Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература > Самостоятельные женщины и их мужчины > Вторая глава
Известие о том, что отец пытался покончить жизнь самоубийством, Марии сорока на хвосте принесла, то есть министрант костела Вознесения Пресвятой Девы Марии, который объезжал округу и собирал пожертвования на храм, торговал образками и собирал сплетни.
Мария гостила у подруги в Острове, но, как только услышала про отца, сразу же запрягла свою рыжую Джильду в двуколку и помчалась домой. Она так спешила, что возле русских казарм чуть не задавила каких-то москалей, а и задавила бы – не велика потеря, одним кацапом больше одним меньше, их вон сколько.
Фольварк лесничего располагался на окраине местечка, ближе к лесу. У крыльца Марию встретил старший брат Вацлав, обнял ее и поцеловал в обе щеки. В зале у камина собралась вся семья, то есть пятеро братьев и сестра, не было только отца – сказали, что он принял лекарство и заснул.
Старший брат Вацлав служил в уланском полку вольнонаемным музыкантом – он играл на корнете. Место, конечно, не ахти какое, но зато красивый мундир, эполеты, конфедератка с лаковым козырьком. К тому же он считался главным наследником лесничего, а это– сорок моргов земли, которые сдавались в аренду, счет в банке, фольварк, две лошади и полный хлев всякого скота.
Иероним был на два года младше брата, но уже успел нажить некоторый капитал на мелкооптовой торговле в губернском городе. Он любил дорогие вещи: у него была трость с серебряным набалдашником в виде змеи, бархатный пиджак и золотые часы на цепочке.
Владислав был на год моложе купца. Он учился в университете на юриста, служил помощником у известного адвоката, и все шло к тому, что он откроет свою контору и сделает себе имя на адвокатском поприще.
Погодки Станислав и Чеслав были тоже не без таланта. Сташек после окончания гимназии уехал в Лодзь, где устроился бухгалтером на фабрику богатого еврея. Фабрикант не уставал хвалить его за усердие и передавал лесничему «поклоны» и гостинцы: кружки чесночной «жидовской» колбасы, водку «пейсахувку». Колбасу лесничий скармливал свиньям, водку отдавал работникам, а «поклоны» принимал молча.
Чесик жил в Варшаве у родственников и готовился поступать на инженерный факультет, чтобы работать потом на железной дороге. Он с детства проявлял интерес к игрушкам на колесах и все время норовил усовершенствовать отцовские повозки.
Все братья, кроме младшего, жили вдали от отчего дома, но на праздники съезжались в родовое гнездо. Вот и на сей раз приехали к отцу на Троицу, а он тут такое учинил, что хоть стой, хоть падай.
Отец их, Ян Боле?ста, был однорукий. Руку он потерял, когда служил в русской армии, в артиллерии. Во время маневров под Петербургом, когда его расчет проводил учебные стрельбы, снаряд разорвался в орудийном стволе. Кто-то там что-то не досмотрел: может, ствол был плохо вычищен, а может, снаряд попался бракованный. Взрывом ему оторвало кисть руки. В это время на учениях присутствовала великая княгиня. Он не запомнил ее имени, хотя память о себе она ему оставила. Узнав, что при взрыве пострадал солдат, она приказала фельдшеру немедленно пришить ему оторванную кисть. Никакие доводы медика не принимались в расчет, она была совершенно уверена, что если сделать это быстро, рука прирастет. Тут же в поле фельдшер пришпандорил поляку кисть и отправил его в госпиталь.
Вопреки мнению великой княгини, оторванная кисть не прижилась, началась гангрена. Спасти жизнь солдата удалось только ценой ампутации руки по самое плечо. Один раз узнав, что пострадавший уроженец Царства Польского, княгиня навестила несчастного в госпитале. Это была политика: поляки считались неблагонадежными, к ним нужен был особый подход, особое расположение, и она распорядилась после выписки из госпиталя предоставить инвалиду на родине какое-нибудь хорошее место. Так Ян стал лесничим в родных краях. В его ведении был огромный лесной массив, который за день не объехать, который испокон веку назывался Белой пущей. Почему пуща, понятно – так в Польше принято называть дремучие леса, непроходимые чащобы. А вот почему «Белая» никто не знал, может быть, тот, кто придумал «Белую», впервые увидел ее зимой.
В подчинении у лесничего были объездчики, лесники, егеря. Они делали всю работу, а он только командовал, да и командовал-то не он, а его помощник – пан Белецкий, а Ян заходил в контору на часок-другой, чтобы обсудить с Белецким «политику», которую он вычитал в газетах. Газеты Ян прочитывал от корки до корки. Выписывал все варшавские газеты и губернскую, а еще журналы и книги. Человек он был впечатлительный, импульсивный: мог расстроиться, прочитав в хронике о том, что студент от несчастной любви покончил собой, и не выйти к обеду, а мог прийти в восторг от какой-нибудь патриотической статейки и весь день ходить, потирая руки, будто получил прибавку к жалованию. Хотя жалование его меньше всего интересовало - все расчеты вела жена, пока была жива. Она же занималась хозяйством – командовала кухаркой и прислугой, вела приходно-расходную книгу. Это она надоумила мужа купить землю и открыть счет в банке, без нее он бы ничего не нажил, потому что сам он не был человеком практического склада, вечно витал где-то в облаках.
Свои впечатления о прочитанном он аккуратно заносил в дневник вместе с заметками о политике, погоде и природе. Примерно так: «Статья Черского–настоящий манифест честного поляка, вот у кого надо бы поучиться нашим аристократам. Вчера молния ударила в явор у станции, дерево тлело весь день, и никому не пришло в голову залить его водой».
А еще он любил читать письма брата Тадеуша из Бразилии. Брат уехал в Бразилию пять лет назад, и, судя по письмам, процветал. Прежде чем распечатать конверт, Ян долго вертел его в руках, рассматривал марки. Потом шел в кабинет, садился за стол и перечитывал письмо несколько раз, подчеркивая красным карандашом наиболее интересные места.
«Дорогой брат! – писал Тадеуш. – Мы разбили еще одну кофейную плантацию на участке, который расчистили в прошлом году. Через три года, если бог даст, соберем первый урожай. С тех участков, что мы засадили сразу после приезда, мы собираем столько, что хватает, чтобы расширять хозяйство. Здесь все возят на быках, так что завели быков. Разбили персиковый сад. Когда цветут персики, просто рай. Земли здесь не меряно: бери – не хочу. Вот только рабочих рук не хватает. Дела бы пошли лучше, если бы приехало побольше наших, а то эти черные – страшные лентяи, все делают из-под палки. У Павла родился сын, назвали Александром. Я сам его крестил, потому что ксендз приезжает к нам раз в три года, но он сказал, что можно крестить самим, когда нет священника. Он потом подтвердит обряд. Соседка Хелена, ты ее знаешь, умерла от лихорадки. Мы похоронили ее у леса, но наследующий день увидели, что могила раскопана. Гроб, слава богу, оказался на месте. Мы всю ночь просидели в засаде, а наутро увидели, как из леса вышли дикари и стали руками разрывать могилу. Тут, говорят, это часто случается. Зачем им понадобились мертвецы, неизвестно. Кто-то говорит, что они их едят, а кто-то считает, что они отрезают им головы и высушивают их, чтобы потом отпугивать ими злых духов. Когда мы выскочили из засады, они разбежались, но один замешкался. Он был в перьях и разрисован глиной с ног до головы. Я навел на него ружье, а он встал на колени, сложил руки и поднял глаза к небу. Молился, наверное. Дикари, а ведь тоже твари божьи. Я не стал его убивать, отпустил с миром, и они к могиле больше не приходили. Если надумаешь, приезжай – здесь и для тебя найдется дело, у нас тут уже много детей, а учить их некому. Твой брат Тадеуш».
После таких писем Ян был сам не свой. Он ходил взад-вперед по кабинету, разворачивал карту Южной Америки, сворачивал, опять разворачивал. В его голове роились сумасшедшее планы, от которых у него дух захватывало: продать здесь все, купить билет на пароход в Бразилию, на вырученные деньги построить там электростанцию, построить железную дорогу до польской колонии, чтобы поселенцы могли пользоваться всеми благами цивилизации.
Бдительная жена не давала ходу его планам. Она умела отвлекать его разговорами о политике, о детях. При всем своем романтизме он был патриотом, и как каждый польский патриот ждал только случая, чтобы выступить за свободу своего народа. И детей своих он любил и гордился их успехами.
Но после смерти жены Ян опять принялся за свое, достал письма, развернул карту, нашел в газете объявление о наборе желающих покинуть родину для лучшей доли за морями. В фольварк лесничего зачастили незнакомцы из Варшавы, по виду коммерсанты. Они внимательно осматривали постройки, заглядывали даже в хлев, подолгу обсуждали что-то с хозяином в его кабинете, изучали бумаги.
Мария догадывалась, что отец собирается продать фольварк, а может быть, и землю, и купить билет на пароход в Бразилию. Она видела в газете объявление о том, что в конце месяца из Гданьска в Рио-де-Жанейро отправляется пароход «Прозерпина», обведенное красным карандашом, но не предпринимала ничего, чтобы остановить отца. Она ждала, пока он сам поделится с ней своими планами. Это было неизбежно, потому что самостоятельно отец не решился бы ничего продавать. И она не ошиблась. Однажды после визита очередного коммерсанта отец позвал ее в кабинет, развернул перед ней карту Южной Америки и, ткнув куда-то карандашом, сказал:
– Знаешь, почему это место называется Диамантина? Потому что там полно алмазов– даже копать не надо, они валяются прямо на земле. За деньги, которые мы получим от продажи наших сорока моргов, мы купим тысячу моргов земли там, и будем таскать алмазы корзинами, как грибы.
– Ну да, – сказала Мария. – Ты будешь держать корзину, а кто будет собирать алмазы, ведь у тебя же только одна рука?
– Ты, – сказал отец, не уловив в словах дочери иронии, – и Сташек, он поедет с нами. Вместе мы заработаем миллионы. И когда придет час освобождения Польши, мы сможем вооружить целый легион.
– Хорошо, – сказала Мария, потому что спорить с отцом в минуты его воодушевления было все равно, что отчитывать пьяного. – Только ты пока не подавай прошение об отставке, у властей могут быть к тебе претензии.
– Я знал, я знал, что ты поймешь меня, – обрадовался отец. – Этот Зусман, который здесь сегодня был, дает за землю хорошие деньги.
– Ему нельзя доверять, я сама найду покупателя, – сказала Мария. Она пока еще не имела плана спасения семьи, но знала, что для начала нужно перехватить инициативу.
– Конечно, поляк предпочтительнее еврея, но где ты найдешь богатого поляка, который бы заинтересовался землей?
– У меня на этот счет есть кое-какие соображения, –сказала Мария, хотя никаких соображений у нее пока не было.
– Тебе нужно ехать в Варшаву? – спросил отец.
– Да, – сказала Мария, отец сам надоумил ее, что надо делать. – В Варшаву и, возможно, в Лодзь.
В Варшаве она рассчитывала пробыть три дня, но ей и одного хватило на то, чтобы уладить свои дела. Домой она вернулась не одна: с ней вместе с поезда сошел элегантный господин в котелке с дорогим кожаным портфелем; в портфеле у него была половина курицы, фляжка с ромом и плотницкая рулетка.
– Збигнев Цегельский, – представился приезжий лесничему, – служащий Банка содействия сельскому хозяйству.
Служащий банка оказался человеком дотошным. Он облазил все комнаты в доме, измерил своей рулеткой все хозяйственные постройки, выспросил прислугу, сколько молока дает каждая корова и сколько она съедает сена за зиму.
Лесничий смотрел на все с какой-то загадочной усмешкой. А потом и вовсе расхохотался:
– Пане Збышек, а вы и землю будете мерить рулеткой? Зря стараетесь, на тромбоне у вас лучше выходит.
Он сразу узнал в «банковском служащем» приятеля своего старшего сына – тромбониста уланского полка. Однажды, когда Ян навещал сына в Варшаве, тот пригласил его в Саксонский сад, где военный духовой оркестр развлекал публику мазурками и полонезами. Больше всех ему запомнился элегантный тромбонист, который все время подмигивал дамам и расправлял молодецкие усы.
План Марии рассыпался, как бусы, у которых перетерлась нить. Отец всякий раз, когда ее видел, улыбался хитрой улыбкой, совсем как лжебанкиру, когда тот обмерял хлев рулеткой. Он вроде бы не обиделся, но в дом опять повадились еврейские коммерсанты.
Мария больше не отговаривала отца от его безумной затеи. Теперь ее доводы для него еще меньше значили, чем прежде. Весь его вид говорил, что он себе на уме и ей лучше не соваться со своими советами.
Но сидеть, сложа руки, и смотреть, как отец разрушает гнездо, с таким трудом свитое ее матерью для детей и будущих внуков, она не могла. Еще оставалась надежда, что найдется человек, который сможет отговорить его.
Ян Болеста не был ревностным католиком, но регулярно посещал костел по воскресеньям, жертвовал на церковные нужды и охотно принимал у себя ксендза Ксаверия, с которым любил сыграть партию-другую в шахматы и поговорить о политике.
Ксендз был главным козырем в колоде Марии и единственным, потому что она больше никого не знала, кто бы мог повлиять на отца.
Говорят, безумие притупляет одни способности человека и обостряет другие. Часто безумец бывает на редкость прозорливым, когда дело касается его интересов. Вот и с Яном происходило такое, он уже знал, зачем пришел священник, когда тот только появился на пороге его дома.
– Готов выслушать ваши доводы, святой отец, но поверьте, что это не блажь, а твердое решение, которое пришло не вдруг.
– Понимаю, – сказал ксендз, – но не разделяю вашего энтузиазма.
– Поэтому вы, наверное, и не собираетесь в Южную Америку.
– Я пришел не затем, чтобы отговаривать вас. Я хочу вам рассказать одну историю, а уж вам решать, помнить ее или забыть. Вы знаете, откуда происходит ваша фамилия?
– В Сувалкской губернии есть озеро Боле?сты, видимо, наши предки родом из тех мест.
– Вы ошибаетесь, пан лесничий, это не вы произошли от озера, а озеро от вас. История вашего рода восходит к временам короля Боле?слава Смелого. Король этот, как известно, был большой забияка и все время воевал. Он то сажал в Киеве своего вассала, то изгонял. Его воины редко бывали дома. Однажды после самого длительного похода на Русь они обнаружили, что у них в семействах появилось прибавление. Они пожаловались королю, и тот так разгневался, что приказал отнять байстрюков у матерей и заставить женщин кормить грудью щенков, чтобы молоко зря не пропадало.
Краковский епископ Стани?слав заступился за несчастных женщин и отлучил короля от церкви. За это король приказал его убить. Во время обедни воины короля убили епископа и разрезали его тело на куски. Тело святого срослось перед похоронами, а короля народ изгнал из страны. Самых верных сторонников Болеслава называли боле?стами. После изгнания короля часть из них ушла за ним в Венгрию, и все они там погибли. Другие бежали на Русь и там нашли свою смерть, и только те, кого приютили наши лесные края, смогли выжить. Им на роду написано жить здесь и замаливать грех предков.
– Откуда вы все это знаете, святой отец? Прочли в старых хрониках?
– Моя мать была из рода Боле?ста, тут в Мазовии и в Подлесье– корни нашего рода, и все мы в какой-то степени родня. У нас есть даже герб – подкова рожками вверх, а над ней танцующий ястреб с золотым кольцом в клюве.
– Поучительная история, – сказал Ян.–Включите ее в свою воскресную проповедь. А я непременно расскажу ее своим детям, а то они думают, что Боле?ста – это «больше ста». Если даже наши предки и причастны к гибели святого, то они уже с тех пор тысячу раз искупили свой грех и нагрешили снова.
– Значит, вы твердо решили начинать новую жизнь за морем? И детей за собой потащите?
– Со мной едут только Мария и Сташек. Я уже перевел деньги на счет итальянской пароходной компании. Остальные сыновья приедут, когда мы обоснуемся на новом месте.
– А как же хозяйство, земля?
– Я все продал, чтобы оплатить документы и дорогу.
– Я не могу благословить вас на это предприятие.
– Ну и ладно.
Мария собрала чемодан, сверху она положила свое рыжее пальто и варшавскую шляпку – тарелку с цветами и фруктами. Она понимала, что глупая затея отца ничем хорошим не кончится, но не могла его оставить одного.
И тут вдруг из Гданьска пришло известие, что на корабле, который должен был везти эмигрантов в Бразилию, началась эпидемия холеры. Корабль стоит на рейде, и его не пускают в порт.
«Прозерпина» стояла на рейде три недели, и все это время Ян ходил на станцию звонить агенту и каждый раз, возвращаясь, говорил, потирая руки: «Уже скоро, остались какие-то портовые формальности. Но однажды, вернувшись со станции, он схватил со стены ружье и бросился во двор. Корабль ушел в неизвестном направлении, агент исчез, деньги, ясное дело, испарились. Тысячи людей, которые доверились компании, в один миг превратились из бедных в нищих. Ян стал только бедным, но он не мог перенести позора. Единственным выходом для него в этот момент представлялось самоубийство. Он бы и застрелился, если бы у него было две руки – с одной было трудно наставить ружье и нажать курок. Он долго приспосабливался и нечаянно выстрелил в потолок, прибежали объездчики, которые околачивались возле конторы, и отняли у него ружье.
Вторая глава книги Андрея Евпланова "Самостоятельные женщины и их мужчины"
Известие о том, что отец пытался покончить жизнь самоубийством, Марии сорока на хвосте принесла, то есть министрант костела Вознесения Пресвятой Девы Марии, который объезжал округу и собирал пожертвования на храм, торговал образками и собирал сплетни.
Мария гостила у подруги в Острове, но, как только услышала про отца, сразу же запрягла свою рыжую Джильду в двуколку и помчалась домой. Она так спешила, что возле русских казарм чуть не задавила каких-то москалей, а и задавила бы – не велика потеря, одним кацапом больше одним меньше, их вон сколько.
Фольварк лесничего располагался на окраине местечка, ближе к лесу. У крыльца Марию встретил старший брат Вацлав, обнял ее и поцеловал в обе щеки. В зале у камина собралась вся семья, то есть пятеро братьев и сестра, не было только отца – сказали, что он принял лекарство и заснул.
Старший брат Вацлав служил в уланском полку вольнонаемным музыкантом – он играл на корнете. Место, конечно, не ахти какое, но зато красивый мундир, эполеты, конфедератка с лаковым козырьком. К тому же он считался главным наследником лесничего, а это– сорок моргов земли, которые сдавались в аренду, счет в банке, фольварк, две лошади и полный хлев всякого скота.
Иероним был на два года младше брата, но уже успел нажить некоторый капитал на мелкооптовой торговле в губернском городе. Он любил дорогие вещи: у него была трость с серебряным набалдашником в виде змеи, бархатный пиджак и золотые часы на цепочке.
Владислав был на год моложе купца. Он учился в университете на юриста, служил помощником у известного адвоката, и все шло к тому, что он откроет свою контору и сделает себе имя на адвокатском поприще.
Погодки Станислав и Чеслав были тоже не без таланта. Сташек после окончания гимназии уехал в Лодзь, где устроился бухгалтером на фабрику богатого еврея. Фабрикант не уставал хвалить его за усердие и передавал лесничему «поклоны» и гостинцы: кружки чесночной «жидовской» колбасы, водку «пейсахувку». Колбасу лесничий скармливал свиньям, водку отдавал работникам, а «поклоны» принимал молча.
Чесик жил в Варшаве у родственников и готовился поступать на инженерный факультет, чтобы работать потом на железной дороге. Он с детства проявлял интерес к игрушкам на колесах и все время норовил усовершенствовать отцовские повозки.
Все братья, кроме младшего, жили вдали от отчего дома, но на праздники съезжались в родовое гнездо. Вот и на сей раз приехали к отцу на Троицу, а он тут такое учинил, что хоть стой, хоть падай.
Отец их, Ян Боле?ста, был однорукий. Руку он потерял, когда служил в русской армии, в артиллерии. Во время маневров под Петербургом, когда его расчет проводил учебные стрельбы, снаряд разорвался в орудийном стволе. Кто-то там что-то не досмотрел: может, ствол был плохо вычищен, а может, снаряд попался бракованный. Взрывом ему оторвало кисть руки. В это время на учениях присутствовала великая княгиня. Он не запомнил ее имени, хотя память о себе она ему оставила. Узнав, что при взрыве пострадал солдат, она приказала фельдшеру немедленно пришить ему оторванную кисть. Никакие доводы медика не принимались в расчет, она была совершенно уверена, что если сделать это быстро, рука прирастет. Тут же в поле фельдшер пришпандорил поляку кисть и отправил его в госпиталь.
Вопреки мнению великой княгини, оторванная кисть не прижилась, началась гангрена. Спасти жизнь солдата удалось только ценой ампутации руки по самое плечо. Один раз узнав, что пострадавший уроженец Царства Польского, княгиня навестила несчастного в госпитале. Это была политика: поляки считались неблагонадежными, к ним нужен был особый подход, особое расположение, и она распорядилась после выписки из госпиталя предоставить инвалиду на родине какое-нибудь хорошее место. Так Ян стал лесничим в родных краях. В его ведении был огромный лесной массив, который за день не объехать, который испокон веку назывался Белой пущей. Почему пуща, понятно – так в Польше принято называть дремучие леса, непроходимые чащобы. А вот почему «Белая» никто не знал, может быть, тот, кто придумал «Белую», впервые увидел ее зимой.
В подчинении у лесничего были объездчики, лесники, егеря. Они делали всю работу, а он только командовал, да и командовал-то не он, а его помощник – пан Белецкий, а Ян заходил в контору на часок-другой, чтобы обсудить с Белецким «политику», которую он вычитал в газетах. Газеты Ян прочитывал от корки до корки. Выписывал все варшавские газеты и губернскую, а еще журналы и книги. Человек он был впечатлительный, импульсивный: мог расстроиться, прочитав в хронике о том, что студент от несчастной любви покончил собой, и не выйти к обеду, а мог прийти в восторг от какой-нибудь патриотической статейки и весь день ходить, потирая руки, будто получил прибавку к жалованию. Хотя жалование его меньше всего интересовало - все расчеты вела жена, пока была жива. Она же занималась хозяйством – командовала кухаркой и прислугой, вела приходно-расходную книгу. Это она надоумила мужа купить землю и открыть счет в банке, без нее он бы ничего не нажил, потому что сам он не был человеком практического склада, вечно витал где-то в облаках.
Свои впечатления о прочитанном он аккуратно заносил в дневник вместе с заметками о политике, погоде и природе. Примерно так: «Статья Черского–настоящий манифест честного поляка, вот у кого надо бы поучиться нашим аристократам. Вчера молния ударила в явор у станции, дерево тлело весь день, и никому не пришло в голову залить его водой».
А еще он любил читать письма брата Тадеуша из Бразилии. Брат уехал в Бразилию пять лет назад, и, судя по письмам, процветал. Прежде чем распечатать конверт, Ян долго вертел его в руках, рассматривал марки. Потом шел в кабинет, садился за стол и перечитывал письмо несколько раз, подчеркивая красным карандашом наиболее интересные места.
«Дорогой брат! – писал Тадеуш. – Мы разбили еще одну кофейную плантацию на участке, который расчистили в прошлом году. Через три года, если бог даст, соберем первый урожай. С тех участков, что мы засадили сразу после приезда, мы собираем столько, что хватает, чтобы расширять хозяйство. Здесь все возят на быках, так что завели быков. Разбили персиковый сад. Когда цветут персики, просто рай. Земли здесь не меряно: бери – не хочу. Вот только рабочих рук не хватает. Дела бы пошли лучше, если бы приехало побольше наших, а то эти черные – страшные лентяи, все делают из-под палки. У Павла родился сын, назвали Александром. Я сам его крестил, потому что ксендз приезжает к нам раз в три года, но он сказал, что можно крестить самим, когда нет священника. Он потом подтвердит обряд. Соседка Хелена, ты ее знаешь, умерла от лихорадки. Мы похоронили ее у леса, но наследующий день увидели, что могила раскопана. Гроб, слава богу, оказался на месте. Мы всю ночь просидели в засаде, а наутро увидели, как из леса вышли дикари и стали руками разрывать могилу. Тут, говорят, это часто случается. Зачем им понадобились мертвецы, неизвестно. Кто-то говорит, что они их едят, а кто-то считает, что они отрезают им головы и высушивают их, чтобы потом отпугивать ими злых духов. Когда мы выскочили из засады, они разбежались, но один замешкался. Он был в перьях и разрисован глиной с ног до головы. Я навел на него ружье, а он встал на колени, сложил руки и поднял глаза к небу. Молился, наверное. Дикари, а ведь тоже твари божьи. Я не стал его убивать, отпустил с миром, и они к могиле больше не приходили. Если надумаешь, приезжай – здесь и для тебя найдется дело, у нас тут уже много детей, а учить их некому. Твой брат Тадеуш».
После таких писем Ян был сам не свой. Он ходил взад-вперед по кабинету, разворачивал карту Южной Америки, сворачивал, опять разворачивал. В его голове роились сумасшедшее планы, от которых у него дух захватывало: продать здесь все, купить билет на пароход в Бразилию, на вырученные деньги построить там электростанцию, построить железную дорогу до польской колонии, чтобы поселенцы могли пользоваться всеми благами цивилизации.
Бдительная жена не давала ходу его планам. Она умела отвлекать его разговорами о политике, о детях. При всем своем романтизме он был патриотом, и как каждый польский патриот ждал только случая, чтобы выступить за свободу своего народа. И детей своих он любил и гордился их успехами.
Но после смерти жены Ян опять принялся за свое, достал письма, развернул карту, нашел в газете объявление о наборе желающих покинуть родину для лучшей доли за морями. В фольварк лесничего зачастили незнакомцы из Варшавы, по виду коммерсанты. Они внимательно осматривали постройки, заглядывали даже в хлев, подолгу обсуждали что-то с хозяином в его кабинете, изучали бумаги.
Мария догадывалась, что отец собирается продать фольварк, а может быть, и землю, и купить билет на пароход в Бразилию. Она видела в газете объявление о том, что в конце месяца из Гданьска в Рио-де-Жанейро отправляется пароход «Прозерпина», обведенное красным карандашом, но не предпринимала ничего, чтобы остановить отца. Она ждала, пока он сам поделится с ней своими планами. Это было неизбежно, потому что самостоятельно отец не решился бы ничего продавать. И она не ошиблась. Однажды после визита очередного коммерсанта отец позвал ее в кабинет, развернул перед ней карту Южной Америки и, ткнув куда-то карандашом, сказал:
– Знаешь, почему это место называется Диамантина? Потому что там полно алмазов– даже копать не надо, они валяются прямо на земле. За деньги, которые мы получим от продажи наших сорока моргов, мы купим тысячу моргов земли там, и будем таскать алмазы корзинами, как грибы.
– Ну да, – сказала Мария. – Ты будешь держать корзину, а кто будет собирать алмазы, ведь у тебя же только одна рука?
– Ты, – сказал отец, не уловив в словах дочери иронии, – и Сташек, он поедет с нами. Вместе мы заработаем миллионы. И когда придет час освобождения Польши, мы сможем вооружить целый легион.
– Хорошо, – сказала Мария, потому что спорить с отцом в минуты его воодушевления было все равно, что отчитывать пьяного. – Только ты пока не подавай прошение об отставке, у властей могут быть к тебе претензии.
– Я знал, я знал, что ты поймешь меня, – обрадовался отец. – Этот Зусман, который здесь сегодня был, дает за землю хорошие деньги.
– Ему нельзя доверять, я сама найду покупателя, – сказала Мария. Она пока еще не имела плана спасения семьи, но знала, что для начала нужно перехватить инициативу.
– Конечно, поляк предпочтительнее еврея, но где ты найдешь богатого поляка, который бы заинтересовался землей?
– У меня на этот счет есть кое-какие соображения, –сказала Мария, хотя никаких соображений у нее пока не было.
– Тебе нужно ехать в Варшаву? – спросил отец.
– Да, – сказала Мария, отец сам надоумил ее, что надо делать. – В Варшаву и, возможно, в Лодзь.
В Варшаве она рассчитывала пробыть три дня, но ей и одного хватило на то, чтобы уладить свои дела. Домой она вернулась не одна: с ней вместе с поезда сошел элегантный господин в котелке с дорогим кожаным портфелем; в портфеле у него была половина курицы, фляжка с ромом и плотницкая рулетка.
– Збигнев Цегельский, – представился приезжий лесничему, – служащий Банка содействия сельскому хозяйству.
Служащий банка оказался человеком дотошным. Он облазил все комнаты в доме, измерил своей рулеткой все хозяйственные постройки, выспросил прислугу, сколько молока дает каждая корова и сколько она съедает сена за зиму.
Лесничий смотрел на все с какой-то загадочной усмешкой. А потом и вовсе расхохотался:
– Пане Збышек, а вы и землю будете мерить рулеткой? Зря стараетесь, на тромбоне у вас лучше выходит.
Он сразу узнал в «банковском служащем» приятеля своего старшего сына – тромбониста уланского полка. Однажды, когда Ян навещал сына в Варшаве, тот пригласил его в Саксонский сад, где военный духовой оркестр развлекал публику мазурками и полонезами. Больше всех ему запомнился элегантный тромбонист, который все время подмигивал дамам и расправлял молодецкие усы.
План Марии рассыпался, как бусы, у которых перетерлась нить. Отец всякий раз, когда ее видел, улыбался хитрой улыбкой, совсем как лжебанкиру, когда тот обмерял хлев рулеткой. Он вроде бы не обиделся, но в дом опять повадились еврейские коммерсанты.
Мария больше не отговаривала отца от его безумной затеи. Теперь ее доводы для него еще меньше значили, чем прежде. Весь его вид говорил, что он себе на уме и ей лучше не соваться со своими советами.
Но сидеть, сложа руки, и смотреть, как отец разрушает гнездо, с таким трудом свитое ее матерью для детей и будущих внуков, она не могла. Еще оставалась надежда, что найдется человек, который сможет отговорить его.
Ян Болеста не был ревностным католиком, но регулярно посещал костел по воскресеньям, жертвовал на церковные нужды и охотно принимал у себя ксендза Ксаверия, с которым любил сыграть партию-другую в шахматы и поговорить о политике.
Ксендз был главным козырем в колоде Марии и единственным, потому что она больше никого не знала, кто бы мог повлиять на отца.
Говорят, безумие притупляет одни способности человека и обостряет другие. Часто безумец бывает на редкость прозорливым, когда дело касается его интересов. Вот и с Яном происходило такое, он уже знал, зачем пришел священник, когда тот только появился на пороге его дома.
– Готов выслушать ваши доводы, святой отец, но поверьте, что это не блажь, а твердое решение, которое пришло не вдруг.
– Понимаю, – сказал ксендз, – но не разделяю вашего энтузиазма.
– Поэтому вы, наверное, и не собираетесь в Южную Америку.
– Я пришел не затем, чтобы отговаривать вас. Я хочу вам рассказать одну историю, а уж вам решать, помнить ее или забыть. Вы знаете, откуда происходит ваша фамилия?
– В Сувалкской губернии есть озеро Боле?сты, видимо, наши предки родом из тех мест.
– Вы ошибаетесь, пан лесничий, это не вы произошли от озера, а озеро от вас. История вашего рода восходит к временам короля Боле?слава Смелого. Король этот, как известно, был большой забияка и все время воевал. Он то сажал в Киеве своего вассала, то изгонял. Его воины редко бывали дома. Однажды после самого длительного похода на Русь они обнаружили, что у них в семействах появилось прибавление. Они пожаловались королю, и тот так разгневался, что приказал отнять байстрюков у матерей и заставить женщин кормить грудью щенков, чтобы молоко зря не пропадало.
Краковский епископ Стани?слав заступился за несчастных женщин и отлучил короля от церкви. За это король приказал его убить. Во время обедни воины короля убили епископа и разрезали его тело на куски. Тело святого срослось перед похоронами, а короля народ изгнал из страны. Самых верных сторонников Болеслава называли боле?стами. После изгнания короля часть из них ушла за ним в Венгрию, и все они там погибли. Другие бежали на Русь и там нашли свою смерть, и только те, кого приютили наши лесные края, смогли выжить. Им на роду написано жить здесь и замаливать грех предков.
– Откуда вы все это знаете, святой отец? Прочли в старых хрониках?
– Моя мать была из рода Боле?ста, тут в Мазовии и в Подлесье– корни нашего рода, и все мы в какой-то степени родня. У нас есть даже герб – подкова рожками вверх, а над ней танцующий ястреб с золотым кольцом в клюве.
– Поучительная история, – сказал Ян.–Включите ее в свою воскресную проповедь. А я непременно расскажу ее своим детям, а то они думают, что Боле?ста – это «больше ста». Если даже наши предки и причастны к гибели святого, то они уже с тех пор тысячу раз искупили свой грех и нагрешили снова.
– Значит, вы твердо решили начинать новую жизнь за морем? И детей за собой потащите?
– Со мной едут только Мария и Сташек. Я уже перевел деньги на счет итальянской пароходной компании. Остальные сыновья приедут, когда мы обоснуемся на новом месте.
– А как же хозяйство, земля?
– Я все продал, чтобы оплатить документы и дорогу.
– Я не могу благословить вас на это предприятие.
– Ну и ладно.
Мария собрала чемодан, сверху она положила свое рыжее пальто и варшавскую шляпку – тарелку с цветами и фруктами. Она понимала, что глупая затея отца ничем хорошим не кончится, но не могла его оставить одного.
И тут вдруг из Гданьска пришло известие, что на корабле, который должен был везти эмигрантов в Бразилию, началась эпидемия холеры. Корабль стоит на рейде, и его не пускают в порт.
«Прозерпина» стояла на рейде три недели, и все это время Ян ходил на станцию звонить агенту и каждый раз, возвращаясь, говорил, потирая руки: «Уже скоро, остались какие-то портовые формальности. Но однажды, вернувшись со станции, он схватил со стены ружье и бросился во двор. Корабль ушел в неизвестном направлении, агент исчез, деньги, ясное дело, испарились. Тысячи людей, которые доверились компании, в один миг превратились из бедных в нищих. Ян стал только бедным, но он не мог перенести позора. Единственным выходом для него в этот момент представлялось самоубийство. Он бы и застрелился, если бы у него было две руки – с одной было трудно наставить ружье и нажать курок. Он долго приспосабливался и нечаянно выстрелил в потолок, прибежали объездчики, которые околачивались возле конторы, и отняли у него ружье.
