Читателям > Каталог книг издательства "Москва" > SHE&HE Это про тебя > История 1. Жертва и палач
Хрупкое тело молодой женщины, изощренными пытками превращенное в сплошную кровоточащую рану, прикованное колючими цепями, обессиленно свернулось на полу.
Всего неделю назад его изгибы волновали воображение, пробуждали чувственность, нежные пальчики унизывали изящные кольца искусных мастеров Европы, шею и декольте украшали богатые ожерелья. А сейчас каждая косточка раздроблена заживо в мясорубке, тонкую шею душит грубое чугунное кольцо, высокая грудь изувечена и разорвана резаком... И только прекрасные волосы – любимая забава и предмет ЕГО восхищения – оставались по-прежнему красивы и жутко смотрелись в грязной тюремной камере.
Палачи инквизиции на удивление удовлетворили нелепую последнюю просьбу приговоренной: приставить служанку, которая бы до конца жизни мыла и укладывала ее золотые кудри в обмен на встречное условие – красавица должна пребывать в тюрьме обнаженной. Порочна и заклеймена, с уничтоженной честью и достоинством, истерзанная, с красивыми пышными волосами, ОНА не знала, сколько дней жизни осталось в четырехметровом заточении. Шел 1581 год от Рождества Христова. Ей было 27.
* * *
Когда-то давным-давно ОНА смотрела на Мир наивными голубыми широко расставленными глазами и наслаждалась счастьем просто жить. Отец с матерью обожали друг друга и свое красивое дитя. Жили уединенно, дополняя друг друга во всём, будто соединяли в своем лике идеал мужской и женской красоты: Мать, златовласая красавица с заливистым смехом, Отец – высокий статный рыцарь с голубыми, как ясное небо, глазами.
ОНА помнила большие залы пустого полузаброшенного замка, возвышающегося напротив монастырского подворья. На замок никто не покушался, полагая, что восстановление прежнего вида займет слишком много времени, сил и средств, и со временем бесхозное строение перешло во владение монастыря. Некоторые башни были разрушены, но основные помещения по-прежнему оставались нарядными и прибранными.
ОНА любила свою комнату, увешанную гобеленами, на которых красовались изображения древних рыцарей на охоте. Помнила красивую посуду, греческие статуи... Любила поднимать голову высоко и звать эхо под купол, расписанный ликами святых и ангелами.
Именно здесь, в церковной обители, лорд хранил от людских глаз обожаемую женщину небесной красоты и плод их греха – малютку с удивительными золотыми волосами и жемчужными зубами. Он был сказочно богат и щедро платил монахам за сохранение тайны. Семнадцать лет порочную страсть видели только святые стены.
Незаконнорожденная.
Это слово ОНА прочитала пятнадцатилетней в одной из книг монастырской библиотеки, быстро уловив суть.
Жители обители уважительно относились к затворницам, а скорее побаивались нрава и влияния лорда, поэтому мать и дочь никогда не видели посторонних. Еда, кувшины с водой и омовениями появлялись будто сами собой. Деликатные руки безмолвно оставляли на пороге корзины с овощами и мясом, графины с вином, краски и кисти для развлечения красавиц рисованием.
Однако однажды сквозь решетку окна ОНА заметила чьи-то черные любопытные глаза. Наблюдавший бросил букет лесных колокольчиков и, испугавшись дерзости поступка, спрыгнул с выступа под окном и убежал. Синие цветы рассыпались, создав на сером каменном полу причудливый рисунок. Вдохновившись, ОНА мгновенно схватила краски и начала неистово переносить на холст последние аккорды цветочного бытия. Писала быстро, пока колокольчики окончательно не испустили дух, обретя вечное дыхание на чудесной картине.
ОНА собрала мертвые увядшие цветы, поцеловала каждый пестик, расплакалась, поблагодарила и похоронила на заднем крыльце монастырского двора рядом с погибшей канарейкой, скончавшейся от холода с наступлением зимы. Цветы вскоре появились еще. Потом чаще. Мужская рука по утрам срывала распустившееся бутоны и осыпала холодный пол замка узорами из маков, незабудок, желтых луговых лилий. Рисуя, прощаясь, ОНА даровала новую жизнь, одновременно ликуя и страдая от красоты картин, рожденных через смерть и увядание. Так молодой послушник, рискнувший очутиться под розгами, сам того не подозревая, научил ЕЕ отражать в искусстве путь между жизнью и смертью. Миг настоящего.
ЕЙ исполнилось шестнадцать. В монастырский двор въехала карета, и две монахини в черном без объяснений вырвали из рук матери рыдающую девушку. Связали, как жертвенного агнца, и увезли в город за много миль от святой обители.
В городе выросшей без общества дикарке все было тоскливо и серо. Мощеные улицы, утопающие в грязи. Вместо аромата свежей травы и монастырских месс из окон доносилась вонь сточных канав и крики уличных торговцев. Не изменились только решетки на окнах. Несвобода, но такая разная: одна сродни раю, а другая походила на ад. Воспитательницы хотели остричь ЕЕ волосы, но ОНА так жалобно умоляла оставить их, что дамы сдались и, покорившись красоте локонов, спрятали их под темный платок. Городской дом был столь же пустым и безмолвным. Ухаживающая прислуга хранила обет молчания, и девушка понимала, что двери родительского дома закрылись навсегда. А что с мамой, отцом?
Спросить можно было только у воспитательниц – пожилых придворных дам, палками урезонивающих ЕЕ неугомонный характер, доставшийся от отца, доблестного рыцаря.
Неспособная переносить боль, ОНА адаптировалась, перестала плакать, рваться и расспрашивать окружающих женщин. Вспомнив жизнь цветов, свыклась с тем, что ничего изменить не сможет, и, успокоившись, стала исследовать новое жилище. Дом, в который ЕЕ привезли на воспитание, принадлежал брату отца, убитого на поле боя. Так она узнала, почему оказалась здесь: лорд погиб, и заботу о незаконнорожденной дочери завещал мужской половине семьи. Ведь отец всегда мечтал выдать подрощенную дочь замуж за благородного человека.
Часами настоятельницы занимались прекрасной дикаркой, на удивление оказавшейся смышленой. ОНА быстро постигла этикет, поправила акцент деревенской речи; щедро одаривая комплиментами немолодых дворовых дам, добилась их любви и принятия. Тем самым пребывание в неродном доме стало более-менее сносным. Спустя два года ОНА уверенно говорила на нескольких языках, танцевала, продолжала занятия живописью. Рисуя, забываясь, ОНА пела. Пела так, что послушать собирались жители ближайших улиц – природной призывной чувственностью отзывались в сердцах самобытные земные мелодии.
Огромный, голова в потолок, человек в аристократической одежде однажды появился в доме, наполнив пространство энергией могущества власти. От неожиданной встречи ОНА застыла как вкопанная, обуреваемая животным ужасом, – вот та чудовищная неизвестность, приходившая во сне, бередившая душу. Немолод, сорока с небольшим, с горящими углями вместо глаз и руками, похожими на огромные железные холодные вилы. Герцог (а это был ОН) оглядел девушку, изобразил подобие улыбки и безмолвно удалился.
ОНА еще не приняла, но поняла происходящее. Это животное вольно обращаться с НЕЙ на свое усмотрение. Обещание выдать замуж, данное умирающему отцу на поле боя, брат не сдержал, а попросту продал незаконнорожденную племянницу на содержание Герцогу под знаком строжайшей тайны.
Обряд омовения перед главной ночью был мертвенно глух: ОНА не билась и не стонала, хоть сердце и трепетало маленькой пойманной птичкой. Страх подобрался к самому горлу огромным сгустком, как пробка шампанского, готовая рвануть при неосторожном обращении с бутылкой. Процедура казалась грязной и мерзкой, словно не душистой водой поливали, а вонючей канализационной жижей.
Столь же отвратительным и отрешенным было первое свидание с обладателем ЕЕ тела. Словно медведь давил пойманную косулю. Мертвый сорванный колокольчик, отдавший краски, умерший на полу каменного замка в дни юности, вспомнился именно сейчас. «Чтобы возродиться заново – что-то должно умереть», – пронеслось в сознании.
ОН ушел молча, насвистывая военный марш. Ушел, не оглянувшись, заперев дверь тяжелым затвором и дав распоряжение закрыть ставнями окна и запретить любые разговоры с затворницей. Раздавив и смяв саму жизнь и непосредственность, ОН ожил. Вернее, начал оживать.
Черная карета мужского всемогущества навещала почти каждую ночь. Скоро ОН снизошел заговорить и обнаружил, что малышка не столь глупа, как казалось вначале. Для НЕЕ же отныне ОН, хоть и насильственно, превратился в единственный существующий мир. Физическая боль первых встреч с чужим телом ушла, сменившись смирением и чувством беспомощности перед лицом обстоятельств. Любопытное дитя, выросшее в одиноком замке в отсутствие мужчин, начала изучать и приручать это животное. Осознавать, что ЕЙ начинают нравиться ранее пугающие руки: в них заключена мощная сила и воля.
ОН же, в свою очередь, стал сдерживать темп, беречь ЕЕ тело при близости. И процесс любви уже не казался безобразно отвратительным. Гость задерживался в покоях, оставаясь сначала на час, а потом и вовсе на полдня. В отсутствие иной натуры ОНА писала ЕГО портреты, рассказывала об отшельнической жизни в монастыре, о вере в Бога, о матери, семейных радостях, детских грезах. И так просто, легко и понятно излагала мысли, что в присутствии маленькой дикарки, выросшей в окружении монахов-невидимок, ОН возвращался в юного рассудительного мечтателя-мальчишку, изучающего историю и географию не по завоеванным городам и селам. Рядом с НЕЙ он вспомнил, как в юности проводил дни у озера, с какой любовью и терпением ЕГО воспитывала мать. Проникся к незаконнорожденной девочке, копнувшей своим неиспорченным истинным нутром суровую очерствевшую натуру.
И Герцог – жестокий, своенравный воитель – начал меняться.
Издаваемые указы приобрели мягкость, взгляд на людей – тепло. Зажимавший население в тиски, в воскресенье ОН объявил на городской площади о послаблении налоговых мер и даже помиловал несчастных, приговоренных к смертной казни за неуплату подати. А еще через месяц на рыночной площади организовал первый городской праздник – гулянье для торговцев и простолюдинов. Толпа ликовала, восхваляя Всевышнего, одарившего их человечным правителем.
ОН возвращался к самому себе, меняя стиль жесткого правления диктатора.
Всегда есть то самое роковое но, мешающее всякому хеппи-энду. Изменения в решениях Герцога виделись не только толпе. Церкви не нравилась вся эта история. Опасения были не беспочвенны: страх народа отступал, спины – распрямлялись, на прежде хмурых лицах чаще появлялись улыбки. И самое страшное – в городе звучал смех. Сегодня смех, а завтра непокорность вере, свободомыслие и разврат.
Епископ знал, хоть и без подробностей, историю любви преданного ЕЙ Герцога и предполагал – прелестное дитя не в меру воздействует на душу ранее жестокого властелина. Погрузившись в глубокое кресло, обратился в кладовые недюжинного мозга и, прищурившись, решил: «Женщина начала создавать новый мир, женщина должна и разрушить».
* * *
Матери настоятельнице было чуть за 30. Карлица, сковавшая эмоции в защитную броню, жестокая, сдержанная, чванливая, но глубоко порочная внутри. Необузданные страсти рвались через злые маленькие глаза черными огненными змеями. Длинный нос, поджатые губы с искусанной больной слизистой изнутри в периоды воздержания от всплесков алчности, властолюбия и жажды плотских удовольствий. Образованная до зубов, она много читала, умопомрачительно одержимая желанием прослыть для влиятельных мужей самой интересной собеседницей, опередить светских красавиц, переиграть эрудированностью. Поглощение знаний в библиотеке и время, проведенное в молитве, не спасало мать настоятельницу от ненависти и злобы, которую она утоляла в избиении юных послушниц женского монастыря. Смаковала животное удовольствие от криков и рыданий несчастных девушек; улыбалась, наблюдая, как послушница по приказу плетью в кровь сечет ту, с кем спит в одной келье. Такой нехитрой методикой воспитывала спасительное терпение и покорность. В ее понимании главным и единственным была душа, и, чтоб та воспарила, нужно умерщвлять живую плоть. Особенно плоть, вызывающую эмоции.
Именно это чудовище призвал Епископ. Поделился мыслями, опасениями, посулил золото и управление крупнейшим монастырем в округе. Хотя той можно было и не предлагать материальные вещи: счастье уничтожения красоты разлилось по телу, наполнило промежность радостным возбуждающим волнением. Жадно заиграли лютые змеи в глазах. Свершение злодеяния, оправданное единодержавной властью Веры, а значит, во благо – искоренить, пресечь прелюбодеяние. Уничтожить дотла плоть самой прекрасной живой женщины на земле, покорившей сердце Истинного Властелина, представилось жестокой карлице высшим подарком судьбы. Сдержалась от раскатистого да в поднебесье, просто молча кивнула в ответ.
Выйдя за порог, карлица уже не сдерживала радости! Направляясь к карете, маленькими жилистыми руками срывала головки цветов в саду, нервно терзала, растирая нежность черными маленькими башмаками. А после, захлопнув дверцу кареты, отбыла, смачно фантазируя о расправе над самой любовью.
Влюбленный Герцог, отправляясь на охоту, доверил самое дорогое – вере. Обсудив с Епископом брак с Женщиной своей мечты, спокойно отбыл развеяться от дел насущных, дабы по возвращению готовиться к венчанию.
И только ОН оставил город, за НЕЙ пришли молчаливые монахи в черных одеждах. Собираясь навстречу неизвестности, обернулась. Посмотрела в зеркало, в котором ОН, уходя, будто оставлял часть себя. Что-то екнуло: неужели видит отражение в последний раз? Пристально всмотрелась, утонув в глади зеркальной мистической поверхности, поправила золотые кудри и, помолясь, отдала себя в руки монахов. Ах, как же ОНА была хороша в синем домашнем платье, венце из камней в виде лесных колокольчиков, оттеняющих космические глубокие глаза!
Первой увидела перед собой незнакомую женщину со змеиными глазами, мать настоятельницу.
– Ведьма! Именем Господа объявляю тебя в связи с дьяволом. Покайся, и смерть будет легка!
ОНА не верила в происходящее.
– В чем я повинна?
– Преступно иметь такие глаза, смех и волосы, преступны твои живые эмоции. Ты охмурила мужчину, творящего судьбы тысяч людей! Опьяненный зельем, человек не способен управлять и славить наш город. Проклятая ведьма, ты должна знать: это ОН, спасаясь от чар, отдал тебя в руки великой инквизиции.
Мужчины-палачи наслаждались криками мученицы: в отсутствие права обладать сильнее удовольствие от разрушения не доставшейся красоты.
Надругавшись и растерзав, бросили в темницу. Позже, изуродованную и нагую, ЕЕ повезут на убогой повозке через весь город. Пусть жители ликуют – ведьму с золотыми волосами скоро казнят...
Не зная времени, жила моментом. Сидя на полу, обхватила прекрасные дрожащие от холода ноги и тихо пела, усыпляя разум простыми деревенскими колыбельными. Вспоминала время с мамой, уходила сознанием в детские дни, возвращаясь от страшной реальности в безопасное материнское лоно. Поднимая лицо, пыталась ощутить лучи солнца, поймать свежий аромат лесного ветра, но в воздухе крохотной темницы царили сырость и запах плесени.
И вот через решетку узкого окна некто высыпал ворох полевых цветов: колокольчики, маки, желтые лютики летели и летели, наполняя тьму светом. ОНА услышала добро всем телом, но не увидела. Ведь ЕЕ прекрасные глаза выкололи после обвинения: изощренная настоятельница желала стать последней, кого увидит бесстыжая ведьма. И в этой смертельной камере, вдохнув аромат воспоминаний и ощутив прилив неземного счастья – рассмеялась заливистым смехом свободного ребенка.
Казнь состоялась на рассвете. Планы Епископа и монахини о грандиозном сожжении на площади не сбылись: доверенные люди сообщили Герцогу о пропавшей невесте, и ОН спешно возвращался из загородных угодий.
Торопясь, решили сжечь без привлечения внимания вместе с больными чумой. Документов у незаконнорожденной не было. Сложно искать прах не существующей в мире.
ОН не успел. Огонь зла оказался быстрее.
* * *
1996 год.
Церемония награждения в стиле «Оскар» проходила в центре Москвы на Крылатских Холмах. Женщины в коктейльных платьях словно абстрактный букет из тропиков. В розовом от Шанель, ОНА, стесняясь, радуется успеху, ведь сегодня ЕЕ имя не в списке гостей, а в номинантах первой бизнес-премии столицы.
Нарушая светские протоколы, ОНА держит ЕГО за руку так крепко, что вспотела ладошка, словно по общим венам и артериям передается сила, уверенность и спокойствие любимого.
К номинации ОНА шла восемь лет. Хотя, скорее, не так: номинация вовсе не была самоцелью. Занималась тем, к чему лежала душа: украшала мир добром и яркими красками. Задумывая бизнес, сомневалась. Как обычно, стоя у мольберта перед очередным шедевром, счастливая и забавная, с перепачканными масляной краской ушами, обернулась:
– А может, продолжить фокусироваться только на картинах? А то в творчестве растеряю и в бизнесе не создам ничего путного?
– Любовь моя, ты во сне бормочешь о том, что одних твоих картин недостаточно для покрытия потребности в красоте, – откуда страхи? Я с тобой. Пробуй, дерзай, не понравится – бог с этим бизнесом. Пиши, твори, люби.
Действительно, простые цветы ЕЕ холстов, столь живо передающие свежесть лесных тропинок и аромат жужжащего пчелами луга, притягивали взгляд на выставках и украшали десятки домов ценителей искусства с тех пор, как она закончила художественную академию.
– Финансовые дела – темный лес.
– Боже, ты закончила школу с золотой медалью, вуз с красным дипломом и рассказываешь про темный лес в финансах.
ОНА понимала, что дело не в экспертизе, а в чем-то другом, более глубинном: чужой, но одновременно знакомый властный голос заявлял об опасности. Об опасности образования, интеллекта, опасности быть красивой, любимой. Он то замолкал, то прорывался яростно, переходя на истерический петушиный крик.
– Да. Хорошо, я начну понемногу. С небольших магазинов в своем городе, а там посмотрим.
Магазины быстро завоевали любовь горожан. Теплый прием за чашкой кофе, необычные дизайнерские композиции, внимательные флористы. Главная особенность заключалась в ассортименте лесных и луговых цветов: ромашки, лилии и невероятно нежные колокольчики. К колокольчикам ОНА испытывала особую страсть.
Первые воспоминания детства связаны с пронзительно-синими хрупкими летними цветами. Однажды, наощупь ступая по мягкой опушке леса, ОНА «почувствовала» голубое свечение.
– Мама, это что?
– Это колокольчики, доча.
– А ты можешь посадить их в нашем саду?
Родители не воспринимали ЕЕ слова как капризы и с радостью реагировали на любые желания. Тем более, что малышка редко просила конкретные вещи – ОНА просто не могла просить то, чего не знала.
Их любимая красавица дочь родилась слепой. Приговор врачей был един: мы сожалеем, но у младенца способность видеть на уровне светоощущения. Пока нет методики, способной вернуть зрение с такой патологией.
Поэтому родители высадили в саду полевые цветы, и девочка часами проводила время возле душистых растений, задумчиво гладила живые нежные бутончики так, будто вспоминала что-то или кого-то через тактильные ощущения детских пальчиков. Однажды ОНА попросила купить краски и пометить баночки насечками, чтобы на ощупь, через пластик, различать цвета. Отец с матерью радовались увлечению трехлетнего ребенка. Слепая девочка рисовала не темноту, а яркие картины. Акварель текла по бумаге, цвета накладывались друг на друга, но она снова и снова уверенно водила кистью, пока не поняла необходимость более густого материала. Отец купил масляные краски и холсты.
Зимой ОНА ждала лета и писала по памяти. Иногда неожиданно бросала кисти и плакала. Наравне с окружающим добром ОНА чувствовала тревогу и страх и не могла объяснить их природу.
– Что ты плачешь, дитя мое?
– Я вижу злую тетю в черной одежде. Она приходит, когда цветок получается особенно живым. Угрожает, говорит, что знает нечто страшное, хочет растерзать, растоптать рисунок изношенными туфлями. И у меня не всегда получается его спасти. Мама, я так сильно ее боюсь. Спаси меня!
Мать укладывала малышку на колени и тихо пела колыбельную. Родной запах обволакивал безопасностью, успокаивал. Злая женщина отдалялась, но не навсегда, притаившись, триумфально возвращаясь в минуты радости слепой, заполняя собой детское подсознание.
Когда ЕЙ исполнилось двенадцать, медицина нашла возможности коррекции зрения. После успешной операции девочку перевели из специнтерната в обычную школу, и, смышленая не по годам, ОНА с легкостью освоила общую программу, отдавая предпочтение точным наукам.
Именно поэтому ОН удивился страхам жены: знал о способностях к математике и логическому мышлению. Попросту не ведал о загадочном персонаже, грозившем жестокой расправой беспомощному ребенку. Ведь с тех пор как слепая прозрела, монашка в черном одеянии перестала ЕЕ навещать и постепенно стерлась из памяти.
И тут, когда зашла речь об открытии магазинов, невысокая поджарая женщина вновь навестила ЕЕ воображение. Пробила все защиты молитв матери, вернулась уничтожать жертву, грызть как волк позабытую и вновь обнаруженную кость. В гробовом молчании отрицательно качала головой, жевала нижнюю губу, сверлила убивающим презрением, поправляя жидкие взъерошенные волосы.
Противостоять вселившемуся в тонкий мир энергетическому вампиру, выпивающему жизненный сок, или оставить чудовище властвовать в подсознании, утратив покой навсегда? Прогнать, но как? ОНА пошла в храм, молилась, просила защиты ангелов небесных. Но либо у монашки были свои защитники из мира тьмы, либо Господь верил в то, что ОНА способна справиться сама.
Удивительно – как только отпускала мысль о дальнейшем развитии таланта, чудовище отступало на шаг, наблюдая со стороны в полной готовности ринуться вновь. Злобные узкие глаза и поджатые губы держали ЕЕ под прицелом, не позволяя двинутся в недозволенном чертовщине направлении.
Преодолевая животный страх, ОНА все же сделала это, и сейчас в зале для награждения – преуспевающая бизнес-леди цветочного бизнеса, хозяйка сотен бутиков по стране. Известная художница, представленная в частных коллекциях мировых ценителей искусства.
И вот, о Боже, в толпе мелькнуло до боли знакомое лицо. Неужто монашка действительно существует, переместилась из воображения, приобретя телесную оболочку? Маленькая, поджарая, с острыми коленками, торчащими из-под строгой юбки-карандаша. ОНА ее сразу узнала. По глазам – узким щелочкам, из которых вырывались маленькие ядовитые змеи. По сухим губам, сжатым в куриную гузку. По всемогущему ненавидящему взгляду. ОНА инстинктивно притронулась к золотистым роскошным волосам, желая убедиться – на месте ли? Закрыла и вновь открыла глаза, проверяя, сон или реальность. Карлица не пропала. Продвигалась через гостей, подвижно шевеля угловатыми локтями, ухмылялась, поправляя несуразный начес на один бок.
ОНА даже не поняла, как та оказалась рядом и заговорила дико знакомым голосом:
– Ну здравствуй, рада знакомству. Давно слежу. Даже приобрела парочку картин.
Так вот в чем дело: через картины, как через окно в душу, черная монашка прокралась в ее внутренний мир, наблюдая оттуда за событиями, стращая и измываясь.
– Мы знакомы?
– Отчасти. Отойдем?
Озираясь, ОНА начала искать в толпе мужа, но ОН, увлеченный беседой с грузным лысым человеком лет шестидесяти, что-то напряженно доказывал, жестикулируя, играя желваками.
– Давайте поговорим здесь, скоро церемония.
– Да, но знай: сегодня я твой главный гость. В моих руках твоя репутация, честь и будущее. А возможно, и вся оставшаяся жизнь.
ЕЙ определенно все это что-то напоминало. В воздухе странно запахло душистыми свежесрезанными лесными цветами и одновременно сыростью погреба с примесью крови и боли. Сердце защемило, и очень захотелось к маме.
Карлица достала диск и стала трясти им перед носом.
– Здесь видеоотзывы недовольных покупателей за все восемь лет. Я кропотливо собирала факты: проникала в каждую торговую точку, ставила подслушивающие устройства. Мой друг значимая фигура в ФСБ. Он нашел возможность снабдить меня техникой и людьми, способными оказать милые услуги. Кстати, вон он, разговаривает с вашим мужем.
ОНА задумалась – да, действительно, и в ЕЕ магазинах случались недопонимания между покупателями и персоналом. Однако продавцы всегда сглаживали ситуацию, и скандальный клиент чаще получал удовлетворение в виде подарка и радостный уходил домой.
– Да, да, – карлица словно читала ЕЕ мысли, – недовольных покупателей вы удовлетворяли бесплатными букетами, а антисанитарию прикрывали липовыми бумажками от СЭС. Так вот, вместо презентационного ролика на экране будет показан развенчивающий миф о святости твоего таланта в виде обращений простых людей. У нас это любят, поверь. Я постаралась – не подкопаешься.
Зло сверкнула глазами и вздернула голову так, что начесанный кок, задуманный для придания роста, а на самом деле еще более уродовавший, вздыбился. – Кто вы и зачем вам это нужно?
– Я – законодатель справедливости! Можешь так и называть! Во все времена разыскиваю таких как ты, чтобы стереть и уничтожить. Я остаюсь верна своей миссии и не сойду с тропы. Да, и у меня много сподвижниц.
ОНА перебрала в памяти: подобные женщины действительно встречались на пути. Чаще они схожи: по повадкам, словам, бесчеловечному взгляду умных, равнодушных глаз. У них всегда поджарые тела, аскетичная одежда и несуразные прически.
– Кто вы?
– Ты не только слепая, но и тупая. Меньше слов, снимайся с номинации. Сама, детка, иначе я с удовольствием помогу. Да, и вишенка на торте: мы создали увлекательный фильм, где ты развлекаешься в бане с казахами. Не выпучивай глаза! Мои друзья – талантливые актеры, и на экране будет незаметно, что это не ты: грим выполнен великолепно.
– Нет.
И пошла прочь. Та побежала, вернее, засеменила следом, улыбаясь направо и налево, создавая вид званой светской гостьи большого проекта. Выдернула из толпы грузного мужчину, взяла под локоть и что-то возбужденно зашептала. Тот слушал, многозначительно кивая. Ничего. Пусть обоим будет урок, как тогда, в 1581-м.
Включили видеоряд, ОНА с ужасом зажмурила глаза и, казалось, вновь ослепла. Секунды медленно потянулись в ожидании страшного публичного позора. Где-то в глубине души отозвалось эхом: дежавю? Предчувствие преступления, боли, страдания и беспомощности перед иной силой. Казалось, состояние длилось вечность.
А потом... потом вдруг пошел дождь, громкий, похожий на град. Стуча по крыше барабанной дробью, ливень разрывал пленку в палисадниках, проникал в самую гущу растений, опаивая свежей озоновой влагой.
Открыла глаза – зал стоя аплодировал истории маленькой слепой девочки, в темноте обхватившей колени. Малышка подставляла лицо сыпавшимся с небес колокольчикам, ромашкам, лилиям. И, благодаря божественной силе красоты, прозрела и начала писать удивительные живые картины.
Та же самая рука, подарившая в 1581-м прекрасной смертнице неожиданный цветочный душ, сегодня отвела разрушительную беду.
Добро взяло верх. На пути карлицы встал простой видеоинженер. Он впервые работал на знаковой премии. Словно послушник в монастыре, трепетно относился к службе. Каждый диск с презентацией участников отсматривал лично – вдруг изображение с браком? Вина за плохое качество на большом экране будет именно на нем, простом рабочем, эффект мероприятия будет смазан.
Когда за десять минут до церемонии к нему подбежала чем-то разгневанная некрасивая женщина, приказав заменить один из роликов на другой, он, не ропща, согласился. Знал по опыту – таким персонажам лучше поддакивать, иначе быть беде. Довольная законодатель справедливости ушла в зал. Парень включил просмотр, и его обдало злобным душем смонтированного дерьма. Ясно – заказ. Собрав волю в кулак, осмелился сделать как подсказывала интуиция: отложить подлог куда подальше.
1:1 – ничья.
Заново переигралась история. Встретились в новом мире палач и жертва. Во Вселенной все вечно, все повторится. Разными путями, в других ролях, но тем не менее – все повторится. Порой испытываемый человеком страх – это память души, пережившей страдания событий прошлых жизней.
Монашка ушла чтобы вернуться. На этот раз не убила, не получилось, помешали. Успокоится ли? Что движет женщинами, заточенными уничтожать себе подобных? Можно ли остановить зло в зародыше и как? Нет однозначного ответа.
* * *
1998 год.
После событий премии прошло два года.
Завсегдатаи Патриарших часто видели здесь необычную женщину. Мужчины, встречая, здоровались, почтенно снимая шляпы. Была в ней какая-то сила, требующая от других преклонения на бессознательном уровне. Глубинная, цельная, живая. Такая, что бьет нашатырем, подкашивая и окрыляя одновременно.
В этом году зима выдалась теплой и бесснежной. Пруд не замерз ни в декабре, ни в январе, и рядом с павильоном на ветру колыхалась напечатанная табличка «В связи с погодными условиями каток временно закрыт». Природа недоумевала от происходящего и на всякий случай разрешила выстрелить почкам на деревьях и пучками зеленой травы в парках.
Стемнело, и людей на Патриарших практически не было. ОНА села на скамейку, укутавшись поуютнее в меховое манто, закрыла глаза и задумалась. Все годы ОНА любила, рожала, творила, раскрашивала холсты и жизнь в яркие цвета. А сегодня кто-то переключил тумблер, и прошлое напомнило о себе. Первый раз именно здесь, на Патриарших. «Аннушка уже купила подсолнечное масло...» Все-таки странно, почему рожденная женщиной от любви может столь яростно презирать все живое и чувственное? В мире только один известный случай непорочного зачатия – Иисус. А люди – через секс, значит, через порок? Рождение от Святого Духа – чудо от Бога, а развитие человека из двух клеток – разве не чудо? Объединение двоих в одно целое ради создание новой жизни – задумка Создателя. Рождаясь, мы проходим не через мозги, а по родовым путям через вагину, смысл этого стыдиться? – так устроен мир. Да и дитя рождается голым, а не одетым во фрак, строгое платье или монашескую рясу.
Хм-м… Отчего все же карлица быстро отступила? Может, не захотела сражения здесь, в защищенном любовью пространстве, и решила дождаться в мире бессознательной тьмы?
«Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила...» От неожиданно пришедшей на ум цитаты вдруг передернуло. Более всего ОНА боялась смерти. Гнала от себя мысль о завершении существования тела еще и потому, что это некрасиво и, вероятно, ужасно больно. Пожалуйста, Господи, когда это случится, пусть все будет быстро и без мучений. И опять Воланд: «Будьте осторожны в своих желаниях – они имеют свойство сбываться».
Резко стало не по себе. Зябкий моросящий зимний московский дождь, карканье ворон на пруду…
Заторопилась домой, в тепло.
ДРУГАЯ женщина по стечению обстоятельств в тот вечер тоже думала о скорости смертельного исхода. Ехала по унылой промозглой Москве с невнятной зимой и размышляла о порочной женственности, о невыносимости силы животной разрушающей страсти, о войнах между людьми, обладающими патологическим влечением к противоположному полу. В понимании ДРУГОЙ, основой истинной духовности был аскетизм, интеллект и устранение беззакония женщин, пробуждающих чувства в мужчинах. В картине мира раскрепощенность и чувственность символизировали грязь разврата. Свое обнаженное тело тщательно прятала даже от себя. Отворачивалась, проходя мимо зеркала. Те́ла карлицы не вожделели, и состояние обнуленной женственности, как триггер отсутствия греховности и отрицательного влияния на мир, вдохновляло и радовало.
Но! Опять пресловутое но: сегодня впервые закралась мысль о детях. Не потому, что любила их, нет. ДРУГОЙ женщине нужно было передать кому-то свою Миссию. Но как? Ведь дети приходят через секс, а это претило морали.
Обсуждать тему с матерью не считала нужным, а про отца… Сначала мать врала, что папы в принципе не существовало, а когда девочка подросла и засомневалась в непорочном зачатии, продлевать ложь стало бессмысленно и дочери выдвинулась новая легенда: про длительную командировку со спецзаданием мирового масштаба под грифом абсолютной секретности.
Не так давно ДРУГАЯ женщина подала в розыск по ФИО, и сегодня горсправка дала ответ, что человека с такими данными нет и не было на белом свете. Как же в тот вечер она кричала на мать! Какое грехопадение! И почему ДРУГАЯ родилась у грешницы, а не в семье праведных родителей. Если б могла контролировать процесс подселения души в тело – ни за что не выбрала бы мамой такую потаскуху! Клялась всю жизнь вести себя соответствующе и найти способ в следующий раз родиться в учтивой семье. Уничтоженная мать тихо плакала, не возражая нападающей дочери.
Разгневанная, ехала, не замечая светофоров. Вдруг увидела, хотя вернее – почувствовала присутствие ЕЕ. Что называется, вечер удался: сначала мать поразила и взбудоражила. Потом – ОНА. Не слишком ли много событий для одного дня?! Обуреваемая яростью, не заметила трамвая. Лобовое столкновение. Женский крик. Темнота.
Пока одна женщина в ярости управляла автомобилем, выпуская пар, а вторая рассуждала о скоротечности жизни и смерти, – двести миллионов сперматозоидов выдвинулись к матке. Еще через несколько часов они достигли маточной трубы.
Одна физически неслась на скоростях, другая убегала от собственных мыслей. Трамвай решил их проблему роковым образом. Смерть произошла быстро и одновременно. Спустя несколько часов две яйцеклетки поочередно оплодотворились двумя сперматозоидами. Палач и жертва оказались в одной матке. Занавес.
История 1. Жертва и палач
И увидел ее (Дину) Шхем, сын князя земли той, и взял ее, и лег с нею, и насиловал ее. И прилепилась душа его к Дине...
и он полюбил девицу, и говорил к сердцу девицы...
Тора
Физическая близость – особенно мощный этап, если, конечно, души мужчины и женщины подходят друг другу, имеют общие корни в том из духовных миров, откуда они родом и откуда они спустились в этот материальный мир и в эти конкретные тела.и он полюбил девицу, и говорил к сердцу девицы...
Тора
Хрупкое тело молодой женщины, изощренными пытками превращенное в сплошную кровоточащую рану, прикованное колючими цепями, обессиленно свернулось на полу.
Всего неделю назад его изгибы волновали воображение, пробуждали чувственность, нежные пальчики унизывали изящные кольца искусных мастеров Европы, шею и декольте украшали богатые ожерелья. А сейчас каждая косточка раздроблена заживо в мясорубке, тонкую шею душит грубое чугунное кольцо, высокая грудь изувечена и разорвана резаком... И только прекрасные волосы – любимая забава и предмет ЕГО восхищения – оставались по-прежнему красивы и жутко смотрелись в грязной тюремной камере.
Палачи инквизиции на удивление удовлетворили нелепую последнюю просьбу приговоренной: приставить служанку, которая бы до конца жизни мыла и укладывала ее золотые кудри в обмен на встречное условие – красавица должна пребывать в тюрьме обнаженной. Порочна и заклеймена, с уничтоженной честью и достоинством, истерзанная, с красивыми пышными волосами, ОНА не знала, сколько дней жизни осталось в четырехметровом заточении. Шел 1581 год от Рождества Христова. Ей было 27.
Когда-то давным-давно ОНА смотрела на Мир наивными голубыми широко расставленными глазами и наслаждалась счастьем просто жить. Отец с матерью обожали друг друга и свое красивое дитя. Жили уединенно, дополняя друг друга во всём, будто соединяли в своем лике идеал мужской и женской красоты: Мать, златовласая красавица с заливистым смехом, Отец – высокий статный рыцарь с голубыми, как ясное небо, глазами.
ОНА помнила большие залы пустого полузаброшенного замка, возвышающегося напротив монастырского подворья. На замок никто не покушался, полагая, что восстановление прежнего вида займет слишком много времени, сил и средств, и со временем бесхозное строение перешло во владение монастыря. Некоторые башни были разрушены, но основные помещения по-прежнему оставались нарядными и прибранными.
ОНА любила свою комнату, увешанную гобеленами, на которых красовались изображения древних рыцарей на охоте. Помнила красивую посуду, греческие статуи... Любила поднимать голову высоко и звать эхо под купол, расписанный ликами святых и ангелами.
Именно здесь, в церковной обители, лорд хранил от людских глаз обожаемую женщину небесной красоты и плод их греха – малютку с удивительными золотыми волосами и жемчужными зубами. Он был сказочно богат и щедро платил монахам за сохранение тайны. Семнадцать лет порочную страсть видели только святые стены.
Незаконнорожденная.
Это слово ОНА прочитала пятнадцатилетней в одной из книг монастырской библиотеки, быстро уловив суть.
Жители обители уважительно относились к затворницам, а скорее побаивались нрава и влияния лорда, поэтому мать и дочь никогда не видели посторонних. Еда, кувшины с водой и омовениями появлялись будто сами собой. Деликатные руки безмолвно оставляли на пороге корзины с овощами и мясом, графины с вином, краски и кисти для развлечения красавиц рисованием.
Однако однажды сквозь решетку окна ОНА заметила чьи-то черные любопытные глаза. Наблюдавший бросил букет лесных колокольчиков и, испугавшись дерзости поступка, спрыгнул с выступа под окном и убежал. Синие цветы рассыпались, создав на сером каменном полу причудливый рисунок. Вдохновившись, ОНА мгновенно схватила краски и начала неистово переносить на холст последние аккорды цветочного бытия. Писала быстро, пока колокольчики окончательно не испустили дух, обретя вечное дыхание на чудесной картине.
ОНА собрала мертвые увядшие цветы, поцеловала каждый пестик, расплакалась, поблагодарила и похоронила на заднем крыльце монастырского двора рядом с погибшей канарейкой, скончавшейся от холода с наступлением зимы. Цветы вскоре появились еще. Потом чаще. Мужская рука по утрам срывала распустившееся бутоны и осыпала холодный пол замка узорами из маков, незабудок, желтых луговых лилий. Рисуя, прощаясь, ОНА даровала новую жизнь, одновременно ликуя и страдая от красоты картин, рожденных через смерть и увядание. Так молодой послушник, рискнувший очутиться под розгами, сам того не подозревая, научил ЕЕ отражать в искусстве путь между жизнью и смертью. Миг настоящего.
ЕЙ исполнилось шестнадцать. В монастырский двор въехала карета, и две монахини в черном без объяснений вырвали из рук матери рыдающую девушку. Связали, как жертвенного агнца, и увезли в город за много миль от святой обители.
В городе выросшей без общества дикарке все было тоскливо и серо. Мощеные улицы, утопающие в грязи. Вместо аромата свежей травы и монастырских месс из окон доносилась вонь сточных канав и крики уличных торговцев. Не изменились только решетки на окнах. Несвобода, но такая разная: одна сродни раю, а другая походила на ад. Воспитательницы хотели остричь ЕЕ волосы, но ОНА так жалобно умоляла оставить их, что дамы сдались и, покорившись красоте локонов, спрятали их под темный платок. Городской дом был столь же пустым и безмолвным. Ухаживающая прислуга хранила обет молчания, и девушка понимала, что двери родительского дома закрылись навсегда. А что с мамой, отцом?
Спросить можно было только у воспитательниц – пожилых придворных дам, палками урезонивающих ЕЕ неугомонный характер, доставшийся от отца, доблестного рыцаря.
Неспособная переносить боль, ОНА адаптировалась, перестала плакать, рваться и расспрашивать окружающих женщин. Вспомнив жизнь цветов, свыклась с тем, что ничего изменить не сможет, и, успокоившись, стала исследовать новое жилище. Дом, в который ЕЕ привезли на воспитание, принадлежал брату отца, убитого на поле боя. Так она узнала, почему оказалась здесь: лорд погиб, и заботу о незаконнорожденной дочери завещал мужской половине семьи. Ведь отец всегда мечтал выдать подрощенную дочь замуж за благородного человека.
Часами настоятельницы занимались прекрасной дикаркой, на удивление оказавшейся смышленой. ОНА быстро постигла этикет, поправила акцент деревенской речи; щедро одаривая комплиментами немолодых дворовых дам, добилась их любви и принятия. Тем самым пребывание в неродном доме стало более-менее сносным. Спустя два года ОНА уверенно говорила на нескольких языках, танцевала, продолжала занятия живописью. Рисуя, забываясь, ОНА пела. Пела так, что послушать собирались жители ближайших улиц – природной призывной чувственностью отзывались в сердцах самобытные земные мелодии.
Огромный, голова в потолок, человек в аристократической одежде однажды появился в доме, наполнив пространство энергией могущества власти. От неожиданной встречи ОНА застыла как вкопанная, обуреваемая животным ужасом, – вот та чудовищная неизвестность, приходившая во сне, бередившая душу. Немолод, сорока с небольшим, с горящими углями вместо глаз и руками, похожими на огромные железные холодные вилы. Герцог (а это был ОН) оглядел девушку, изобразил подобие улыбки и безмолвно удалился.
ОНА еще не приняла, но поняла происходящее. Это животное вольно обращаться с НЕЙ на свое усмотрение. Обещание выдать замуж, данное умирающему отцу на поле боя, брат не сдержал, а попросту продал незаконнорожденную племянницу на содержание Герцогу под знаком строжайшей тайны.
Обряд омовения перед главной ночью был мертвенно глух: ОНА не билась и не стонала, хоть сердце и трепетало маленькой пойманной птичкой. Страх подобрался к самому горлу огромным сгустком, как пробка шампанского, готовая рвануть при неосторожном обращении с бутылкой. Процедура казалась грязной и мерзкой, словно не душистой водой поливали, а вонючей канализационной жижей.
Столь же отвратительным и отрешенным было первое свидание с обладателем ЕЕ тела. Словно медведь давил пойманную косулю. Мертвый сорванный колокольчик, отдавший краски, умерший на полу каменного замка в дни юности, вспомнился именно сейчас. «Чтобы возродиться заново – что-то должно умереть», – пронеслось в сознании.
ОН ушел молча, насвистывая военный марш. Ушел, не оглянувшись, заперев дверь тяжелым затвором и дав распоряжение закрыть ставнями окна и запретить любые разговоры с затворницей. Раздавив и смяв саму жизнь и непосредственность, ОН ожил. Вернее, начал оживать.
Черная карета мужского всемогущества навещала почти каждую ночь. Скоро ОН снизошел заговорить и обнаружил, что малышка не столь глупа, как казалось вначале. Для НЕЕ же отныне ОН, хоть и насильственно, превратился в единственный существующий мир. Физическая боль первых встреч с чужим телом ушла, сменившись смирением и чувством беспомощности перед лицом обстоятельств. Любопытное дитя, выросшее в одиноком замке в отсутствие мужчин, начала изучать и приручать это животное. Осознавать, что ЕЙ начинают нравиться ранее пугающие руки: в них заключена мощная сила и воля.
ОН же, в свою очередь, стал сдерживать темп, беречь ЕЕ тело при близости. И процесс любви уже не казался безобразно отвратительным. Гость задерживался в покоях, оставаясь сначала на час, а потом и вовсе на полдня. В отсутствие иной натуры ОНА писала ЕГО портреты, рассказывала об отшельнической жизни в монастыре, о вере в Бога, о матери, семейных радостях, детских грезах. И так просто, легко и понятно излагала мысли, что в присутствии маленькой дикарки, выросшей в окружении монахов-невидимок, ОН возвращался в юного рассудительного мечтателя-мальчишку, изучающего историю и географию не по завоеванным городам и селам. Рядом с НЕЙ он вспомнил, как в юности проводил дни у озера, с какой любовью и терпением ЕГО воспитывала мать. Проникся к незаконнорожденной девочке, копнувшей своим неиспорченным истинным нутром суровую очерствевшую натуру.
И Герцог – жестокий, своенравный воитель – начал меняться.
Издаваемые указы приобрели мягкость, взгляд на людей – тепло. Зажимавший население в тиски, в воскресенье ОН объявил на городской площади о послаблении налоговых мер и даже помиловал несчастных, приговоренных к смертной казни за неуплату подати. А еще через месяц на рыночной площади организовал первый городской праздник – гулянье для торговцев и простолюдинов. Толпа ликовала, восхваляя Всевышнего, одарившего их человечным правителем.
ОН возвращался к самому себе, меняя стиль жесткого правления диктатора.
Всегда есть то самое роковое но, мешающее всякому хеппи-энду. Изменения в решениях Герцога виделись не только толпе. Церкви не нравилась вся эта история. Опасения были не беспочвенны: страх народа отступал, спины – распрямлялись, на прежде хмурых лицах чаще появлялись улыбки. И самое страшное – в городе звучал смех. Сегодня смех, а завтра непокорность вере, свободомыслие и разврат.
Епископ знал, хоть и без подробностей, историю любви преданного ЕЙ Герцога и предполагал – прелестное дитя не в меру воздействует на душу ранее жестокого властелина. Погрузившись в глубокое кресло, обратился в кладовые недюжинного мозга и, прищурившись, решил: «Женщина начала создавать новый мир, женщина должна и разрушить».
Матери настоятельнице было чуть за 30. Карлица, сковавшая эмоции в защитную броню, жестокая, сдержанная, чванливая, но глубоко порочная внутри. Необузданные страсти рвались через злые маленькие глаза черными огненными змеями. Длинный нос, поджатые губы с искусанной больной слизистой изнутри в периоды воздержания от всплесков алчности, властолюбия и жажды плотских удовольствий. Образованная до зубов, она много читала, умопомрачительно одержимая желанием прослыть для влиятельных мужей самой интересной собеседницей, опередить светских красавиц, переиграть эрудированностью. Поглощение знаний в библиотеке и время, проведенное в молитве, не спасало мать настоятельницу от ненависти и злобы, которую она утоляла в избиении юных послушниц женского монастыря. Смаковала животное удовольствие от криков и рыданий несчастных девушек; улыбалась, наблюдая, как послушница по приказу плетью в кровь сечет ту, с кем спит в одной келье. Такой нехитрой методикой воспитывала спасительное терпение и покорность. В ее понимании главным и единственным была душа, и, чтоб та воспарила, нужно умерщвлять живую плоть. Особенно плоть, вызывающую эмоции.
Именно это чудовище призвал Епископ. Поделился мыслями, опасениями, посулил золото и управление крупнейшим монастырем в округе. Хотя той можно было и не предлагать материальные вещи: счастье уничтожения красоты разлилось по телу, наполнило промежность радостным возбуждающим волнением. Жадно заиграли лютые змеи в глазах. Свершение злодеяния, оправданное единодержавной властью Веры, а значит, во благо – искоренить, пресечь прелюбодеяние. Уничтожить дотла плоть самой прекрасной живой женщины на земле, покорившей сердце Истинного Властелина, представилось жестокой карлице высшим подарком судьбы. Сдержалась от раскатистого да в поднебесье, просто молча кивнула в ответ.
Выйдя за порог, карлица уже не сдерживала радости! Направляясь к карете, маленькими жилистыми руками срывала головки цветов в саду, нервно терзала, растирая нежность черными маленькими башмаками. А после, захлопнув дверцу кареты, отбыла, смачно фантазируя о расправе над самой любовью.
Влюбленный Герцог, отправляясь на охоту, доверил самое дорогое – вере. Обсудив с Епископом брак с Женщиной своей мечты, спокойно отбыл развеяться от дел насущных, дабы по возвращению готовиться к венчанию.
И только ОН оставил город, за НЕЙ пришли молчаливые монахи в черных одеждах. Собираясь навстречу неизвестности, обернулась. Посмотрела в зеркало, в котором ОН, уходя, будто оставлял часть себя. Что-то екнуло: неужели видит отражение в последний раз? Пристально всмотрелась, утонув в глади зеркальной мистической поверхности, поправила золотые кудри и, помолясь, отдала себя в руки монахов. Ах, как же ОНА была хороша в синем домашнем платье, венце из камней в виде лесных колокольчиков, оттеняющих космические глубокие глаза!
Первой увидела перед собой незнакомую женщину со змеиными глазами, мать настоятельницу.
– Ведьма! Именем Господа объявляю тебя в связи с дьяволом. Покайся, и смерть будет легка!
ОНА не верила в происходящее.
– В чем я повинна?
– Преступно иметь такие глаза, смех и волосы, преступны твои живые эмоции. Ты охмурила мужчину, творящего судьбы тысяч людей! Опьяненный зельем, человек не способен управлять и славить наш город. Проклятая ведьма, ты должна знать: это ОН, спасаясь от чар, отдал тебя в руки великой инквизиции.
Мужчины-палачи наслаждались криками мученицы: в отсутствие права обладать сильнее удовольствие от разрушения не доставшейся красоты.
Надругавшись и растерзав, бросили в темницу. Позже, изуродованную и нагую, ЕЕ повезут на убогой повозке через весь город. Пусть жители ликуют – ведьму с золотыми волосами скоро казнят...
Не зная времени, жила моментом. Сидя на полу, обхватила прекрасные дрожащие от холода ноги и тихо пела, усыпляя разум простыми деревенскими колыбельными. Вспоминала время с мамой, уходила сознанием в детские дни, возвращаясь от страшной реальности в безопасное материнское лоно. Поднимая лицо, пыталась ощутить лучи солнца, поймать свежий аромат лесного ветра, но в воздухе крохотной темницы царили сырость и запах плесени.
И вот через решетку узкого окна некто высыпал ворох полевых цветов: колокольчики, маки, желтые лютики летели и летели, наполняя тьму светом. ОНА услышала добро всем телом, но не увидела. Ведь ЕЕ прекрасные глаза выкололи после обвинения: изощренная настоятельница желала стать последней, кого увидит бесстыжая ведьма. И в этой смертельной камере, вдохнув аромат воспоминаний и ощутив прилив неземного счастья – рассмеялась заливистым смехом свободного ребенка.
Казнь состоялась на рассвете. Планы Епископа и монахини о грандиозном сожжении на площади не сбылись: доверенные люди сообщили Герцогу о пропавшей невесте, и ОН спешно возвращался из загородных угодий.
Торопясь, решили сжечь без привлечения внимания вместе с больными чумой. Документов у незаконнорожденной не было. Сложно искать прах не существующей в мире.
ОН не успел. Огонь зла оказался быстрее.
1996 год.
Церемония награждения в стиле «Оскар» проходила в центре Москвы на Крылатских Холмах. Женщины в коктейльных платьях словно абстрактный букет из тропиков. В розовом от Шанель, ОНА, стесняясь, радуется успеху, ведь сегодня ЕЕ имя не в списке гостей, а в номинантах первой бизнес-премии столицы.
Нарушая светские протоколы, ОНА держит ЕГО за руку так крепко, что вспотела ладошка, словно по общим венам и артериям передается сила, уверенность и спокойствие любимого.
К номинации ОНА шла восемь лет. Хотя, скорее, не так: номинация вовсе не была самоцелью. Занималась тем, к чему лежала душа: украшала мир добром и яркими красками. Задумывая бизнес, сомневалась. Как обычно, стоя у мольберта перед очередным шедевром, счастливая и забавная, с перепачканными масляной краской ушами, обернулась:
– А может, продолжить фокусироваться только на картинах? А то в творчестве растеряю и в бизнесе не создам ничего путного?
– Любовь моя, ты во сне бормочешь о том, что одних твоих картин недостаточно для покрытия потребности в красоте, – откуда страхи? Я с тобой. Пробуй, дерзай, не понравится – бог с этим бизнесом. Пиши, твори, люби.
Действительно, простые цветы ЕЕ холстов, столь живо передающие свежесть лесных тропинок и аромат жужжащего пчелами луга, притягивали взгляд на выставках и украшали десятки домов ценителей искусства с тех пор, как она закончила художественную академию.
– Финансовые дела – темный лес.
– Боже, ты закончила школу с золотой медалью, вуз с красным дипломом и рассказываешь про темный лес в финансах.
ОНА понимала, что дело не в экспертизе, а в чем-то другом, более глубинном: чужой, но одновременно знакомый властный голос заявлял об опасности. Об опасности образования, интеллекта, опасности быть красивой, любимой. Он то замолкал, то прорывался яростно, переходя на истерический петушиный крик.
– Да. Хорошо, я начну понемногу. С небольших магазинов в своем городе, а там посмотрим.
Магазины быстро завоевали любовь горожан. Теплый прием за чашкой кофе, необычные дизайнерские композиции, внимательные флористы. Главная особенность заключалась в ассортименте лесных и луговых цветов: ромашки, лилии и невероятно нежные колокольчики. К колокольчикам ОНА испытывала особую страсть.
Первые воспоминания детства связаны с пронзительно-синими хрупкими летними цветами. Однажды, наощупь ступая по мягкой опушке леса, ОНА «почувствовала» голубое свечение.
– Мама, это что?
– Это колокольчики, доча.
– А ты можешь посадить их в нашем саду?
Родители не воспринимали ЕЕ слова как капризы и с радостью реагировали на любые желания. Тем более, что малышка редко просила конкретные вещи – ОНА просто не могла просить то, чего не знала.
Их любимая красавица дочь родилась слепой. Приговор врачей был един: мы сожалеем, но у младенца способность видеть на уровне светоощущения. Пока нет методики, способной вернуть зрение с такой патологией.
Поэтому родители высадили в саду полевые цветы, и девочка часами проводила время возле душистых растений, задумчиво гладила живые нежные бутончики так, будто вспоминала что-то или кого-то через тактильные ощущения детских пальчиков. Однажды ОНА попросила купить краски и пометить баночки насечками, чтобы на ощупь, через пластик, различать цвета. Отец с матерью радовались увлечению трехлетнего ребенка. Слепая девочка рисовала не темноту, а яркие картины. Акварель текла по бумаге, цвета накладывались друг на друга, но она снова и снова уверенно водила кистью, пока не поняла необходимость более густого материала. Отец купил масляные краски и холсты.
Зимой ОНА ждала лета и писала по памяти. Иногда неожиданно бросала кисти и плакала. Наравне с окружающим добром ОНА чувствовала тревогу и страх и не могла объяснить их природу.
– Что ты плачешь, дитя мое?
– Я вижу злую тетю в черной одежде. Она приходит, когда цветок получается особенно живым. Угрожает, говорит, что знает нечто страшное, хочет растерзать, растоптать рисунок изношенными туфлями. И у меня не всегда получается его спасти. Мама, я так сильно ее боюсь. Спаси меня!
Мать укладывала малышку на колени и тихо пела колыбельную. Родной запах обволакивал безопасностью, успокаивал. Злая женщина отдалялась, но не навсегда, притаившись, триумфально возвращаясь в минуты радости слепой, заполняя собой детское подсознание.
Когда ЕЙ исполнилось двенадцать, медицина нашла возможности коррекции зрения. После успешной операции девочку перевели из специнтерната в обычную школу, и, смышленая не по годам, ОНА с легкостью освоила общую программу, отдавая предпочтение точным наукам.
Именно поэтому ОН удивился страхам жены: знал о способностях к математике и логическому мышлению. Попросту не ведал о загадочном персонаже, грозившем жестокой расправой беспомощному ребенку. Ведь с тех пор как слепая прозрела, монашка в черном одеянии перестала ЕЕ навещать и постепенно стерлась из памяти.
И тут, когда зашла речь об открытии магазинов, невысокая поджарая женщина вновь навестила ЕЕ воображение. Пробила все защиты молитв матери, вернулась уничтожать жертву, грызть как волк позабытую и вновь обнаруженную кость. В гробовом молчании отрицательно качала головой, жевала нижнюю губу, сверлила убивающим презрением, поправляя жидкие взъерошенные волосы.
Противостоять вселившемуся в тонкий мир энергетическому вампиру, выпивающему жизненный сок, или оставить чудовище властвовать в подсознании, утратив покой навсегда? Прогнать, но как? ОНА пошла в храм, молилась, просила защиты ангелов небесных. Но либо у монашки были свои защитники из мира тьмы, либо Господь верил в то, что ОНА способна справиться сама.
Удивительно – как только отпускала мысль о дальнейшем развитии таланта, чудовище отступало на шаг, наблюдая со стороны в полной готовности ринуться вновь. Злобные узкие глаза и поджатые губы держали ЕЕ под прицелом, не позволяя двинутся в недозволенном чертовщине направлении.
Преодолевая животный страх, ОНА все же сделала это, и сейчас в зале для награждения – преуспевающая бизнес-леди цветочного бизнеса, хозяйка сотен бутиков по стране. Известная художница, представленная в частных коллекциях мировых ценителей искусства.
И вот, о Боже, в толпе мелькнуло до боли знакомое лицо. Неужто монашка действительно существует, переместилась из воображения, приобретя телесную оболочку? Маленькая, поджарая, с острыми коленками, торчащими из-под строгой юбки-карандаша. ОНА ее сразу узнала. По глазам – узким щелочкам, из которых вырывались маленькие ядовитые змеи. По сухим губам, сжатым в куриную гузку. По всемогущему ненавидящему взгляду. ОНА инстинктивно притронулась к золотистым роскошным волосам, желая убедиться – на месте ли? Закрыла и вновь открыла глаза, проверяя, сон или реальность. Карлица не пропала. Продвигалась через гостей, подвижно шевеля угловатыми локтями, ухмылялась, поправляя несуразный начес на один бок.
ОНА даже не поняла, как та оказалась рядом и заговорила дико знакомым голосом:
– Ну здравствуй, рада знакомству. Давно слежу. Даже приобрела парочку картин.
Так вот в чем дело: через картины, как через окно в душу, черная монашка прокралась в ее внутренний мир, наблюдая оттуда за событиями, стращая и измываясь.
– Мы знакомы?
– Отчасти. Отойдем?
Озираясь, ОНА начала искать в толпе мужа, но ОН, увлеченный беседой с грузным лысым человеком лет шестидесяти, что-то напряженно доказывал, жестикулируя, играя желваками.
– Давайте поговорим здесь, скоро церемония.
– Да, но знай: сегодня я твой главный гость. В моих руках твоя репутация, честь и будущее. А возможно, и вся оставшаяся жизнь.
ЕЙ определенно все это что-то напоминало. В воздухе странно запахло душистыми свежесрезанными лесными цветами и одновременно сыростью погреба с примесью крови и боли. Сердце защемило, и очень захотелось к маме.
Карлица достала диск и стала трясти им перед носом.
– Здесь видеоотзывы недовольных покупателей за все восемь лет. Я кропотливо собирала факты: проникала в каждую торговую точку, ставила подслушивающие устройства. Мой друг значимая фигура в ФСБ. Он нашел возможность снабдить меня техникой и людьми, способными оказать милые услуги. Кстати, вон он, разговаривает с вашим мужем.
ОНА задумалась – да, действительно, и в ЕЕ магазинах случались недопонимания между покупателями и персоналом. Однако продавцы всегда сглаживали ситуацию, и скандальный клиент чаще получал удовлетворение в виде подарка и радостный уходил домой.
– Да, да, – карлица словно читала ЕЕ мысли, – недовольных покупателей вы удовлетворяли бесплатными букетами, а антисанитарию прикрывали липовыми бумажками от СЭС. Так вот, вместо презентационного ролика на экране будет показан развенчивающий миф о святости твоего таланта в виде обращений простых людей. У нас это любят, поверь. Я постаралась – не подкопаешься.
Зло сверкнула глазами и вздернула голову так, что начесанный кок, задуманный для придания роста, а на самом деле еще более уродовавший, вздыбился. – Кто вы и зачем вам это нужно?
– Я – законодатель справедливости! Можешь так и называть! Во все времена разыскиваю таких как ты, чтобы стереть и уничтожить. Я остаюсь верна своей миссии и не сойду с тропы. Да, и у меня много сподвижниц.
ОНА перебрала в памяти: подобные женщины действительно встречались на пути. Чаще они схожи: по повадкам, словам, бесчеловечному взгляду умных, равнодушных глаз. У них всегда поджарые тела, аскетичная одежда и несуразные прически.
– Кто вы?
– Ты не только слепая, но и тупая. Меньше слов, снимайся с номинации. Сама, детка, иначе я с удовольствием помогу. Да, и вишенка на торте: мы создали увлекательный фильм, где ты развлекаешься в бане с казахами. Не выпучивай глаза! Мои друзья – талантливые актеры, и на экране будет незаметно, что это не ты: грим выполнен великолепно.
– Нет.
И пошла прочь. Та побежала, вернее, засеменила следом, улыбаясь направо и налево, создавая вид званой светской гостьи большого проекта. Выдернула из толпы грузного мужчину, взяла под локоть и что-то возбужденно зашептала. Тот слушал, многозначительно кивая. Ничего. Пусть обоим будет урок, как тогда, в 1581-м.
Включили видеоряд, ОНА с ужасом зажмурила глаза и, казалось, вновь ослепла. Секунды медленно потянулись в ожидании страшного публичного позора. Где-то в глубине души отозвалось эхом: дежавю? Предчувствие преступления, боли, страдания и беспомощности перед иной силой. Казалось, состояние длилось вечность.
А потом... потом вдруг пошел дождь, громкий, похожий на град. Стуча по крыше барабанной дробью, ливень разрывал пленку в палисадниках, проникал в самую гущу растений, опаивая свежей озоновой влагой.
Открыла глаза – зал стоя аплодировал истории маленькой слепой девочки, в темноте обхватившей колени. Малышка подставляла лицо сыпавшимся с небес колокольчикам, ромашкам, лилиям. И, благодаря божественной силе красоты, прозрела и начала писать удивительные живые картины.
Та же самая рука, подарившая в 1581-м прекрасной смертнице неожиданный цветочный душ, сегодня отвела разрушительную беду.
Добро взяло верх. На пути карлицы встал простой видеоинженер. Он впервые работал на знаковой премии. Словно послушник в монастыре, трепетно относился к службе. Каждый диск с презентацией участников отсматривал лично – вдруг изображение с браком? Вина за плохое качество на большом экране будет именно на нем, простом рабочем, эффект мероприятия будет смазан.
Когда за десять минут до церемонии к нему подбежала чем-то разгневанная некрасивая женщина, приказав заменить один из роликов на другой, он, не ропща, согласился. Знал по опыту – таким персонажам лучше поддакивать, иначе быть беде. Довольная законодатель справедливости ушла в зал. Парень включил просмотр, и его обдало злобным душем смонтированного дерьма. Ясно – заказ. Собрав волю в кулак, осмелился сделать как подсказывала интуиция: отложить подлог куда подальше.
1:1 – ничья.
Заново переигралась история. Встретились в новом мире палач и жертва. Во Вселенной все вечно, все повторится. Разными путями, в других ролях, но тем не менее – все повторится. Порой испытываемый человеком страх – это память души, пережившей страдания событий прошлых жизней.
Монашка ушла чтобы вернуться. На этот раз не убила, не получилось, помешали. Успокоится ли? Что движет женщинами, заточенными уничтожать себе подобных? Можно ли остановить зло в зародыше и как? Нет однозначного ответа.
1998 год.
После событий премии прошло два года.
Завсегдатаи Патриарших часто видели здесь необычную женщину. Мужчины, встречая, здоровались, почтенно снимая шляпы. Была в ней какая-то сила, требующая от других преклонения на бессознательном уровне. Глубинная, цельная, живая. Такая, что бьет нашатырем, подкашивая и окрыляя одновременно.
В этом году зима выдалась теплой и бесснежной. Пруд не замерз ни в декабре, ни в январе, и рядом с павильоном на ветру колыхалась напечатанная табличка «В связи с погодными условиями каток временно закрыт». Природа недоумевала от происходящего и на всякий случай разрешила выстрелить почкам на деревьях и пучками зеленой травы в парках.
Стемнело, и людей на Патриарших практически не было. ОНА села на скамейку, укутавшись поуютнее в меховое манто, закрыла глаза и задумалась. Все годы ОНА любила, рожала, творила, раскрашивала холсты и жизнь в яркие цвета. А сегодня кто-то переключил тумблер, и прошлое напомнило о себе. Первый раз именно здесь, на Патриарших. «Аннушка уже купила подсолнечное масло...» Все-таки странно, почему рожденная женщиной от любви может столь яростно презирать все живое и чувственное? В мире только один известный случай непорочного зачатия – Иисус. А люди – через секс, значит, через порок? Рождение от Святого Духа – чудо от Бога, а развитие человека из двух клеток – разве не чудо? Объединение двоих в одно целое ради создание новой жизни – задумка Создателя. Рождаясь, мы проходим не через мозги, а по родовым путям через вагину, смысл этого стыдиться? – так устроен мир. Да и дитя рождается голым, а не одетым во фрак, строгое платье или монашескую рясу.
Хм-м… Отчего все же карлица быстро отступила? Может, не захотела сражения здесь, в защищенном любовью пространстве, и решила дождаться в мире бессознательной тьмы?
«Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила...» От неожиданно пришедшей на ум цитаты вдруг передернуло. Более всего ОНА боялась смерти. Гнала от себя мысль о завершении существования тела еще и потому, что это некрасиво и, вероятно, ужасно больно. Пожалуйста, Господи, когда это случится, пусть все будет быстро и без мучений. И опять Воланд: «Будьте осторожны в своих желаниях – они имеют свойство сбываться».
Резко стало не по себе. Зябкий моросящий зимний московский дождь, карканье ворон на пруду…
Заторопилась домой, в тепло.
ДРУГАЯ женщина по стечению обстоятельств в тот вечер тоже думала о скорости смертельного исхода. Ехала по унылой промозглой Москве с невнятной зимой и размышляла о порочной женственности, о невыносимости силы животной разрушающей страсти, о войнах между людьми, обладающими патологическим влечением к противоположному полу. В понимании ДРУГОЙ, основой истинной духовности был аскетизм, интеллект и устранение беззакония женщин, пробуждающих чувства в мужчинах. В картине мира раскрепощенность и чувственность символизировали грязь разврата. Свое обнаженное тело тщательно прятала даже от себя. Отворачивалась, проходя мимо зеркала. Те́ла карлицы не вожделели, и состояние обнуленной женственности, как триггер отсутствия греховности и отрицательного влияния на мир, вдохновляло и радовало.
Но! Опять пресловутое но: сегодня впервые закралась мысль о детях. Не потому, что любила их, нет. ДРУГОЙ женщине нужно было передать кому-то свою Миссию. Но как? Ведь дети приходят через секс, а это претило морали.
Обсуждать тему с матерью не считала нужным, а про отца… Сначала мать врала, что папы в принципе не существовало, а когда девочка подросла и засомневалась в непорочном зачатии, продлевать ложь стало бессмысленно и дочери выдвинулась новая легенда: про длительную командировку со спецзаданием мирового масштаба под грифом абсолютной секретности.
Не так давно ДРУГАЯ женщина подала в розыск по ФИО, и сегодня горсправка дала ответ, что человека с такими данными нет и не было на белом свете. Как же в тот вечер она кричала на мать! Какое грехопадение! И почему ДРУГАЯ родилась у грешницы, а не в семье праведных родителей. Если б могла контролировать процесс подселения души в тело – ни за что не выбрала бы мамой такую потаскуху! Клялась всю жизнь вести себя соответствующе и найти способ в следующий раз родиться в учтивой семье. Уничтоженная мать тихо плакала, не возражая нападающей дочери.
Разгневанная, ехала, не замечая светофоров. Вдруг увидела, хотя вернее – почувствовала присутствие ЕЕ. Что называется, вечер удался: сначала мать поразила и взбудоражила. Потом – ОНА. Не слишком ли много событий для одного дня?! Обуреваемая яростью, не заметила трамвая. Лобовое столкновение. Женский крик. Темнота.
Пока одна женщина в ярости управляла автомобилем, выпуская пар, а вторая рассуждала о скоротечности жизни и смерти, – двести миллионов сперматозоидов выдвинулись к матке. Еще через несколько часов они достигли маточной трубы.
Одна физически неслась на скоростях, другая убегала от собственных мыслей. Трамвай решил их проблему роковым образом. Смерть произошла быстро и одновременно. Спустя несколько часов две яйцеклетки поочередно оплодотворились двумя сперматозоидами. Палач и жертва оказались в одной матке. Занавес.
