Читателям > Каталог книг издательства "Москва" > Голый > Фрагмент повести "Голый"
Крымов проснулся оттого, что на улице происходило нечто шумное, какое-то движение, крики, ругань, свистки. Что это? Война, пожар, землетрясение? Что бы это ни было, надо бежать, спасаться, иначе конец. Но как бежать, если он абсолютно голый? В комнате не было ни шкафа, ни тумбочки, где можно было найти хоть носки, хоть какую-нибудь тряпку, которую можно обернуть вокруг бедер. В комнате вообще не было никакой мебели, даже кровати, а он лежал на голом полу, даже не на паркетном, а на дощатом, как в детстве.
Он встал и подошел к окну, чтобы посмотреть, что же там, на улице, все-таки происходит, но окно выходило во двор, и ничего, кроме сугробов и припорошенного снегом дерева с вороной на ветке, он не увидел. А между тем шум снаружи все нарастал, и нужно было что-то предпринимать, чтобы избежать худшего, зайти к соседям, попросить что-нибудь из одежды. Он вышел на лестничную клетку и нажал кнопку звонка в квартиру напротив. Там жил сантехник Макаров со своей семьей. Звонок прозвучал неожиданно резко и громко, как будто у самого уха, и он проснулся, теперь уже на самом деле.
Часы на тумбочке возле кровати показывали семь. В квартире было тихо, не слышно даже, как тикают часы. Казалось, звонок вобрал в себя все звуки, которые тут жили до него, и унес их собой в прошедшее время.
Крымов встал и подошел к окну – улица просыпалась, редкие пешеходы спешили по своим делам, у светофора нетерпеливо попыхивали выхлопами две машины, красная и желтая. Крымов открыл форточку, острая смесь запахов липового цвета и бензина ворвалась в комнату.
«Опять это гадский сон, – думал Крымов, стоя под душем. – Давно не было – казалось, он ушел навсегда, и вот на тебе – вернулся. Нет, надо завязывать с пьянками да гулянками и наконец завершить повесть». В прошлом году журнал «Новый мир» опубликовал его рассказ. Критики тепло о нем отозвались, и теперь нужно было закрепить успех. Несколько раз Крымов брался за дело и даже написал первую главу, но дальше дело не шло, все время что-то мешало.
1
Крымов подсчитывал, сколько осталось до получки. Получалось, если в днях, то две недели, а если в рублях, то десятка с копейками. На такую сумму даже на хлебе и воде не протянешь, разве что на одной воде. «И дернул же меня черт подарить Марте из отдела писем колечко с изумрудом. Она бы и так дала, – думал Крымов, сидя за своим рабочим столом в редакции журнала «Сельские будни». – Ну ладно, колечко, а зачем поперся с компанией малознакомых людей в «Арагви»? Лобио-мобио, шашлык-машлык, коньяк пять звезд, полполучки как корова языком слизнула. Это Кунгурову можно кидаться деньгами налево и направо, у него отец директор рыбного магазина, а тут каждый рубль на счету, и вся зарплата, как детское одеяло: на голову натянешь – ноги голые, ноги станешь прикрывать – голова мерзнет. Валяев – тот тоже хорош, пригласил на юбилей, оказал, видите ли, честь. В гробу я видал его юбилей, а не прийти нельзя, все-таки начальство, ответственный секретарь, и без подарка явиться в дом неприлично – все-таки юбилей. Хорошо, еще галстуком удалось отделаться».
Во рту у Крымова было погано после вчерашней попойки, голова трещала, в животе было неуютно, рука с сигаретой дрожала – ближайшее будущее рисовалось в мрачных тонах. И тут позвонил Ароян, знакомый по факультету журналистики, не друг и даже не приятель, а просто сокурсник.
– Ну как, надумал?
Крымов силился вспомнить, что он должен был надумать, но мысли сегодня плохо цеплялись одна за другую, и он после некоторого молчания сдался.
– Напомни, Ашот, в чем дело.
– Ну я же на прошлой неделе заказал тебе статью в свой журнал про какого-нибудь героя труда, и ты обещал написать. Вспомнил? Память неохотно раскрывала свои закрома, но Крымов все-таки припомнил, что разговор о статье был, и он действительно что-то обещал Ашоту. Он вообще щедро сеял вокруг себя обещания и не следил за всходами.
– Да, – сказал он в трубку. – Я уже заканчиваю очерк, когда надо сдать?
– Последний срок завтра, дорогой. Аванс сразу, а после публикации двойной гонорар, – Ароян родился в Москве и всю жизнь прожил в столице, но как настоящий армянин говорил медленно, и оттого каждое его слово казалось весомым, словно сработанное каменотесом.
– Почему двойной?
– Я же тебе объяснял – один за статью в основном журнале, а второй за публикацию в приложении для осужденных.
Слова о двойном гонораре вернули Крымову память. Он вспомнил, что Ароян служил в редакции журнала «Закон и порядок» для сотрудников пенитенциарной системы, а приложение, кажется, называлось «За новую жизнь». Он устроился в редакцию сразу после института, и многие сокурсники завидовали ему: зарплата, как в центральной прессе, гонорары высокие и всякие бонусы типа бесплатного проезда на транспорте, пайков, путевок на курорты Крыма и Кавказа, а еще милицейские корочки. Были и минусы – на работе нужно было надевать милицейскую форму. Но по сравнению хотя бы с бесплатным проездом это казалось досадным пустяком. Крымову не повезло, ни в «Правду», ни в «Известия» он даже не пытался сунуться: чтобы туда устроиться, нужны были связи, которых у него не было. Вот и пришлось ему довольствоваться журналом «Сельские будни». Он быстро набил руку на статьях о передовой агротехнике, урожаях и надоях, но по-настоящему интересными у него получались очерки о людях труда. Неспроста ведь он считал себя не столько журналистом, сколько писателем. Простоватых механизаторов и животноводов он наделял такими выдающимися свойствами характера, что некоторые его герои спивались от восторга.
За ним в редакции утвердилась слава «легкого пера». Но задача, которую поставил перед ним Ашот, казалась невыполнимой. Во-первых, герой очерка должен быть реальным героем труда, лучше дважды, а еще лучше – трижды. Во вторых, у него должен быть подопечный с уголовным прошлым, который, благодаря благотворному влиянию коллектива и в первую очередь наставника, приобщился к честному труду на благо родины. Вот этого хотел Ароян, но этого как раз и не было у Крымова в загашнике. Были красавицы доярки, мужественные пастухи и народные умельцы из сельской глубинки, а героев не было. Ну не обзавелся он пока тяжелой артиллерией.
Но обещанный аванс и двойной гонорар не давали Крымову покоя, заставляли больную голову усиленно перебирать разные варианты. И тут он вспомнил, что недавно видел в журнале «Агитатор» интервью с трижды героем труда из Средней Азии. Найти статью в подшивке не составляло труда. Да, в статье рассказывалось о знатном хлопкоробе из Узбекистана. Никаких воспитанников с уголовным прошлым у него не было, но его можно придумать, для журналиста это непозволительно, за это можно схлопотать выговор с занесением в личное дело, а писателю можно. Биографы будут вспоминать об этом как о шутке гения.
Журнал «Закон и порядок» не рассчитан на массового читателя, но что, если все-таки очерк попадет на глаза этому рыцарю хлопковых полей? Это неминуемый скандал, потеря репутации и в конце концов увольнение с треском.
Нет, тут надо придумать что-то другое. Кажется, на прошлой неделе Марта была на съезде передовиков сельского хозяйства и что-то записывала.
Действительно, Марта была на съезде и записала фамилии героев, всего оказалось три фамилии, но это были трижды герои, и все с адресами. Больше всего Крымову понравился рисовод Темирбек Батырбаев, потому что его имя и фамилию все-таки можно было довольно легко выговорить и даже запомнить. К тому же он был рисовод, это все-таки ближе к хлопкоробу из «Агитатора», чем человек, который пас яков в Киргизии.
Теперь предстояла деликатная, можно сказать, ювелирная работа – заменить хлопкороба рисоводом в тексте так, чтобы комар носа не подточил. Это уже было дело техники, которой Крымов владел в совершенстве. На страницах «Агитатора» хлопкороб рассказывал: «Прошлая весна была засушливая, и нам пришлось пересевать дважды». Черт его знает, пересевают ли рис, если весна засушливая. Никто в редакции ответить на этот вопрос не мог, даже Гончаренко, который окончил Тимирязевку. На всякий случай все-таки пришлось убрать «дважды». Далее хлопкороб рассказывал журналисту, что, когда сев закончен, он любит выходить в поле и петь свои родные узбекские песни. Ну тут все очень просто, почему бы рисоводу не спеть в поле каракалпакские песни, если душа поет.
У хлопкороба оказалась большая семья: пять мальчиков и три девочки, и все они с раннего детства приучались к труду. Даже трехлетний Саид, и тот ковырялся в земле. Ну тут и менять нечего. Всем известно, что у азиатов многодетные семьи и трудолюбивые дети. Просто нужно убрать имя младшего сына.
Вот, собственно, и все, оставалось только придумать историю с исправлением юного шалопая, и тут уж Крымов дал волю своей писательской фантазии. Рассказ героя соцтруда получился вполне правдоподобным. «Был у нас в кишлаке один мутный парнишка. Его сверстники – кто в поле, кто на ферме, а он с утра в чайхане. Связался с дурной компанией, попался на краже кормов. Отбыл в колонии три года, вернулся домой, но в бригаду не пошел, перебивался случайными заработками, кому крышу покроет, кому дувал поправит. Я ему говорю: «Тимур, посмотри, твои сверстники в поле рекорды бьют, а ты в стороне. Хочешь стать механизатором?» А он мне: «Темирбек-ака, я бы с радостью, но вы ведь мне дадите не новый трактор, а развалину, которую мне придется латать день и ночь». В его словах была доля правды – были у нас еще такие машины, но я подумал и решил дать ему новый трактор, мы как раз получили три машины К-700. Наверно, правильнее было бы дать их передовикам, но я подумал и решил, что судьба человека важнее рекордов. И что вы думаете, парня теперь не узнать, сам стал передовиком, работает так, что любо-дорого смотреть».
Интервью было готово. Крымов отнес его Ашоту. Тот прочитал, похвалил, но вместо того, чтобы отправить материал в набор, положил его в конверт и спросил адрес героя.
– Это еще зачем? – растерялся Крымов.
– Пусть он прочтет и завизирует. А я еще вложу в конверт записку с просьбой прислать его фотографию с автографом и коротким пожеланием ребятам, которые отбывают срок.
– Я не знаю его адреса, – попытался выкрутиться Крымов.
– Не беда, страна должна знать своих героев, напишем так: Каракалпакская АССР, трижды Герою Социалистического Труда Темирбеку Батырбаеву. Ну вот и все, теперь можно и в бухгалтерию за авансом.
Крымов был в смятении, даже щедрый аванс его не радовал. Теперь Ароян раззвонит всем, что Крымов жулик, и с карьерой журналиста покончено. Но уже на следующий день душевная рана затянулась, на смену отчаянию пришло спасительное «ну и что». В конце концов, он же писатель, а не журналист, уйдет из журнала, вплотную займется прозой, как Толя Князев.
С Толей Князевым он познакомился в литстудии Союза писателей. Толя был родом с Урала, писал рассказы из жизни профессиональных охотников. Брал двух мужиков с разными характерами и сталкивал их лбами в разных ситуациях. По сути, это были все те же горьковские Гаврила и Челкаш или тургеневские Пунин и Бабурин. Женщины в его рассказах отсутствовали, да и в жизни тоже, на них у него не оставалось ни времени, ни денег. Но Крымову рассказы нравились за то, что были написаны простым и очень точным языком, и сам Князев ему нравился своей цельностью и целеустремленностью, то есть теми качествами, которых не хватало самому Крымову.
Жил Князев очень бедно, главным образом за счет рецензий на опусы графоманов, которые ему подкидывал приятель из издательства. Обычно после студии ребята не спешили расходиться по домам, а спускались в подвал Дома литераторов, где был бильярд, устраивались в углу возле аквариума с золотыми рыбками, заказывали в баре пиво. Как правило, тот, кого обсуждали на студии, приносил бутылку водки, а остальные – кто что мог на закуску. Вклад Князева в общий котел был всегда один и тот же – две картофелины в мундире.
Единственным его развлечением был телевизор. По ночам он выходил к газетным стендам и вырезал бритвой программу на завтра. Подписка на газету с программой была ему не по карману.
Как-то Крымов сказал Князеву, что может посодействовать насчет места корреспондента в своем журнала, но тот наотрез отказался. Сказал: «Я лучше буду питаться только хлебом и кефиром, но писательский труд ни на что не променяю, а уж когда получу Госпремию, оторвусь по полной».
Крымов уважал его решение, но не понимал, сам-то он не готов был переходить на хлеб с кефиром, но если обстоятельства так сложатся, то, видно, придется. Черт с ним, с Арояном, не общался я с ним сто лет, и еще сто лет он не нужен, просто вычеркнуть его из телефонной книжки. Так Крымов решил и постарался стереть из памяти неприятную историю со злосчастным очерком.
Но вскоре эта история дала о себе знать самым неожиданным образом. Ашот позвонил и сказал, что можно приезжать за гонораром.
– И что, рисовод завизировал интервью?
– Конечно, и фотографию свою прислал, и пожелания. Так что приезжай, у меня для тебя есть сюрприз.
Сюрприз в такой ситуации казался плохой приманкой, но Крымов поехал и был приятно удивлен радушной встречей, которую ему устроил однокурсник. Он достал бутылку армянского коньяка, нарезал тонкими ломтиками лимон, предложил выпить за дружбу.
– Поздравляю, ты сдал экзамен на «отлично». Можешь оформляться на работу к нам в редакцию.
– Да я уже вроде как работаю.
– Ты застрял в своем колхозе. Это не дело, чтобы талантливый журналист всю жизнь писал про надои и урожаи. У нас освободилось место редактора в молодежном отделе. Работа интересная, с людьми, столько драматических судеб, столько характеров… Тебе, как литератору, это будет интересно. Я говорил с главным насчет тебя, он сказал, что не возражает, только хочет узнать, на что ты способен. Вот я и позвонил тебе тогда насчет статьи. Ты отлично справился с заданием и можешь оформляться. Для начала заполнишь анкету, потом пройдешь медкомиссию и проверку на полиграфе. Думаю, никаких проблем у тебя не будет, если, конечно, ты понравишься генералу Курдюкову из управления. Он наш куратор, завтра вечером он уезжает с инспекцией в Сибирь, но перед отъездом хочет с тобой встретиться. Смотри не опаздывай, он любит точность.
Крымов взял листок с адресом и телефоном, свернул его вчетверо и сунул в карман пиджака.
– Опоздание смерти подобно, – поставил точку Ароян.
«Нет, надо научиться говорить медленно, и тогда каждое слово будет как приговор», – подумал Крымов и запил мысль глотком коньяка.
2
Когда Крымов рассказал Марте о предложении Арояна, та не скрывала своего восторга.
– Так тебе выдадут милицейскую форму? И пистолет, и наручники?
– Это вряд ли.
– А шинель дадут?
– Конечно.
– Это замечательно, только представь: ты приезжаешь ко мне в шинели, а под ней ничего, абсолютно ничего. Ты везешь свою наготу через весь город, прикрываясь одной только шинелью, а я это знаю и жду тебя у себя дома, обливаясь любовными соками. Ты входишь и берешь меня сразу на пороге, не снимая шинели, потому что мы оба уже не в силах себя сдерживать.
– Как же я поеду через весь город босиком?
– Можешь надеть сапоги, они нам не помешают, в сапогах даже лучше.
– С тобой не соскучишься, Мартышка, – сказал Крымов и привлек подругу к себе. Ее тело с годами потеряло упругость, но приобрело пластичность, и это его возбуждало.
Марта рано овдовела, ее муж, то ли скульптор, то ли архитектор, в общем, человек состоятельный, но немолодой, умер только тогда, когда обеспечил ей безбедное существование на много лет вперед. Работа для нее была развлечением, а любовь – призванием. О фантазиях Марты в редакции ходили легенды. Она считала секс без игры скотоложством и проявляла чудеса изобретательности, чтобы очеловечить физиологию. Олег Гончаренко божился, что она заставляла его заниматься с ней любовью среди бела дня на балконе. Постель, кухня, ванная, даже лестничная площадка – все это были для нее пройденные этапы. Боря Мильштейн рассказывал, что как-то вечером он с Мартой сидел у нее дома за бутылкой вина, и вдруг она говорит: «Раздевайся». Ну он разделся, стоит в одних носках и ждет, чем она его удивит. Она тоже разделась, взяла его за руку и повела, но не в спальню, а в прихожую. «Одевайся», – говорит и подает ему его дубленку, а сама прямо на голое тело надевает шубу. Он не рыпается, ему интересно, что она задумала. А она привела его к ограде Ботанического сада. Там сбоку была дырка, через которую можно было пролезть, а сразу за оградой такое раскидистое дерево, у которого толстые извилистые ветви начинались совсем близко от земли, ну просто дракон. Летом на нем всегда висели грозди ребятни. И тут она говорит: «Давай попробуем на дереве, как обезьяны», и он как дурак полез на дерево. А в это время, откуда ни возьмись, появляются две здоровенные овчарки с ошейниками. Марта шмыгнула назад в дырку и ждет, что будет, а Боря сидит на дереве с голой жопой и не может спуститься, потому что собаки никуда не собираются уходить, поскольку они здесь работают. Марта из-за ограды пытается их отвлечь, чтобы дать ему возможность слезть и выбраться через дырку на волю, но они на нее ноль внимания. Им нужно было его тело. Проходит десять минут, двадцать… Он уже стал коченеть, потому что январь, морозец хоть и слабенький, да ветер промозглый, а на нем кроме дубленки только носки и ботинки. Через полчаса наконец появился сторож. Ох и ржал он, когда Боря рассказал ему, почему оказался на дереве. Марта потом хотела его согреть в постели, но он смылся.
Марте было за тридцать, точнее, под сорок. Крымову льстило, что такая опытная женщина проявляет к нему интерес как к мужчине, но его раздражало, что она не воспринимает его как писателя. Любая его попытка завязать с ней разговор на тему литературного творчества пресекалась ею в корне. Стоило ему только заикнуться о своей повести, как она обрушивала на него поток иронии и сарказма.
Несколько раз он дарил ей экземпляр журнала со своим рассказом, в надежде, что она его все-таки прочтет, но не тут-то было, Крымов был ей не интересен как рассказчик, он был интересен как молодой неутомимый самец. Это его обижало, но, в конце концов, качественный секс тоже кое-что значит, а на обиженных, как известно, воду возят. Вот она и возила, но не воду, а груз прожитых ею лет.
В редакции тоже никто не читал его рассказа, хотя все считали, что раз он опубликован в «Новом мире», то, должно быть, хороший. И мать его не читала, хотя номер журнала с рассказом стоял у нее на полке на самом видном месте. Она зачитывалась детективами, а прочая литература ее мало интересовала. Из всех друзей только Мильштейн читал рассказ, потому что он пописывал стихи и Крымов был его первым читателем и критиком.
Но самым верным почитателем литературного таланта Крымова была его подруга по студии Динара Бицоева. Вот уж с кем можно было поговорить о литературе всласть. Из всех студийцев она одна была почти профессиональным писателем, потому что училась в литинституте и регулярно печаталась в журнале «Дружба народов». Приняли ее туда, конечно, по разнарядке, как представителя национального меньшинства. На творческий конкурс она представила стихи на родном языке. Хороши они были или плохи – кто его знает, но перевод членам приемной комиссии понравился.
У нее было одухотворенное лицо, даже, можно сказать, ожесточенное. Как морда собаки, которая преследует дичь. Она не хотела славы классика национальной литературы, игнорировала чабанов и вдохновенно описывала жизнь инструкторов по альпинизму, для убедительности насыщая рассказ массой профессиональных терминов. Получалась каша с гвоздями из жизни благородных горцев, которые с риском для жизни спасали глупых, но симпатичных туристок, получая в награду их любовь в палатке на высоте три тысячи метров.
Она снимала квартиру в Даевом переулке и раз в неделю, по субботам, устраивала у себя читки вслух с вином и пирогами. Чаще всего она сама и читала. Крымову нравилось у нее бывать не столько из-за угощения, сколько потому, что ее творческий азарт заставлял его задуматься о своей литературной судьбе. Ближе к ночи она выпроваживала гостей, а Крымова просила остаться, чтобы по-дружески помочь ей помыть посуду, а оставшись с ним наедине, она тут же гасила свет и подталкивала его к постели. Стыдливость горянки не позволяла ей заниматься любовью при свете. Зато в темноте и под одеялом она была ненасытна. Утром, вместо того чтобы засесть за повесть, Крымов отсыпался до вечера.
Когда Крымов рассказал ей о предложении Арояна, она только пожала плечами, у нее вот-вот должен был выйти сборник рассказов в издательстве «Современник», но художник что-то тянул с обложкой. А еще ее волновало, что двоюродная сестра – блистательная цирковая наездница, гордость рода Бицоевых расходится с мужем.
3
Крымов вышел из метро «Кропоткинская» и развернул бумажку с адресом. Дом, в котором его ждал генерал, находился в переулке возле Остоженки. Этот район был не знаком Крымову, Москву он изучал по месту жительства женщин, с которыми встречался. Однокурсница Вера жила в Лосинке, и он досконально знал географию этого района, Женя снимала квартиру в Медведково, к Зое он ездил в Бибирево. Все это были романтические пригороды, где среди городской застройки можно было встретить старые дачи с яблоневыми садами и зарослями сирени, где по ночам пели соловьи, а по утрам – петухи. Кто-то из его подруг жил в Царицыне, кто-то у Чистых прудов, но Остоженка оставалась для него белым пятном на карте Москвы, и потому он приехал сюда за час до свидания с генералом, чтобы уж наверняка.
Теперь у него был выбор: купить мороженое и не спеша съесть его на бульваре, а потом идти по адресу на бумажке, или сначала найти нужный дом, а потом, если еще останется время, посидеть где-нибудь во дворе на лавочке и почитать газету.
Вечер выдался душный, белая рубашка, которую он надел по случаю важного визита, липла к телу, горячий ветерок лениво перебирал листья лип на бульваре, еще недавно чистое небо заволокло грузными тучами, но безжалостное солнце еще скалилось из щели над Арбатом. Оказалось, что все лавочки на бульваре заняты, и есть мороженое пришлось стоя. Оно таяло и роняло белые сладкие капли на землю и на ботинки Крымова. Он и руки перепачкал мороженым, а помыть их негде было. Пришлось вытереть их бумажкой с адресом. Бумажку он выбросил, но адрес запомнил – Второй Нагорный переулок, дом семь, квартира десять. До встречи оставалось еще сорок пять минут.
Переулок он нашел быстро, но дома под номером семь там не оказалось. Шестой – был, восьмой – тоже, а седьмой отсутствовал. Слева, где ему положено быть, вместо домов начиналась облезлая кирпичная стена какого-то монастыря. Сквозь ее кладку пробивалась трава и молодая березовая поросль. Так, может, седьмой находится на территории монастыря?
Крымов пошел вдоль стены и нашел пролом. Вряд ли то, что он увидел, могло считаться домом – полуразрушенная церковь среди пустыря, поросшего полынью и чертополохом, какие-то казармы или кельи без крыш, с пустыми глазницами окон. Тут и там из высокого бурьяна торчали ржавые железяки.
Крымов направился по переулку вниз, к реке, и обнаружил, что находится уже не во Втором Нагорном переулке, а в Первом. Похоже, что Ароян перепутал номера переулков. Здесь дом под номером семь был, но это оказалась ткацкая фабрика, длинное кирпичное здание явно дореволюционной постройки. Унылый вахтер на проходной не желал вступать в переговоры с заблудившимся гражданином, но все же сказал, что никаких квартир тут нет и быть не может, а есть только производственные помещения, куда посторонним хода нет.
Хорошо бы найти какого-нибудь аборигена и спросить, что имел в виду Ашот, когда записывал адрес, может, есть какой-то нюанс, недоступный пониманию чужака, но начался дождь, и переулки сразу обезлюдели. Справа, слева, спереди и сзади была сплошная стена дождя, и нечего было думать, что откуда-то вдруг вынырнет доброхот, который укажет дорогу к счастью. Крымов поднялся по переулку к станции метро, нашел телефон-автомат и набрал номер, который, как ему казалось, он хорошо запомнил. Короткие гудки разорвали шум дождя. Он набирал еще и еще, но в трубке слышались только короткие гудки. Наконец он услышал вожделенный долгий сигнал, но к телефону никто не подходил. До назначенного часа оставалось пять минут.
В отчаянии Крымов бросился опять вниз по переулку. На набережной он заметил рыбака в плащ-палатке. Вот уж кто может знать, где искать этот чертов седьмой дом.
– Товарищ, – крикнул Крымов, стараясь прорваться сквозь дробь капель о брезент, – где тут Второй Нагорный, семь.
– А вам зачем? – спросил любопытный рыбак, не отрывая взгляда от поплавка, и Крымов вспомнил, что бывалые рыбаки говорят, будто рыба в дождь клюет как сумасшедшая.
– Там у меня встреча с генералом, – сказал он, нажимая на «генерала». Это должно было придать значимости его вопросу.
– А-а-а… – протянул рыбак, как будто ответ Крымова его разочаровал. – Не знаю. Может, Второй Подгорный? Там живут какие-то курсанты.
– Где это?
Рыбак молча махнул рукой влево. Крымов уже не был уверен, что не перепутал названия переулков, он был готов верить всему, что могло бы спасти его положение, и побежал было туда, куда показал рыбак, но вовремя одумался и вернулся к метро. На встречу он опаздывал уже на четверть часа, но надежда, что генерал его дождется, еще оставалось. Свое опоздание Крымов мог объяснить несчастным случаем в метро, наводнением, землетрясением, да мало ли чего можно было придумать в оправдание. Он же писатель, ему фантазии не занимать, а врать так, чтобы получалось правдоподобно, он умел с детства; даже мать, которая знала его как облупленного, верила ему, что он прогулял школу, потому что спасал кота, которого хватил солнечный удар.
В телефонной будке пряталась от дождя девушка. Крымов втиснулся в будку, даже не спросив у нее разрешения, даже не извинившись перед ней, просто влез по-хамски и стал лихорадочно набирать номер. Результат был прежний – гудки, то длинные, то короткие.
– Может, что-то на линии случилось, провода намокли или молния ударила, – посочувствовала ему девушка. Она была хорошенькая, не блондинка, но к ее глазам цвета темного меда очень подошло бы колечко с изумрудом, то самое, которое Крымов по сути, выбросил на помойку.
– Возможно, аппарат испорчен, наберите, пожалуйста, свой номер, – попросил он девушку.
Она набрала номер, и трубка отозвалась усталым женским голосом: «Алло, я вас слушаю».
– Мама, я тут пережидаю дождь в телефонной будке. Он вроде бы уже заканчивается, так что скоро буду.
Крымов запомнил номер. Часы показывали половину восьмого. Дальнейшие поиски дома уже не имели смысла, он попрощался со случайной знакомой, вышел из будки и побрел куда глаза глядят. Дождь и вправду заканчивался, на какой-то миг выглянуло солнце и заиграло, запрыгало в лужах, раскололось на множество осколков и смешалось с водяной пылью, которая еще не успела осесть на землю.
Сразу за сквером он свернул направо и уткнулся глазами в табличку «2-й Нагорный переулок, д.7». Он вспомнил, что проходил мимо этого здания несколько раз, но никакой таблички не замечал, ее просто не было. Может, она и была, но настолько скрытая под слоем грязи, что ее невозможно было прочитать, а теперь, когда дождь смыл грязь, она объявилась, а может, ее кто-то снимал на время, а сейчас вернул на место. Впрочем, это уже не имело никакого значения, но Крымов решил все-таки проверить свою память и позвонил в квартиру номер десять. Дверь открыл Ароян. На лице у него крупными буквами была написана обида пополам с презрением.
– А, это ты, – сказал он, как будто сплюнул. – Почти вовремя, всего-то на час опоздал.
– Так в метро… – начал было Крымов, но, поймав взгляд бывшего однокурсника, понял, что оправдываться бесполезно.
– Дурак ты, Крымов, упустил свой шанс в жизни и меня подвел. Век теперь тебе гнить в своем колхозе, – поставил диагноз Ароян.
– Ладно, я пошел гнить, – сказал Крымов и, не прощаясь, вышел на улицу.
Игра была проиграна, но, странное дело, он не чувствовал себя проигравшим. Еще каких-нибудь полчаса назад, когда Крымов метался в поисках дома с генералом, он больше всего на свете хотел его найти, а сейчас чувствовал себя так, как будто с его плеч свалился тяжелый груз. Конечно, дурак, но дуракам везет, так, может, ему повезло, может, большой парень там, на небе, уберег его от чего-то, что ему противопоказано. Высокая зарплата, двойные гонорары, бесплатный проезд и пайки – это ведь морок, а реальность – это рукопись, которая лежит дома на письменном столе.
А девушка из телефонной будки была хороша, надо бы ее разыскать. Вечер не прошел зря. Жизнь открывает новые возможности. Сегодня, конечно, засесть за повесть не получится – надо выпить за счастливое избавление от милицейской формы. Когда Пущин после окончания лицея по идейным соображениям поступил на службу в полицию, друзья его презирали. Сегодня надо оттянуться, а завтра уж браться за повесть.
Фрагмент повести "Голый"
Крымов проснулся оттого, что на улице происходило нечто шумное, какое-то движение, крики, ругань, свистки. Что это? Война, пожар, землетрясение? Что бы это ни было, надо бежать, спасаться, иначе конец. Но как бежать, если он абсолютно голый? В комнате не было ни шкафа, ни тумбочки, где можно было найти хоть носки, хоть какую-нибудь тряпку, которую можно обернуть вокруг бедер. В комнате вообще не было никакой мебели, даже кровати, а он лежал на голом полу, даже не на паркетном, а на дощатом, как в детстве.
Он встал и подошел к окну, чтобы посмотреть, что же там, на улице, все-таки происходит, но окно выходило во двор, и ничего, кроме сугробов и припорошенного снегом дерева с вороной на ветке, он не увидел. А между тем шум снаружи все нарастал, и нужно было что-то предпринимать, чтобы избежать худшего, зайти к соседям, попросить что-нибудь из одежды. Он вышел на лестничную клетку и нажал кнопку звонка в квартиру напротив. Там жил сантехник Макаров со своей семьей. Звонок прозвучал неожиданно резко и громко, как будто у самого уха, и он проснулся, теперь уже на самом деле.
Часы на тумбочке возле кровати показывали семь. В квартире было тихо, не слышно даже, как тикают часы. Казалось, звонок вобрал в себя все звуки, которые тут жили до него, и унес их собой в прошедшее время.
Крымов встал и подошел к окну – улица просыпалась, редкие пешеходы спешили по своим делам, у светофора нетерпеливо попыхивали выхлопами две машины, красная и желтая. Крымов открыл форточку, острая смесь запахов липового цвета и бензина ворвалась в комнату.
«Опять это гадский сон, – думал Крымов, стоя под душем. – Давно не было – казалось, он ушел навсегда, и вот на тебе – вернулся. Нет, надо завязывать с пьянками да гулянками и наконец завершить повесть». В прошлом году журнал «Новый мир» опубликовал его рассказ. Критики тепло о нем отозвались, и теперь нужно было закрепить успех. Несколько раз Крымов брался за дело и даже написал первую главу, но дальше дело не шло, все время что-то мешало.
Крымов подсчитывал, сколько осталось до получки. Получалось, если в днях, то две недели, а если в рублях, то десятка с копейками. На такую сумму даже на хлебе и воде не протянешь, разве что на одной воде. «И дернул же меня черт подарить Марте из отдела писем колечко с изумрудом. Она бы и так дала, – думал Крымов, сидя за своим рабочим столом в редакции журнала «Сельские будни». – Ну ладно, колечко, а зачем поперся с компанией малознакомых людей в «Арагви»? Лобио-мобио, шашлык-машлык, коньяк пять звезд, полполучки как корова языком слизнула. Это Кунгурову можно кидаться деньгами налево и направо, у него отец директор рыбного магазина, а тут каждый рубль на счету, и вся зарплата, как детское одеяло: на голову натянешь – ноги голые, ноги станешь прикрывать – голова мерзнет. Валяев – тот тоже хорош, пригласил на юбилей, оказал, видите ли, честь. В гробу я видал его юбилей, а не прийти нельзя, все-таки начальство, ответственный секретарь, и без подарка явиться в дом неприлично – все-таки юбилей. Хорошо, еще галстуком удалось отделаться».
Во рту у Крымова было погано после вчерашней попойки, голова трещала, в животе было неуютно, рука с сигаретой дрожала – ближайшее будущее рисовалось в мрачных тонах. И тут позвонил Ароян, знакомый по факультету журналистики, не друг и даже не приятель, а просто сокурсник.
– Ну как, надумал?
Крымов силился вспомнить, что он должен был надумать, но мысли сегодня плохо цеплялись одна за другую, и он после некоторого молчания сдался.
– Напомни, Ашот, в чем дело.
– Ну я же на прошлой неделе заказал тебе статью в свой журнал про какого-нибудь героя труда, и ты обещал написать. Вспомнил? Память неохотно раскрывала свои закрома, но Крымов все-таки припомнил, что разговор о статье был, и он действительно что-то обещал Ашоту. Он вообще щедро сеял вокруг себя обещания и не следил за всходами.
– Да, – сказал он в трубку. – Я уже заканчиваю очерк, когда надо сдать?
– Последний срок завтра, дорогой. Аванс сразу, а после публикации двойной гонорар, – Ароян родился в Москве и всю жизнь прожил в столице, но как настоящий армянин говорил медленно, и оттого каждое его слово казалось весомым, словно сработанное каменотесом.
– Почему двойной?
– Я же тебе объяснял – один за статью в основном журнале, а второй за публикацию в приложении для осужденных.
Слова о двойном гонораре вернули Крымову память. Он вспомнил, что Ароян служил в редакции журнала «Закон и порядок» для сотрудников пенитенциарной системы, а приложение, кажется, называлось «За новую жизнь». Он устроился в редакцию сразу после института, и многие сокурсники завидовали ему: зарплата, как в центральной прессе, гонорары высокие и всякие бонусы типа бесплатного проезда на транспорте, пайков, путевок на курорты Крыма и Кавказа, а еще милицейские корочки. Были и минусы – на работе нужно было надевать милицейскую форму. Но по сравнению хотя бы с бесплатным проездом это казалось досадным пустяком. Крымову не повезло, ни в «Правду», ни в «Известия» он даже не пытался сунуться: чтобы туда устроиться, нужны были связи, которых у него не было. Вот и пришлось ему довольствоваться журналом «Сельские будни». Он быстро набил руку на статьях о передовой агротехнике, урожаях и надоях, но по-настоящему интересными у него получались очерки о людях труда. Неспроста ведь он считал себя не столько журналистом, сколько писателем. Простоватых механизаторов и животноводов он наделял такими выдающимися свойствами характера, что некоторые его герои спивались от восторга.
За ним в редакции утвердилась слава «легкого пера». Но задача, которую поставил перед ним Ашот, казалась невыполнимой. Во-первых, герой очерка должен быть реальным героем труда, лучше дважды, а еще лучше – трижды. Во вторых, у него должен быть подопечный с уголовным прошлым, который, благодаря благотворному влиянию коллектива и в первую очередь наставника, приобщился к честному труду на благо родины. Вот этого хотел Ароян, но этого как раз и не было у Крымова в загашнике. Были красавицы доярки, мужественные пастухи и народные умельцы из сельской глубинки, а героев не было. Ну не обзавелся он пока тяжелой артиллерией.
Но обещанный аванс и двойной гонорар не давали Крымову покоя, заставляли больную голову усиленно перебирать разные варианты. И тут он вспомнил, что недавно видел в журнале «Агитатор» интервью с трижды героем труда из Средней Азии. Найти статью в подшивке не составляло труда. Да, в статье рассказывалось о знатном хлопкоробе из Узбекистана. Никаких воспитанников с уголовным прошлым у него не было, но его можно придумать, для журналиста это непозволительно, за это можно схлопотать выговор с занесением в личное дело, а писателю можно. Биографы будут вспоминать об этом как о шутке гения.
Журнал «Закон и порядок» не рассчитан на массового читателя, но что, если все-таки очерк попадет на глаза этому рыцарю хлопковых полей? Это неминуемый скандал, потеря репутации и в конце концов увольнение с треском.
Нет, тут надо придумать что-то другое. Кажется, на прошлой неделе Марта была на съезде передовиков сельского хозяйства и что-то записывала.
Действительно, Марта была на съезде и записала фамилии героев, всего оказалось три фамилии, но это были трижды герои, и все с адресами. Больше всего Крымову понравился рисовод Темирбек Батырбаев, потому что его имя и фамилию все-таки можно было довольно легко выговорить и даже запомнить. К тому же он был рисовод, это все-таки ближе к хлопкоробу из «Агитатора», чем человек, который пас яков в Киргизии.
Теперь предстояла деликатная, можно сказать, ювелирная работа – заменить хлопкороба рисоводом в тексте так, чтобы комар носа не подточил. Это уже было дело техники, которой Крымов владел в совершенстве. На страницах «Агитатора» хлопкороб рассказывал: «Прошлая весна была засушливая, и нам пришлось пересевать дважды». Черт его знает, пересевают ли рис, если весна засушливая. Никто в редакции ответить на этот вопрос не мог, даже Гончаренко, который окончил Тимирязевку. На всякий случай все-таки пришлось убрать «дважды». Далее хлопкороб рассказывал журналисту, что, когда сев закончен, он любит выходить в поле и петь свои родные узбекские песни. Ну тут все очень просто, почему бы рисоводу не спеть в поле каракалпакские песни, если душа поет.
У хлопкороба оказалась большая семья: пять мальчиков и три девочки, и все они с раннего детства приучались к труду. Даже трехлетний Саид, и тот ковырялся в земле. Ну тут и менять нечего. Всем известно, что у азиатов многодетные семьи и трудолюбивые дети. Просто нужно убрать имя младшего сына.
Вот, собственно, и все, оставалось только придумать историю с исправлением юного шалопая, и тут уж Крымов дал волю своей писательской фантазии. Рассказ героя соцтруда получился вполне правдоподобным. «Был у нас в кишлаке один мутный парнишка. Его сверстники – кто в поле, кто на ферме, а он с утра в чайхане. Связался с дурной компанией, попался на краже кормов. Отбыл в колонии три года, вернулся домой, но в бригаду не пошел, перебивался случайными заработками, кому крышу покроет, кому дувал поправит. Я ему говорю: «Тимур, посмотри, твои сверстники в поле рекорды бьют, а ты в стороне. Хочешь стать механизатором?» А он мне: «Темирбек-ака, я бы с радостью, но вы ведь мне дадите не новый трактор, а развалину, которую мне придется латать день и ночь». В его словах была доля правды – были у нас еще такие машины, но я подумал и решил дать ему новый трактор, мы как раз получили три машины К-700. Наверно, правильнее было бы дать их передовикам, но я подумал и решил, что судьба человека важнее рекордов. И что вы думаете, парня теперь не узнать, сам стал передовиком, работает так, что любо-дорого смотреть».
Интервью было готово. Крымов отнес его Ашоту. Тот прочитал, похвалил, но вместо того, чтобы отправить материал в набор, положил его в конверт и спросил адрес героя.
– Это еще зачем? – растерялся Крымов.
– Пусть он прочтет и завизирует. А я еще вложу в конверт записку с просьбой прислать его фотографию с автографом и коротким пожеланием ребятам, которые отбывают срок.
– Я не знаю его адреса, – попытался выкрутиться Крымов.
– Не беда, страна должна знать своих героев, напишем так: Каракалпакская АССР, трижды Герою Социалистического Труда Темирбеку Батырбаеву. Ну вот и все, теперь можно и в бухгалтерию за авансом.
Крымов был в смятении, даже щедрый аванс его не радовал. Теперь Ароян раззвонит всем, что Крымов жулик, и с карьерой журналиста покончено. Но уже на следующий день душевная рана затянулась, на смену отчаянию пришло спасительное «ну и что». В конце концов, он же писатель, а не журналист, уйдет из журнала, вплотную займется прозой, как Толя Князев.
С Толей Князевым он познакомился в литстудии Союза писателей. Толя был родом с Урала, писал рассказы из жизни профессиональных охотников. Брал двух мужиков с разными характерами и сталкивал их лбами в разных ситуациях. По сути, это были все те же горьковские Гаврила и Челкаш или тургеневские Пунин и Бабурин. Женщины в его рассказах отсутствовали, да и в жизни тоже, на них у него не оставалось ни времени, ни денег. Но Крымову рассказы нравились за то, что были написаны простым и очень точным языком, и сам Князев ему нравился своей цельностью и целеустремленностью, то есть теми качествами, которых не хватало самому Крымову.
Жил Князев очень бедно, главным образом за счет рецензий на опусы графоманов, которые ему подкидывал приятель из издательства. Обычно после студии ребята не спешили расходиться по домам, а спускались в подвал Дома литераторов, где был бильярд, устраивались в углу возле аквариума с золотыми рыбками, заказывали в баре пиво. Как правило, тот, кого обсуждали на студии, приносил бутылку водки, а остальные – кто что мог на закуску. Вклад Князева в общий котел был всегда один и тот же – две картофелины в мундире.
Единственным его развлечением был телевизор. По ночам он выходил к газетным стендам и вырезал бритвой программу на завтра. Подписка на газету с программой была ему не по карману.
Как-то Крымов сказал Князеву, что может посодействовать насчет места корреспондента в своем журнала, но тот наотрез отказался. Сказал: «Я лучше буду питаться только хлебом и кефиром, но писательский труд ни на что не променяю, а уж когда получу Госпремию, оторвусь по полной».
Крымов уважал его решение, но не понимал, сам-то он не готов был переходить на хлеб с кефиром, но если обстоятельства так сложатся, то, видно, придется. Черт с ним, с Арояном, не общался я с ним сто лет, и еще сто лет он не нужен, просто вычеркнуть его из телефонной книжки. Так Крымов решил и постарался стереть из памяти неприятную историю со злосчастным очерком.
Но вскоре эта история дала о себе знать самым неожиданным образом. Ашот позвонил и сказал, что можно приезжать за гонораром.
– И что, рисовод завизировал интервью?
– Конечно, и фотографию свою прислал, и пожелания. Так что приезжай, у меня для тебя есть сюрприз.
Сюрприз в такой ситуации казался плохой приманкой, но Крымов поехал и был приятно удивлен радушной встречей, которую ему устроил однокурсник. Он достал бутылку армянского коньяка, нарезал тонкими ломтиками лимон, предложил выпить за дружбу.
– Поздравляю, ты сдал экзамен на «отлично». Можешь оформляться на работу к нам в редакцию.
– Да я уже вроде как работаю.
– Ты застрял в своем колхозе. Это не дело, чтобы талантливый журналист всю жизнь писал про надои и урожаи. У нас освободилось место редактора в молодежном отделе. Работа интересная, с людьми, столько драматических судеб, столько характеров… Тебе, как литератору, это будет интересно. Я говорил с главным насчет тебя, он сказал, что не возражает, только хочет узнать, на что ты способен. Вот я и позвонил тебе тогда насчет статьи. Ты отлично справился с заданием и можешь оформляться. Для начала заполнишь анкету, потом пройдешь медкомиссию и проверку на полиграфе. Думаю, никаких проблем у тебя не будет, если, конечно, ты понравишься генералу Курдюкову из управления. Он наш куратор, завтра вечером он уезжает с инспекцией в Сибирь, но перед отъездом хочет с тобой встретиться. Смотри не опаздывай, он любит точность.
Крымов взял листок с адресом и телефоном, свернул его вчетверо и сунул в карман пиджака.
– Опоздание смерти подобно, – поставил точку Ароян.
«Нет, надо научиться говорить медленно, и тогда каждое слово будет как приговор», – подумал Крымов и запил мысль глотком коньяка.
Когда Крымов рассказал Марте о предложении Арояна, та не скрывала своего восторга.
– Так тебе выдадут милицейскую форму? И пистолет, и наручники?
– Это вряд ли.
– А шинель дадут?
– Конечно.
– Это замечательно, только представь: ты приезжаешь ко мне в шинели, а под ней ничего, абсолютно ничего. Ты везешь свою наготу через весь город, прикрываясь одной только шинелью, а я это знаю и жду тебя у себя дома, обливаясь любовными соками. Ты входишь и берешь меня сразу на пороге, не снимая шинели, потому что мы оба уже не в силах себя сдерживать.
– Как же я поеду через весь город босиком?
– Можешь надеть сапоги, они нам не помешают, в сапогах даже лучше.
– С тобой не соскучишься, Мартышка, – сказал Крымов и привлек подругу к себе. Ее тело с годами потеряло упругость, но приобрело пластичность, и это его возбуждало.
Марта рано овдовела, ее муж, то ли скульптор, то ли архитектор, в общем, человек состоятельный, но немолодой, умер только тогда, когда обеспечил ей безбедное существование на много лет вперед. Работа для нее была развлечением, а любовь – призванием. О фантазиях Марты в редакции ходили легенды. Она считала секс без игры скотоложством и проявляла чудеса изобретательности, чтобы очеловечить физиологию. Олег Гончаренко божился, что она заставляла его заниматься с ней любовью среди бела дня на балконе. Постель, кухня, ванная, даже лестничная площадка – все это были для нее пройденные этапы. Боря Мильштейн рассказывал, что как-то вечером он с Мартой сидел у нее дома за бутылкой вина, и вдруг она говорит: «Раздевайся». Ну он разделся, стоит в одних носках и ждет, чем она его удивит. Она тоже разделась, взяла его за руку и повела, но не в спальню, а в прихожую. «Одевайся», – говорит и подает ему его дубленку, а сама прямо на голое тело надевает шубу. Он не рыпается, ему интересно, что она задумала. А она привела его к ограде Ботанического сада. Там сбоку была дырка, через которую можно было пролезть, а сразу за оградой такое раскидистое дерево, у которого толстые извилистые ветви начинались совсем близко от земли, ну просто дракон. Летом на нем всегда висели грозди ребятни. И тут она говорит: «Давай попробуем на дереве, как обезьяны», и он как дурак полез на дерево. А в это время, откуда ни возьмись, появляются две здоровенные овчарки с ошейниками. Марта шмыгнула назад в дырку и ждет, что будет, а Боря сидит на дереве с голой жопой и не может спуститься, потому что собаки никуда не собираются уходить, поскольку они здесь работают. Марта из-за ограды пытается их отвлечь, чтобы дать ему возможность слезть и выбраться через дырку на волю, но они на нее ноль внимания. Им нужно было его тело. Проходит десять минут, двадцать… Он уже стал коченеть, потому что январь, морозец хоть и слабенький, да ветер промозглый, а на нем кроме дубленки только носки и ботинки. Через полчаса наконец появился сторож. Ох и ржал он, когда Боря рассказал ему, почему оказался на дереве. Марта потом хотела его согреть в постели, но он смылся.
Марте было за тридцать, точнее, под сорок. Крымову льстило, что такая опытная женщина проявляет к нему интерес как к мужчине, но его раздражало, что она не воспринимает его как писателя. Любая его попытка завязать с ней разговор на тему литературного творчества пресекалась ею в корне. Стоило ему только заикнуться о своей повести, как она обрушивала на него поток иронии и сарказма.
Несколько раз он дарил ей экземпляр журнала со своим рассказом, в надежде, что она его все-таки прочтет, но не тут-то было, Крымов был ей не интересен как рассказчик, он был интересен как молодой неутомимый самец. Это его обижало, но, в конце концов, качественный секс тоже кое-что значит, а на обиженных, как известно, воду возят. Вот она и возила, но не воду, а груз прожитых ею лет.
В редакции тоже никто не читал его рассказа, хотя все считали, что раз он опубликован в «Новом мире», то, должно быть, хороший. И мать его не читала, хотя номер журнала с рассказом стоял у нее на полке на самом видном месте. Она зачитывалась детективами, а прочая литература ее мало интересовала. Из всех друзей только Мильштейн читал рассказ, потому что он пописывал стихи и Крымов был его первым читателем и критиком.
Но самым верным почитателем литературного таланта Крымова была его подруга по студии Динара Бицоева. Вот уж с кем можно было поговорить о литературе всласть. Из всех студийцев она одна была почти профессиональным писателем, потому что училась в литинституте и регулярно печаталась в журнале «Дружба народов». Приняли ее туда, конечно, по разнарядке, как представителя национального меньшинства. На творческий конкурс она представила стихи на родном языке. Хороши они были или плохи – кто его знает, но перевод членам приемной комиссии понравился.
У нее было одухотворенное лицо, даже, можно сказать, ожесточенное. Как морда собаки, которая преследует дичь. Она не хотела славы классика национальной литературы, игнорировала чабанов и вдохновенно описывала жизнь инструкторов по альпинизму, для убедительности насыщая рассказ массой профессиональных терминов. Получалась каша с гвоздями из жизни благородных горцев, которые с риском для жизни спасали глупых, но симпатичных туристок, получая в награду их любовь в палатке на высоте три тысячи метров.
Она снимала квартиру в Даевом переулке и раз в неделю, по субботам, устраивала у себя читки вслух с вином и пирогами. Чаще всего она сама и читала. Крымову нравилось у нее бывать не столько из-за угощения, сколько потому, что ее творческий азарт заставлял его задуматься о своей литературной судьбе. Ближе к ночи она выпроваживала гостей, а Крымова просила остаться, чтобы по-дружески помочь ей помыть посуду, а оставшись с ним наедине, она тут же гасила свет и подталкивала его к постели. Стыдливость горянки не позволяла ей заниматься любовью при свете. Зато в темноте и под одеялом она была ненасытна. Утром, вместо того чтобы засесть за повесть, Крымов отсыпался до вечера.
Когда Крымов рассказал ей о предложении Арояна, она только пожала плечами, у нее вот-вот должен был выйти сборник рассказов в издательстве «Современник», но художник что-то тянул с обложкой. А еще ее волновало, что двоюродная сестра – блистательная цирковая наездница, гордость рода Бицоевых расходится с мужем.
Крымов вышел из метро «Кропоткинская» и развернул бумажку с адресом. Дом, в котором его ждал генерал, находился в переулке возле Остоженки. Этот район был не знаком Крымову, Москву он изучал по месту жительства женщин, с которыми встречался. Однокурсница Вера жила в Лосинке, и он досконально знал географию этого района, Женя снимала квартиру в Медведково, к Зое он ездил в Бибирево. Все это были романтические пригороды, где среди городской застройки можно было встретить старые дачи с яблоневыми садами и зарослями сирени, где по ночам пели соловьи, а по утрам – петухи. Кто-то из его подруг жил в Царицыне, кто-то у Чистых прудов, но Остоженка оставалась для него белым пятном на карте Москвы, и потому он приехал сюда за час до свидания с генералом, чтобы уж наверняка.
Теперь у него был выбор: купить мороженое и не спеша съесть его на бульваре, а потом идти по адресу на бумажке, или сначала найти нужный дом, а потом, если еще останется время, посидеть где-нибудь во дворе на лавочке и почитать газету.
Вечер выдался душный, белая рубашка, которую он надел по случаю важного визита, липла к телу, горячий ветерок лениво перебирал листья лип на бульваре, еще недавно чистое небо заволокло грузными тучами, но безжалостное солнце еще скалилось из щели над Арбатом. Оказалось, что все лавочки на бульваре заняты, и есть мороженое пришлось стоя. Оно таяло и роняло белые сладкие капли на землю и на ботинки Крымова. Он и руки перепачкал мороженым, а помыть их негде было. Пришлось вытереть их бумажкой с адресом. Бумажку он выбросил, но адрес запомнил – Второй Нагорный переулок, дом семь, квартира десять. До встречи оставалось еще сорок пять минут.
Переулок он нашел быстро, но дома под номером семь там не оказалось. Шестой – был, восьмой – тоже, а седьмой отсутствовал. Слева, где ему положено быть, вместо домов начиналась облезлая кирпичная стена какого-то монастыря. Сквозь ее кладку пробивалась трава и молодая березовая поросль. Так, может, седьмой находится на территории монастыря?
Крымов пошел вдоль стены и нашел пролом. Вряд ли то, что он увидел, могло считаться домом – полуразрушенная церковь среди пустыря, поросшего полынью и чертополохом, какие-то казармы или кельи без крыш, с пустыми глазницами окон. Тут и там из высокого бурьяна торчали ржавые железяки.
Крымов направился по переулку вниз, к реке, и обнаружил, что находится уже не во Втором Нагорном переулке, а в Первом. Похоже, что Ароян перепутал номера переулков. Здесь дом под номером семь был, но это оказалась ткацкая фабрика, длинное кирпичное здание явно дореволюционной постройки. Унылый вахтер на проходной не желал вступать в переговоры с заблудившимся гражданином, но все же сказал, что никаких квартир тут нет и быть не может, а есть только производственные помещения, куда посторонним хода нет.
Хорошо бы найти какого-нибудь аборигена и спросить, что имел в виду Ашот, когда записывал адрес, может, есть какой-то нюанс, недоступный пониманию чужака, но начался дождь, и переулки сразу обезлюдели. Справа, слева, спереди и сзади была сплошная стена дождя, и нечего было думать, что откуда-то вдруг вынырнет доброхот, который укажет дорогу к счастью. Крымов поднялся по переулку к станции метро, нашел телефон-автомат и набрал номер, который, как ему казалось, он хорошо запомнил. Короткие гудки разорвали шум дождя. Он набирал еще и еще, но в трубке слышались только короткие гудки. Наконец он услышал вожделенный долгий сигнал, но к телефону никто не подходил. До назначенного часа оставалось пять минут.
В отчаянии Крымов бросился опять вниз по переулку. На набережной он заметил рыбака в плащ-палатке. Вот уж кто может знать, где искать этот чертов седьмой дом.
– Товарищ, – крикнул Крымов, стараясь прорваться сквозь дробь капель о брезент, – где тут Второй Нагорный, семь.
– А вам зачем? – спросил любопытный рыбак, не отрывая взгляда от поплавка, и Крымов вспомнил, что бывалые рыбаки говорят, будто рыба в дождь клюет как сумасшедшая.
– Там у меня встреча с генералом, – сказал он, нажимая на «генерала». Это должно было придать значимости его вопросу.
– А-а-а… – протянул рыбак, как будто ответ Крымова его разочаровал. – Не знаю. Может, Второй Подгорный? Там живут какие-то курсанты.
– Где это?
Рыбак молча махнул рукой влево. Крымов уже не был уверен, что не перепутал названия переулков, он был готов верить всему, что могло бы спасти его положение, и побежал было туда, куда показал рыбак, но вовремя одумался и вернулся к метро. На встречу он опаздывал уже на четверть часа, но надежда, что генерал его дождется, еще оставалось. Свое опоздание Крымов мог объяснить несчастным случаем в метро, наводнением, землетрясением, да мало ли чего можно было придумать в оправдание. Он же писатель, ему фантазии не занимать, а врать так, чтобы получалось правдоподобно, он умел с детства; даже мать, которая знала его как облупленного, верила ему, что он прогулял школу, потому что спасал кота, которого хватил солнечный удар.
В телефонной будке пряталась от дождя девушка. Крымов втиснулся в будку, даже не спросив у нее разрешения, даже не извинившись перед ней, просто влез по-хамски и стал лихорадочно набирать номер. Результат был прежний – гудки, то длинные, то короткие.
– Может, что-то на линии случилось, провода намокли или молния ударила, – посочувствовала ему девушка. Она была хорошенькая, не блондинка, но к ее глазам цвета темного меда очень подошло бы колечко с изумрудом, то самое, которое Крымов по сути, выбросил на помойку.
– Возможно, аппарат испорчен, наберите, пожалуйста, свой номер, – попросил он девушку.
Она набрала номер, и трубка отозвалась усталым женским голосом: «Алло, я вас слушаю».
– Мама, я тут пережидаю дождь в телефонной будке. Он вроде бы уже заканчивается, так что скоро буду.
Крымов запомнил номер. Часы показывали половину восьмого. Дальнейшие поиски дома уже не имели смысла, он попрощался со случайной знакомой, вышел из будки и побрел куда глаза глядят. Дождь и вправду заканчивался, на какой-то миг выглянуло солнце и заиграло, запрыгало в лужах, раскололось на множество осколков и смешалось с водяной пылью, которая еще не успела осесть на землю.
Сразу за сквером он свернул направо и уткнулся глазами в табличку «2-й Нагорный переулок, д.7». Он вспомнил, что проходил мимо этого здания несколько раз, но никакой таблички не замечал, ее просто не было. Может, она и была, но настолько скрытая под слоем грязи, что ее невозможно было прочитать, а теперь, когда дождь смыл грязь, она объявилась, а может, ее кто-то снимал на время, а сейчас вернул на место. Впрочем, это уже не имело никакого значения, но Крымов решил все-таки проверить свою память и позвонил в квартиру номер десять. Дверь открыл Ароян. На лице у него крупными буквами была написана обида пополам с презрением.
– А, это ты, – сказал он, как будто сплюнул. – Почти вовремя, всего-то на час опоздал.
– Так в метро… – начал было Крымов, но, поймав взгляд бывшего однокурсника, понял, что оправдываться бесполезно.
– Дурак ты, Крымов, упустил свой шанс в жизни и меня подвел. Век теперь тебе гнить в своем колхозе, – поставил диагноз Ароян.
– Ладно, я пошел гнить, – сказал Крымов и, не прощаясь, вышел на улицу.
Игра была проиграна, но, странное дело, он не чувствовал себя проигравшим. Еще каких-нибудь полчаса назад, когда Крымов метался в поисках дома с генералом, он больше всего на свете хотел его найти, а сейчас чувствовал себя так, как будто с его плеч свалился тяжелый груз. Конечно, дурак, но дуракам везет, так, может, ему повезло, может, большой парень там, на небе, уберег его от чего-то, что ему противопоказано. Высокая зарплата, двойные гонорары, бесплатный проезд и пайки – это ведь морок, а реальность – это рукопись, которая лежит дома на письменном столе.
А девушка из телефонной будки была хороша, надо бы ее разыскать. Вечер не прошел зря. Жизнь открывает новые возможности. Сегодня, конечно, засесть за повесть не получится – надо выпить за счастливое избавление от милицейской формы. Когда Пущин после окончания лицея по идейным соображениям поступил на службу в полицию, друзья его презирали. Сегодня надо оттянуться, а завтра уж браться за повесть.
