столько за будущее, которого не видят, не представляют и не понимают, а – против существующего. Здесь они конкретны, здесь они деловиты – долой то, что есть!
А что после этого?
Кроме общих слов – ничего.
И никто не задумается в романе, никто не задастся вопросом – а вдруг это будущее будет страшнее настоящего? Вдруг в этом будущем новая власть от доброты своей сердечной за год умертвит больше людей, чем в настоящем – за полвека? (А ведь именно так и будет.)
Но нет, не блеснёт и малой искоркой такое сомнение: они убеждены в своей правоте, они уверены в своей непогрешимости. Истина – только у них и ни у кого кроме. На том стоят крепко.
Мать тревожится за сына, что его за крамольные листовки и иную деятельность посадят в тюрьму. И действительно посадят, и не раз, и в Сибирь сошлют. Но революционеры её успокаивают:
– А насчёт Павла вы не беспокойтесь, не грустите. Из тюрьмы он ещё лучше воротится. Там отдыхаешь и учишься...
Точь-в-точь та же мысль высказана в романе Льва Толстого «Воскресение», опубликованном в 1899 году, то есть за 8 лет до горьковского романа. Во второй части, в самом начале ХХVI главы, читаем:
– Да, для молодых это одиночное заключение ужасно, – сказала тётка, покачивая головой и тоже закуривая папиросу.
– Я думаю, для всех, – сказал Нехлюдов.
– Нет, не для всех, – отвечала тётка. – Для настоящих революционеров, мне рассказывали, это отдых, успокоение. Нелегальный живёт вечно в тревоге и материальных лишениях и в страхе и за себя, и за других, и за дело, и, наконец, его берут, и всё кончено, вся ответственность снята: сиди и отдыхай.
Горький и Толстой были знакомы с 1900 года, встречались многократно, и нет ни малейшего сомнения, что роман «Воскресение» Горький, конечно, читал. Но вряд ли он заимствовал такое мнение о российской тюрьме рубежа ХIХ-ХХ веков у Льва Николаевича. Думается, такая оценка царской тюрьме была широко известна и дана самими политическими заключёнными, прошедшими через тюремные камеры. Вспоминается и эпизод из биографии Владимира Ильича Ленина (настоящая фамилия Ульянов), когда он в тюрьме сделал из хлеба некий сосуд, наподобие чернильницы, налил в него молока и писал свои статьи для передачи на волю. Написанное молоком на бумаге не видно, но строчки проступают при нагреве. Писать в тюрьме Ленину не разрешали, и при опасности обнаружения надзирателем его запрещённой деятельности он эту молочную чернильницу быстро съедал. Заметим, что в царской тюрьме молоко и хлеб в камере – сколько хочешь, досыта, до отвала.
Когда восторжествует «царство доброты сердечной», то такие тюрьмы для отдыха и учёбы революционеры, конечно, изведут в момент. Но они об этом пока не знают. И другое изменят – время арестов. Вот средь бела дня арестовывают одного из героев романа. Из толпы рабочих возглас:
– Хоть бы ночью таскали! А то днём – без стыда – сволочи!
Вот это пожелание – единственное! – как раз исполнится стопроцентно. Советские чекисты будут брать людей преимущественно по ночам (разве из-за стыда?) Ночные страхи, ночные воронки, ночные стуки в дверь – дневные аресты будут чрезвычайно редки, только в виде исключения, в особых случаях.
Большевиков Горький не заметил
Перед чтением, что там скрывать, мелькала мысль, по старой школьной памяти, что создал Горький панегирик борцам за светлое будущее человечества, за славную советскую власть, за социализм – ведь именно так на полном серьёзе это подавалось в школе и институте. И, в общем, так это доверчиво и некритично и воспринималось.
Ан нет – ничего подобного! Какой там панегирик! Вот они, революционеры, как на ладошке – готовые убивать всех, вплоть до своих детей, и в то же время толкующие о правде, доброте и свободе. Вот они, вот все их основные черты, вот их эфемерные идеи – трескучая пропаганда, за которой – реальность, убийственная для свободы, демократии, экономики.
Горький показал в романе, каких страшных людей влечёт к себе революция – опьянённых своей фанатичностью, готовых по трупам пройти к своей цели, относящихся к народу как к навозу. Вряд ли сделал он это под влиянием достоевских «Бесов», влиянием осознанном или подспудном. Роман написан уж не ради ли противопоставления революционного молодого рабочего и его революционной матери революционным бесам Достоевского? И те и другие герои схожи в своей готовности к убийствам, те и другие из последних сил готовы служить утопической социальной идее. Однако разница уж очень велика – Достоевский своих героев отвергает и низвергает, а Горький своими героями любуется, сочувствует им и поднимает на щит.
Хотя и у него время от времени прорываются отнюдь не лестные сравнения:
И ещё толпа походила на чёрную птицу – широко раскинув свои крылья, она насторожилась, готовая подняться и лететь, а Павел был её клювом…
Чёрная птица!
А её клюв – революционер!
Многих заклюёт социалистическая хищная чёрная птица, наименовав себя диктатурой пролетариата. Хотя пролетариат тут, право, совсем ни при чём – не он правил бал.
Или – словечки какие у Горького в текст втиснуты?
Один из революционеров «настойчиво, с непоколебимой уверенностью в правде своих пророчеств… говорил ей сказки о будущем».
«Сказки о будущем»! Ай да Алексей Максимович! Не слабо, ей-ей не слабо для характеристики революционной пропаганды, равно как и для произведения социалистического реализма.
Или вот ещё – пишет герой романа прокламацию, «покрывая бумагу рядами чёрных слов».
Чёрные слова прокламации – ого! При советской власти уже не раскатишься так написать – слишком долго придётся доказывать, что автор имел в виду только цвет чернил, а не иной коварный контрреволюционный смысл. Да вряд ли докажешь – цензура ни за что не поверит.
Трудно удержаться и от упоминания суда над революционерами. На суд допущены только родные, и персонажи романа рассуждают:
– И опять же, почему не допущен на суд народ, а только родные? Ежели ты судишь справедливо, ты суди при всех – чего бояться?
Самойлов повторил, но уже громче:
– Суд не по совести, это верно!..
Эй вы, революционеры недовольные! Придёт ваше желанное время – не то что родных не пустите, а и судов не будет, приговоры даже без присутствия обвиняемых будете ляпать: для ОСО, для Особого СОвещания, для палаческой Тройки вполне достаточно будет тоненькой папочки следственного дела с признанием арестованного. А как выбить признание – про то чекистские революционные застенки знают куда как хорошо.
Завершается книга арестом матери, разбрасывающей листовки на вокзале.
Стала, таким образом, Пелагея Ниловна активной частицей того потока, который сильно попахивает кровью и который принесёт на Русь советскую власть, а вместе с нею – Гражданскую войну и военный коммунизм, матросское восстание в Кронштадте и крестьянское в Тамбовской губернии, коллективизацию и голод на Украине и в Поволжье, Соловки и ГУЛАГ, расстрелы и ссылки, в том числе кровавый расстрел рабочих в Новочеркасске, психушки для здоровых людей, лишение гражданства людей талантливых и конечный полный развал экономики. Вольно или невольно, а будет Пелагея Ниловна своей деятельностью прокладывать дорожку на вершину власти Сталину и Берии, Ягоде и Ежову. Она этого не знает, но народ (тот самый, что для революционеров – навоз) узнает всё это с лихвой.
И грех на неё за всё это великий ложится. Не ведала, что творила, простецкая душа, не смогла отличить добра от зла. Но в конечном итоге – чему же она в своей политической революционной слепоте способствовала? С кем связалась? Кому помогала?
В кино и на книжных иллюстрациях её порой изображают чуть ли не старушкой, но это неверно – ей всего 40 лет, Горький её возраст указывает. Завершена книга в 1907 году, и 40-летняя Пелагея Ниловна вполне могла дожить и до революции (в 50 лет), и даже до памятного расстрельного 37-го года (в 70 лет). Наверняка сын её Павел будет расстрелян вскоре после 17-го или, если повезёт, многолетне проволокут его по лагерям.
Почему о том можно судить с уверенностью?
А потому, что революционеры, к которым примкнул Павел, вовсе не большевики. Слова такого во всей книге нет, ни одного. В 1907 году Горький уже мог бы и назвать оных; они уже появились.
Мог, да вот не назвал.
Не заметил Буревестник революции большевиков в России в начале ХХ века?
Это тем более удивительно, что после знакомства с Лениным Горький вступил в РСДРП – Российскую социал-демократическую рабочую партию. С Лениным Горький познакомился только в 1905 году, незадолго до написания романа. Это только потом они будут видеться сравнительно часто, это только потом Ленин приедет к нему на Капри, это только потом Горький будет свои немалые гонорары отдавать большевикам на их повседневную жизнь, на их хлеб насущный, равно как и на их агитацию и пропаганду. Собственно, этой выдачей денег участие Горького в деятельности партии и ограничится.
Несмотря на свою такую партийность, в период написания романа большевики в восприятии Горького особого места не занимали.
Эсеры были тогда на острие общественного внимания, именно они были весьма и весьма заметны – прежде всего своими многочисленными звучными террористическими убийствами высокопоставленных чиновников.
Основные герои горьковского романа – не большевики, а социалисты-революционеры, то есть эсеры.
Разница!
На суде Павел так прямо и говорит: «Мы – социалисты… Мы – революционеры…»
Социалисты-революционеры?
Эсеры, значит, вот вы кто.
«Лучшие люди на земле», по речению любимого горьковского героя, – эсеры, никто кроме.
Известен давний писательский приём, когда автор вкладывает в уста героев свои собственные мысли, свои ощущения, своё мировоззрение. Свою любовь к эсерам, свою к ним симпатию – «лучшие люди на земле» – Горький в тех цензурных условиях напрямую высказать не мог, и потому вложил это отношение в уста Павла, передового сознательного рабочего.
Ай да Горький! Ай да Алексей Максимович! Вот кого он заложил в основу соцреализма! Соцреализм как метод новоявленного советского искусства вот с чего начинается – с воспевания эсеров!
Вся книга – об эсерах и их помощнице.
И Павел эсер, и товарищи его эсеры, и Ниловна эсерами увлеклась и изо всех сил им помогала. БСЭ назвала Павла Власова «классическим пролетарским вожаком». Большевистским она никак именовать его не могла, хотя как бы хотелось! Но воздержалась, и правильно сделала. А назвать эсеровским вожаком тоже не могла – по идеологической причине.
Только эсеры в той рабочей слободке ведут революционную пропаганду, только эсеры всячески защищают права рабочих. Большевиков в этом романе днём с огнём не сыщешь.
Вполне мог бы Горький назвать свой роман не просто «Мать», а «Мать эсера». Но из цензурных соображений – не назвал. А если бы назвал – прилепила бы тогда советская идеология к этому роману ярлык начального произведения соцреализма?
Весьма сомнительно. То есть наверняка даже, со стопроцентной гарантией – нет. Потому что вскоре после захвата власти большевики отправят эсеров толпами частью прямиком под расстрелы, частью в лагеря и ссылки, и только везучая малость откатится за границу и уцелеет. Да как бы и саму Пелагею большевики-чекисты не загребли – за активное пособничество эсерам. Ведь к 17-му году она, столь активная и влюблённая в эсеров, вслед за сыном, может, и в их партию вступит? Тут ей большевики и скажут – свержению власти богатых нам помогла, дорожку к власти нам проложила, а теперь, эсерка-шпионка-вредительница, нам не мешай, теперь – марш в отвал, в пустую породу. В навоз.
Эх, Ниловна, Ниловна! Не зная броду – не совалась бы ты, мать, в революционную мутную воду.
