Читателям > Каталог книг издательства "Москва" > Приказ Паунда, или Адский поход > Глава 1. Город ангелов
Заболоченное устье Северной Двины – место туманное и мрачное. Суров характером должен быть тот, кто захотел бы здесь жить. Но беспощадный царский указ так расшевелил местных воевод, что город на правом берегу реки возник «одним годом». Это было при Иване Грозном, а Великий Петр, к изумлению бояр, расширил и укрепил его. Потом, впрочем, предал забвению в пользу Северной столицы. Но жизнь в «городе ангелов» уже шла своим ходом. Архангельск имеет долгую, не один век писанную вместе со всей страной, историю.
Особая здешняя черта – хранить все, как было в старину. Кому-то вздумается рассудить, чего, мол, взять с них – поморы народ отсталый, тёмный. Это и понятно, скажет он, далеко тут до центра и власти, потому и не развился народишко. Но попадёт впросак, – крепостных отношений здесь вовсе не знали, а знаниями обладали настолько, что и в “Норвегу” плавали, и свой календарь имели. Не прав окажется всякий, кто считает поморов недоразвитыми в грамоте. Совсем наоборот, стойко берегли они традиции древние, старообрядческие, тем и жили. А без грамоты их никак не сберечь…
Кроме всего, слишком суровы здешние условия – без единства в главном и без согласия не выживешь. Поэтому поморы привели себя в порядок сами, задолго до столичных указов и наставлений. Всем заправляли артельщики – рыболовы-зверобои – они были ядром поморской общины. Всякий из них с детства знал – в море или где-нибудь на промысле в тундре одному нечего делать. Нужно обязательно быть с кем-то – в складчину или по иному признаку, главное, чтобы не оказаться в одиночку.
Свободно, по согласию сходились промысловики в артели. Собственноручно ставили цели и брались за промысел не сами по себе, а бок о бок с товарищами – всякий знал своё место и стоял как мог за свои принципы. Никому и в голову не приходило менять их, если не возникало необходимости. А когда нужно – держались друг за друга, вопреки грамотам и указам. И ещё знали: жить здесь трудно, оттого не будут с ними биться за место те, кто по чиновничьей части.
От зимы до зимы недолгих три-четыре месяца, а коротким летом – белые ночи радовали душу помора. Можно и глаз не закрывать – всегда светло, хоть сутками броди по деревянным тротуарам среди просторных деревянных домов. Древесины сколько хочешь – строили широко, чтобы глаз отдыхал, как на беломорских пляжах или среди бескрайних лесов.
Во время зимы солнцу трудно выплывать из-за горизонта – лишь немного приоткрывает свой тусклый свет, пару часов в день, да и только. Но даже зимой не бывает совсем безрадостно – сполохи северного сияния то и дело красят мглу неземными красками. Одним словом, даже в мрачное время есть, чем утешиться. От белых ночей к белым ночам торопится жить природа через полярную зиму. Море заковано льдом, а над тундрой колдует жгучий ветер, готовый своим ледяным дыханием всякого обратить в изваяние. Но северный человек не таков, чтобы остаться в долгу. Помору всегда находится дело – и мгновенно исчезающим летом, и тягучей зимой. Хоть полярным днём, хоть белыми ночами – если в артели, значит, поровну делятся тяготы и добыча. Тем и живут, иначе недостает сил и нечем бывает поспорить с природой. Когда один – лучше сразу сдавайся и обратись в ледяной пригорок посреди бескрайнего леса.
Лесной характер – особый. Среди болот едва виднеются чахлые ивы с березками, но если покрепче земля, то лес простирается во все стороны – краёв не видать и птичьему глазу с высоты полёта. Но пределы есть, и там борьба продолжается – болота против лесов, леса против тундры – вековая схватка не на жизнь, а на смерть. Ближе к морю, например, где почва покоится на твердом основании, – такие сосны, что двоим не обхватить. Стоят, корнями обнимая камни, будто вековые стражи, которым не страшны перемены погоды. Но, если помору будет нужно, не оставит он камня на камне. А сосны, корабельный материал и подавно лишатся шансов выжить...
Когда-то на севере жили новгородцы, характера свободного и властного, потом их потеснили те, что бежали от татар из северной России. Дальше пришли старообрядцы, изгнанники никонианских реформ. В общем, кто бы ни жил в этих краях, оставались людьми энергичными, любили свободу и отважно переносили любые испытания. А этого здесь с избытком...
***
Пространство кругом Архангельска – разделённая лентами рек громадная лесная чаща. Вот где простор соловью-разбойнику, только стеречь ему здесь некого – путники не ходят, а с промысловиками-артельщиками лучше не связываться. Свиснет разбойник, и вся артель – тут как тут. Что ему бедному делать? Привяжут где-нибудь на самой верхушке сосны и свисти, подавай знак мужикам, которые ушли на промысел. Ну вроде как маяк для моряка, когда земля близко, так и соловьиный свист для промысловика, если артель где-то рядом. Глядишь, быстро потеряет он свою разбойничью квалификацию.
Широкие и быстрые реки были удобны для сплава, поэтому ещё с допетровских времён лесной промысел главенствовал в Архангельской губернии. Кроме того, всегда добывали рыбу и зверя – морского и пушного. На становищах добытчики жили без удобств – в деревянных избах, где не было пола, и в землянках. Никого сильно не беспокоило, где и как спать, лишь бы скорей на промысел, а там есть, чем развернуться. И все неудобства – побоку.
В море ходили на карбасах грубой постройки, не готовых к серьезным бурям, потому как рыбаки рассчитывали на скорую удачу. А если удача медлила, то гибли они, когда поднимался ветер и била волна. Потом опять строили те же карбасы, только бы выплыть хоть кому-то и привезти добычу, а там, полагали, придет время, подзаработают и займутся укреплением флота.
Трески добывали много, топили рыбий жир, головы сушили для своего продовольствия, а рыбные тушки сушили и отвозили на пароходах в Архангельск. Торговля там шла бойко – европейскому коммерсанту не надо было объяснять, что такое архангельский гостиный двор. Однако, когда Петр отдал предпочтение Петербургу, почти на полвека коммерция здесь замерла. Екатерина потом сняла барьеры, и Архангельск вновь зажил, но главным портом России уже не стал.
Во время наполеоновских походов из-за блокады Великобритании колониальные товары могли приходить только в Архангельск. Его статус опять приподнялся. Минул век, и перед Первой мировой войной кроме лесопромышленников и кораблестроителей город облюбовали ученые – исследователи ледовых просторов. Архангельск тогда гордо именовали: “Ворота Арктики”. Его порт стал родным для арктических экспедиций, а позднее, во время Второй мировой, – для арктических конвоев с военной техникой и продовольствием из Британии и Америки.
В удачном сорок первом по ленд-лизу суда приходили почти без потерь. Зимние льды разбивали советские ледоколы, расчищая им путь. А в следующем году удача отвернулась от союзников, и к концу июля сорок второго порты Архангельска и Молотовска печально встречали уцелевшие транспорты разгромленного конвоя PQ-17. Когда 28 июля в Архангельск доставили последнее, снятое с мели, судно конвоя, о PQ-17 написали, что это была самая трагическая страница истории военных поставок во все времена.
Позднее, почти сразу после войны, вновь поднялись споры вокруг судьбы злополучного PQ-17. Обстановка накалялась, союзники обвиняли друг друга, забыв о прежних отношениях. Подозрения в недобросовестности росли, а общая атмосфера не позволяла снизить накал страстей. Однако, не оставляло ощущение того, что здесь не все так ясно, как пытались представить средства пропаганды. История отношений знает случаи, когда личный опыт помогал восстановить правду, избежав скороспелых выводов.
***
Обо всём этом размышлял Алексей Петрович Рыбаков, готовясь к предстоящей встрече со старыми друзьями. Они оба, Лапшин и Филонов, хранили многое из прежнего, когда им вместе удавалось находить ответ на вызовы военных лет. Особо, конечно, это касалось ситуации на Сахалине, закрытия японских концессий и вынужденного отъезда их друзей – инженера Иошито Накасима с семьей.
Семья Накасима за годы сахалинской жизни ощущала себя своей среди русских, а Иошито умел в разгар самого беспорядочного спора найти то, с чем нельзя было не согласиться. И он становился для многих арбитром, с которым говорили о главном и всегда находили общее. Провожали японцев с грустью и чувством несправедливости, хотя всем было ясно, что иначе уже быть не могло…
Теперь втроем им было о чем поразмышлять, не только вспоминая старое, но и задумываясь о новых веяниях, которые возникали под холодными взглядами прежних союзников в лицо друг другу. Будучи вместе, одолели врага внешнего, а по отдельности не смогли одолеть внутреннего. Что это за внутренний враг и как с ним обойтись – таким оставался главный мотив нынешнего времени.
– Как не хватает здесь Иошито, – обнимая входивших в его дом друзей, заметил Рыбаков, – вот кто был способен убедительно молчать, а уж если открывал рот, то каждое слово попадало прямо “в яблочко”...
– Хорошо, когда цель ясна, – Лапшин стряхнул капли воды с плаща и повесил его на крючок в прихожей, – тут не знаешь, как и что готовить для первого курса. Набрали ребят, а с грамотой – того... во время войны и азы не каждый прошёл.
– А ты что-нибудь захватывающее из своих приключений расскажи, – Филонов крутился у большого зеркала, – пусть запишут, а потом представят себе, как бы они поступили на твоём месте... где-нибудь в таёжной партии.
– Гм, не писателей же готовит лестех. Им бы научиться хоть тему конспектировать, чтобы потом с ней разбираться.
– Так вот, предложи тему поинтересней!
– Э-эх, Алик, – Николай Сергеевич развёл руками, – не потянут все сразу. Одни хоть что-то могут, а другим – с нуля начинать...
– Ничего, времени много, разберутся, кто захочет, – Рыбаков провёл друзей в гостиную.
***
К тому времени Софья Ивановна накрыла стол и, улыбаясь каждому, рассадила всех вокруг него. Выпили, вкусно захрустели квашеной капустой и огурчиками, потом ели борщ и рыбное рагу. Отдельно выпили за хозяйку и, откинувшись на стульях, закурили. На некоторое мгновение повисла пауза – мысли, неопределенно витавшие в головах, стали потихоньку сбегаться в слова и предложения. Приспело время потолковать, и короткая пауза разрешилась.
– Кому-то вздумалось поднять шум, – повёл плечами Рыбаков, – не живётся спокойно, ищут причины, чтобы заново переписать старое.
– Игроков поменять местами, – уточнил Альберт.
– То есть? – Лапшин с удивлением посмотрел на собеседников. – О чем вы?
– Появились новые материалы о конвое PQ-17 – резко против союзников, разве ты не слышал, Коля?
– Ну да, хотят поменять роли... переставить акценты, – продолжал Филонов, – да вот незадача: главного-то героя нет в живых...
– А другие персонажи? – Лапшин припомнил то, что читал о конвое. – Англичане могли бы разобраться в причинах появления того злополучного приказа.
– Вот именно, – оживился Альберт, – хотя... разобраться-то, может, и разобрались, а заявить вслух не хотят.
– У всех свои секреты... – привстав со стула, Рыбаков прохаживался по комнате.
– А нам-то какой линии держаться прикажете? – недоумевал Лапшин.
– Кому-то трагедия представляется фарсом, – Филонов ухмыльнулся, – когда надо все повернуть так, чтобы самому выйти из-под надзора и суда.
– Какой суд теперь может быть? – едва не рассмеялся Лапшин. – Сколько лет прошло уже!
– Не так много, Коля, – заметил Алексей Петрович, – и сейчас «тайное становится явным», как говорил мой дед.
– Значит, бывшие союзнички обернули против нас свои секреты? – глаза у Лапшина загорелись.
Неловко и стыдно бывает, когда вдруг осенит, что тебя обманули. Николаю Сергеевичу подумалось, что даже если весь мир будет глумиться над тобой, надо во что бы то ни стало стоять на своём. Тогда выстоишь... ну, к примеру, как однажды он выстоял в тайге против обезумевших от злости геологов, в большинстве своём бывших зеков. Если бы один из них не стал тогда рядом с ним, может, он и не сидел бы сейчас за столом с друзьями.
– А мы-то с ними... – он даже привстал со стула, – мир-дружба... куда там, смотри-ка!
– Не горячись раньше времени, – Филонов положил свою руку не плечо привставшему Николаю, – надо внимательно взвесить, почуять, откуда ветер дует.
– Да чего там, ясно и так, – раздражённый Лапшин снял его руку с плеча, – они нас ни во что не ставят! Сражался на всех фронтах русский мужик, а теперь его в сторону?! Так что ли?! Присвоить нашу победу?! Н-не выйдет, господа хорошие!
– Если б могли справиться в одиночку, ни с кем бы не советовались, – ухмыльнулся Филонов, – а коль подписались дружить во время войны, негоже напраслину городить друг на друга.
– Вот пусть и подумают...
– Так это же наши написали, в газете “Красный флот”, – Филонов с азартом посмотрел на Лапшина, – мол, все не так было, как по документам, а был якобы замысел с английской стороны – предательский замысел.
– Бросили караван с грузом, – подтвердил Рыбаков, – пусть, мол, «комиссары» сами его сопровождают.
– Если бы согласовали с нами... проработали бы по пунктам, – иронизировал Филонов, – так, глядишь, сберегли бы честь!
– А чего они все по-своему устроили, – горячился Лапшин, – разве нельзя было посоветоваться?
– Ага, самое время советоваться, – ухмыльнулся Филонов, – когда немецкий линкор, гроза морей “Тирпиц”, уже показался за кормой каравана...
– А может быть, Коля прав? – желая завершить неприятный разговор, Рыбаков пригубил рюмку и напоследок все же заметил, – гм, использовали нашу живую силу, чтобы опрокинуть Гитлера, а потом фугас рванули... атомный.
– Теперь, коммунисты, к «восходящему солнцу» не суйся! – поддакнул Филонов и съязвил, – а в Нагасаки уже... наши люди.
– М-да... Накасима-сан, – Рыбаков поставил рюмку на стол.
***
– Чего разошлись тут? – услышав громкие голоса, с кухни выглянула Софья Ивановна.
– Недопили слегка, – отшутился Филонов, – готовь-ка, хозяйка, пирог... да чаю побольше, только не простого, а душевного!
– Английский у меня чай, "Графская седина” называется, остатки приберегла, – кивнула Софья Ивановна и рассмеялась, – а пирог, хм... с «таком».
– В смысле, на хлеб намажете сами, – пояснил Рыбаков, – если будет чего...
– Ну-ка, расщедрись, писатель, – Николай толкнул плечом Альберта, – доставай свой московский паёк.
– А-а, икры с балычком захотелось?! Всё проели давно... – с грустью в голосе произнёс Филонов. – Писательский паёк нынче не тот, что прежде бывало... однако для друзей кой-чего припас!
Альберт вышел в прихожую и вернулся с большим свёртком в руках. Торжественно водрузил его на стол, привлекая общее внимание, и медленно-медленно стал разворачивать. Сначала показался рыбий хвост, потом голова и... удивлённому собранию открылась, наконец, хорошо упитанная сёмга, будто бы прямо из холодного трюма рыбацкого карбаса.
– Где ж ты раньше был? – изумились кругом. – Семгу, однако, на хлеб не намажешь!
– Рыбу сготовим к следующему собранию нашего клуба, – авторитетно пояснил Альберт, – а семужьей икоркой на хлебной горбушке можно насладиться прямо сейчас!
– Н-ну, писатель, царская затея!
Филонов между тем развернул второй свёрток, поменьше, где действительно была свежепросольная икра, источавшая столь нежный аромат, что мужские руки невольно потянулись за рюмками, которые стремительно наполнились и мгновенно проследовали по назначению. Не успев выдохнуть, сразу поглотили все, что источало соблазнительный аромат, и на этом успокоились. Больше уже не тянуло на дискуссии – мужчины тихо прихлебывали горячий английский чай, наслаждаясь исходившим от него «графским» покоем.
***
Свою первую лекцию в лестехе Николай Сергеевич прочёл через неделю. Говорил вообще, о том о сём, приводил примеры из практики, шутил и лишь иногда затрагивал материал посерьёзней, стараясь увидеть, насколько его понимают студенты. Следил за их глазами – особенно за теми, на которые он сразу, как только вошёл в аудиторию, обратил пристальное внимание. Иногда ему казалось, что в них горит интерес, тогда быстро двигался дальше. И приостанавливался, едва заметив угасание интереса. Тогда делал смешное замечание, рассказывал забавный случай или что-то в этом роде, чтобы вызвать к жизни эмоции. «Без них, – думал про себя Лапшин, – не научишь ничему. Ну вот, слегка позабавились и учиться легче. Правда, если именно "слегка“», – мысленно поправлял сам себя.
Аудитория была переполнена – сидели на ступенях и висли на поручнях в проходах, а в приоткрытых дверях друг над другом выглядывали улыбающиеся физиономии поморского молодняка. Им было в новинку и необычайно забавляло буквально всё: во что одет преподаватель, как держит в руке мел или указку, а главное... главное – пацаны во все глаза высматривали девушек в первых рядах.
– Во-о-н та, с краю, видишь? С нашего двора, – восторженно шептал один юный кавалер другому, совсем ещё юному, которых в первый день пустили со старшими посмотреть институт, а в аудиторию ещё не разрешалось, потому как годами не вышли.
– Да-а?! Что ты говоришь... – аж раскрыв рот, тот глазами «кушал» веснушчатую девушку, едва подросшую, чтобы поступить учиться. – Ага, и правда видал, когда летом на великах с ребятами гоняли вокруг вашего двора. Кажется, она со скакалкой прыгала...
– Теперь и не узнаешь!
– Тише вы, мелюзга, – шипели студенты, – за вами лекции не услышишь!
– А во-о-на там, с краю, – хрипел вполголоса мальчуган в большой кепке набекрень, – Варька, сестра вратаря нашей футбольной команды.
– А кепку тебе вратарь дал поносить? – громко произнёс один из студентов и надвинул её тому на самый лоб.
От неожиданности мальчишка, как слепой, стал шарить руками вокруг, и все от него со смехом шарахались в стороны. Одиноко стоявшая девушка не успела посторониться и он, не видя, крепко обхватил её вокруг талии. Та громко закричала и вызвала ещё больший смех.
В аудитории начали оборачиваться и, не понимая в чем дело, спрашивать друг друга. Услышав о том, как мальчишка стал обнимать взрослую девушку, громко хохотали, передавая дальше. Лекция приостановилась, пауза ослабила внимание и, пока приходили в чувство, прозвенел звонок.
Бесшабашной кутерьмой высыпали в коридор и... снова вернулись в детство, словно бы из него и не вырастали. Обманчиво представляться студентом, когда в душе безумствует юность. Стоит пальцем поманить и... никуда не денешься – забыты лекции, пропали с лиц умные выражения. Одно на уме – нестись вдаль, неизвестно куда, неизвестно зачем и неизвестно с кем.
Ничего, время придет, и самые «шебутные» возьмутся за ум.
***
Даша в тот день тоже пришла знакомиться с институтом и выбирать факультет, полагая, что через год-другой придется поступать учиться. Но в общем-то, она уже решила идти на экономический, чтобы... «учиться на директора». Так говорил отец и слегка подтрунивал, но зная характер дочери, полагал – что-то в этом роде предстоит для Дарьи. Немногословная и волевая, способная к математике и строгая к порядку, – почему бы такой не стать во главе предприятия, всерьёз думал Лапшин. Ну, когда-то в будущем...
– А чего особенного, – недоумевал отец, пока Даша тихо шикала на него, – кто знает, выучишься и станешь руководить, а?
– П-па-па, перестань! – оглядываясь вокруг, она дернула его за рукав. – Больше сказать нечего?!
– Хорошо-хорошо, – Лапшин поторопился загладить свою поспешность, – знаю, ты права, конечно! Сначала – «грызть гранит», как говорится...
– Вспомни маму… она говорила, скоро только кошки родятся!
– Гм, – Николай Сергеевич пригибал голову, словно это говорила уже не дочь, а его жена, – она страдала много. Вот и нам с тобой надо понять эту жизнь... гм, вместе с её изнанкой.
У него опять «заскребло» на душе, и хотелось, чтобы это быстро закончилось, однако, по-видимому, прежняя рана ещё не зажила. Досада на дочь сменилась неизжитым чувством вины перед женой. Теперь, понимал Николай, от этого уже не избавиться… полностью, до конца. Однако так хотелось… начать всё сначала! – они для того и приехали в Архангельск.
– Посмотри-ка, Рыбаковы пришли! – обрадованно заметил Лапшин. – С Витей. Ему, как и тебе, скоро поступать сюда учиться.
– Вот уж не знаю... – усомнилась Даша, – Витя недавно говорил, что хотел бы уехать в Ленинград, там учиться и потом, если выйдет, работать.
– Мм, понимаешь, хочется одного, а жизнь поворачивает по-своему.
– Н-но.... Витя настойчивый мальчик, – Даша покачала головой, – если что-нибудь задумает, потом не остановится, пока не получит своего.
– Что же, прекрасное качество! – воскликнул Николай, думая между тем о своём.
«Она рассуждает совсем, как мать. М-да, нелегко все забыть, пока я с дочерью. Может быть, лучше настраивать её вместе с Витей на Ленинград. Пусть там учится, все же не одна будет. А мне, наконец-то, можно будет обо всем забыть и... начать жизнь заново».
Даша про себя думала по-другому: «Отец не хочет меня отпускать, потому что ему будет трудно – сначала без мамы, а теперь и без меня. Он, наверное, думает, что я буду с ним всегда. Но, если так, дорогой папочка, то придется тебе взять меня в институте под своё покровительство. В том смысле, чтобы учиться нам с тобой было совсем легко. Вот тогда, может быть, ещё останусь здесь. И пожалуйста, не говори мне, что и как делать!»
Думая каждый о своём, они посмотрели друг другу в глаза и... рассмеялись. Кажется, каждый понял, что про него подумал другой. Ничего, кроме улыбки, это вызвать не может... особенно в людях, столь близких и... столь же далеких, как дочь и отец. Прошло время после смерти жены и матери, а она по-прежнему была между ними, как живая, и словно бы спрашивала – так ли вы любите друг друга теперь, когда меня не стало?
Глава 1. Город ангелов
Заболоченное устье Северной Двины – место туманное и мрачное. Суров характером должен быть тот, кто захотел бы здесь жить. Но беспощадный царский указ так расшевелил местных воевод, что город на правом берегу реки возник «одним годом». Это было при Иване Грозном, а Великий Петр, к изумлению бояр, расширил и укрепил его. Потом, впрочем, предал забвению в пользу Северной столицы. Но жизнь в «городе ангелов» уже шла своим ходом. Архангельск имеет долгую, не один век писанную вместе со всей страной, историю.
Особая здешняя черта – хранить все, как было в старину. Кому-то вздумается рассудить, чего, мол, взять с них – поморы народ отсталый, тёмный. Это и понятно, скажет он, далеко тут до центра и власти, потому и не развился народишко. Но попадёт впросак, – крепостных отношений здесь вовсе не знали, а знаниями обладали настолько, что и в “Норвегу” плавали, и свой календарь имели. Не прав окажется всякий, кто считает поморов недоразвитыми в грамоте. Совсем наоборот, стойко берегли они традиции древние, старообрядческие, тем и жили. А без грамоты их никак не сберечь…
Кроме всего, слишком суровы здешние условия – без единства в главном и без согласия не выживешь. Поэтому поморы привели себя в порядок сами, задолго до столичных указов и наставлений. Всем заправляли артельщики – рыболовы-зверобои – они были ядром поморской общины. Всякий из них с детства знал – в море или где-нибудь на промысле в тундре одному нечего делать. Нужно обязательно быть с кем-то – в складчину или по иному признаку, главное, чтобы не оказаться в одиночку.
Свободно, по согласию сходились промысловики в артели. Собственноручно ставили цели и брались за промысел не сами по себе, а бок о бок с товарищами – всякий знал своё место и стоял как мог за свои принципы. Никому и в голову не приходило менять их, если не возникало необходимости. А когда нужно – держались друг за друга, вопреки грамотам и указам. И ещё знали: жить здесь трудно, оттого не будут с ними биться за место те, кто по чиновничьей части.
От зимы до зимы недолгих три-четыре месяца, а коротким летом – белые ночи радовали душу помора. Можно и глаз не закрывать – всегда светло, хоть сутками броди по деревянным тротуарам среди просторных деревянных домов. Древесины сколько хочешь – строили широко, чтобы глаз отдыхал, как на беломорских пляжах или среди бескрайних лесов.
Во время зимы солнцу трудно выплывать из-за горизонта – лишь немного приоткрывает свой тусклый свет, пару часов в день, да и только. Но даже зимой не бывает совсем безрадостно – сполохи северного сияния то и дело красят мглу неземными красками. Одним словом, даже в мрачное время есть, чем утешиться. От белых ночей к белым ночам торопится жить природа через полярную зиму. Море заковано льдом, а над тундрой колдует жгучий ветер, готовый своим ледяным дыханием всякого обратить в изваяние. Но северный человек не таков, чтобы остаться в долгу. Помору всегда находится дело – и мгновенно исчезающим летом, и тягучей зимой. Хоть полярным днём, хоть белыми ночами – если в артели, значит, поровну делятся тяготы и добыча. Тем и живут, иначе недостает сил и нечем бывает поспорить с природой. Когда один – лучше сразу сдавайся и обратись в ледяной пригорок посреди бескрайнего леса.
Лесной характер – особый. Среди болот едва виднеются чахлые ивы с березками, но если покрепче земля, то лес простирается во все стороны – краёв не видать и птичьему глазу с высоты полёта. Но пределы есть, и там борьба продолжается – болота против лесов, леса против тундры – вековая схватка не на жизнь, а на смерть. Ближе к морю, например, где почва покоится на твердом основании, – такие сосны, что двоим не обхватить. Стоят, корнями обнимая камни, будто вековые стражи, которым не страшны перемены погоды. Но, если помору будет нужно, не оставит он камня на камне. А сосны, корабельный материал и подавно лишатся шансов выжить...
Когда-то на севере жили новгородцы, характера свободного и властного, потом их потеснили те, что бежали от татар из северной России. Дальше пришли старообрядцы, изгнанники никонианских реформ. В общем, кто бы ни жил в этих краях, оставались людьми энергичными, любили свободу и отважно переносили любые испытания. А этого здесь с избытком...
Пространство кругом Архангельска – разделённая лентами рек громадная лесная чаща. Вот где простор соловью-разбойнику, только стеречь ему здесь некого – путники не ходят, а с промысловиками-артельщиками лучше не связываться. Свиснет разбойник, и вся артель – тут как тут. Что ему бедному делать? Привяжут где-нибудь на самой верхушке сосны и свисти, подавай знак мужикам, которые ушли на промысел. Ну вроде как маяк для моряка, когда земля близко, так и соловьиный свист для промысловика, если артель где-то рядом. Глядишь, быстро потеряет он свою разбойничью квалификацию.
Широкие и быстрые реки были удобны для сплава, поэтому ещё с допетровских времён лесной промысел главенствовал в Архангельской губернии. Кроме того, всегда добывали рыбу и зверя – морского и пушного. На становищах добытчики жили без удобств – в деревянных избах, где не было пола, и в землянках. Никого сильно не беспокоило, где и как спать, лишь бы скорей на промысел, а там есть, чем развернуться. И все неудобства – побоку.
В море ходили на карбасах грубой постройки, не готовых к серьезным бурям, потому как рыбаки рассчитывали на скорую удачу. А если удача медлила, то гибли они, когда поднимался ветер и била волна. Потом опять строили те же карбасы, только бы выплыть хоть кому-то и привезти добычу, а там, полагали, придет время, подзаработают и займутся укреплением флота.
Трески добывали много, топили рыбий жир, головы сушили для своего продовольствия, а рыбные тушки сушили и отвозили на пароходах в Архангельск. Торговля там шла бойко – европейскому коммерсанту не надо было объяснять, что такое архангельский гостиный двор. Однако, когда Петр отдал предпочтение Петербургу, почти на полвека коммерция здесь замерла. Екатерина потом сняла барьеры, и Архангельск вновь зажил, но главным портом России уже не стал.
Во время наполеоновских походов из-за блокады Великобритании колониальные товары могли приходить только в Архангельск. Его статус опять приподнялся. Минул век, и перед Первой мировой войной кроме лесопромышленников и кораблестроителей город облюбовали ученые – исследователи ледовых просторов. Архангельск тогда гордо именовали: “Ворота Арктики”. Его порт стал родным для арктических экспедиций, а позднее, во время Второй мировой, – для арктических конвоев с военной техникой и продовольствием из Британии и Америки.
В удачном сорок первом по ленд-лизу суда приходили почти без потерь. Зимние льды разбивали советские ледоколы, расчищая им путь. А в следующем году удача отвернулась от союзников, и к концу июля сорок второго порты Архангельска и Молотовска печально встречали уцелевшие транспорты разгромленного конвоя PQ-17. Когда 28 июля в Архангельск доставили последнее, снятое с мели, судно конвоя, о PQ-17 написали, что это была самая трагическая страница истории военных поставок во все времена.
Позднее, почти сразу после войны, вновь поднялись споры вокруг судьбы злополучного PQ-17. Обстановка накалялась, союзники обвиняли друг друга, забыв о прежних отношениях. Подозрения в недобросовестности росли, а общая атмосфера не позволяла снизить накал страстей. Однако, не оставляло ощущение того, что здесь не все так ясно, как пытались представить средства пропаганды. История отношений знает случаи, когда личный опыт помогал восстановить правду, избежав скороспелых выводов.
Обо всём этом размышлял Алексей Петрович Рыбаков, готовясь к предстоящей встрече со старыми друзьями. Они оба, Лапшин и Филонов, хранили многое из прежнего, когда им вместе удавалось находить ответ на вызовы военных лет. Особо, конечно, это касалось ситуации на Сахалине, закрытия японских концессий и вынужденного отъезда их друзей – инженера Иошито Накасима с семьей.
Семья Накасима за годы сахалинской жизни ощущала себя своей среди русских, а Иошито умел в разгар самого беспорядочного спора найти то, с чем нельзя было не согласиться. И он становился для многих арбитром, с которым говорили о главном и всегда находили общее. Провожали японцев с грустью и чувством несправедливости, хотя всем было ясно, что иначе уже быть не могло…
Теперь втроем им было о чем поразмышлять, не только вспоминая старое, но и задумываясь о новых веяниях, которые возникали под холодными взглядами прежних союзников в лицо друг другу. Будучи вместе, одолели врага внешнего, а по отдельности не смогли одолеть внутреннего. Что это за внутренний враг и как с ним обойтись – таким оставался главный мотив нынешнего времени.
– Как не хватает здесь Иошито, – обнимая входивших в его дом друзей, заметил Рыбаков, – вот кто был способен убедительно молчать, а уж если открывал рот, то каждое слово попадало прямо “в яблочко”...
– Хорошо, когда цель ясна, – Лапшин стряхнул капли воды с плаща и повесил его на крючок в прихожей, – тут не знаешь, как и что готовить для первого курса. Набрали ребят, а с грамотой – того... во время войны и азы не каждый прошёл.
– А ты что-нибудь захватывающее из своих приключений расскажи, – Филонов крутился у большого зеркала, – пусть запишут, а потом представят себе, как бы они поступили на твоём месте... где-нибудь в таёжной партии.
– Гм, не писателей же готовит лестех. Им бы научиться хоть тему конспектировать, чтобы потом с ней разбираться.
– Так вот, предложи тему поинтересней!
– Э-эх, Алик, – Николай Сергеевич развёл руками, – не потянут все сразу. Одни хоть что-то могут, а другим – с нуля начинать...
– Ничего, времени много, разберутся, кто захочет, – Рыбаков провёл друзей в гостиную.
К тому времени Софья Ивановна накрыла стол и, улыбаясь каждому, рассадила всех вокруг него. Выпили, вкусно захрустели квашеной капустой и огурчиками, потом ели борщ и рыбное рагу. Отдельно выпили за хозяйку и, откинувшись на стульях, закурили. На некоторое мгновение повисла пауза – мысли, неопределенно витавшие в головах, стали потихоньку сбегаться в слова и предложения. Приспело время потолковать, и короткая пауза разрешилась.
– Кому-то вздумалось поднять шум, – повёл плечами Рыбаков, – не живётся спокойно, ищут причины, чтобы заново переписать старое.
– Игроков поменять местами, – уточнил Альберт.
– То есть? – Лапшин с удивлением посмотрел на собеседников. – О чем вы?
– Появились новые материалы о конвое PQ-17 – резко против союзников, разве ты не слышал, Коля?
– Ну да, хотят поменять роли... переставить акценты, – продолжал Филонов, – да вот незадача: главного-то героя нет в живых...
– А другие персонажи? – Лапшин припомнил то, что читал о конвое. – Англичане могли бы разобраться в причинах появления того злополучного приказа.
– Вот именно, – оживился Альберт, – хотя... разобраться-то, может, и разобрались, а заявить вслух не хотят.
– У всех свои секреты... – привстав со стула, Рыбаков прохаживался по комнате.
– А нам-то какой линии держаться прикажете? – недоумевал Лапшин.
– Кому-то трагедия представляется фарсом, – Филонов ухмыльнулся, – когда надо все повернуть так, чтобы самому выйти из-под надзора и суда.
– Какой суд теперь может быть? – едва не рассмеялся Лапшин. – Сколько лет прошло уже!
– Не так много, Коля, – заметил Алексей Петрович, – и сейчас «тайное становится явным», как говорил мой дед.
– Значит, бывшие союзнички обернули против нас свои секреты? – глаза у Лапшина загорелись.
Неловко и стыдно бывает, когда вдруг осенит, что тебя обманули. Николаю Сергеевичу подумалось, что даже если весь мир будет глумиться над тобой, надо во что бы то ни стало стоять на своём. Тогда выстоишь... ну, к примеру, как однажды он выстоял в тайге против обезумевших от злости геологов, в большинстве своём бывших зеков. Если бы один из них не стал тогда рядом с ним, может, он и не сидел бы сейчас за столом с друзьями.
– А мы-то с ними... – он даже привстал со стула, – мир-дружба... куда там, смотри-ка!
– Не горячись раньше времени, – Филонов положил свою руку не плечо привставшему Николаю, – надо внимательно взвесить, почуять, откуда ветер дует.
– Да чего там, ясно и так, – раздражённый Лапшин снял его руку с плеча, – они нас ни во что не ставят! Сражался на всех фронтах русский мужик, а теперь его в сторону?! Так что ли?! Присвоить нашу победу?! Н-не выйдет, господа хорошие!
– Если б могли справиться в одиночку, ни с кем бы не советовались, – ухмыльнулся Филонов, – а коль подписались дружить во время войны, негоже напраслину городить друг на друга.
– Вот пусть и подумают...
– Так это же наши написали, в газете “Красный флот”, – Филонов с азартом посмотрел на Лапшина, – мол, все не так было, как по документам, а был якобы замысел с английской стороны – предательский замысел.
– Бросили караван с грузом, – подтвердил Рыбаков, – пусть, мол, «комиссары» сами его сопровождают.
– Если бы согласовали с нами... проработали бы по пунктам, – иронизировал Филонов, – так, глядишь, сберегли бы честь!
– А чего они все по-своему устроили, – горячился Лапшин, – разве нельзя было посоветоваться?
– Ага, самое время советоваться, – ухмыльнулся Филонов, – когда немецкий линкор, гроза морей “Тирпиц”, уже показался за кормой каравана...
– А может быть, Коля прав? – желая завершить неприятный разговор, Рыбаков пригубил рюмку и напоследок все же заметил, – гм, использовали нашу живую силу, чтобы опрокинуть Гитлера, а потом фугас рванули... атомный.
– Теперь, коммунисты, к «восходящему солнцу» не суйся! – поддакнул Филонов и съязвил, – а в Нагасаки уже... наши люди.
– М-да... Накасима-сан, – Рыбаков поставил рюмку на стол.
– Чего разошлись тут? – услышав громкие голоса, с кухни выглянула Софья Ивановна.
– Недопили слегка, – отшутился Филонов, – готовь-ка, хозяйка, пирог... да чаю побольше, только не простого, а душевного!
– Английский у меня чай, "Графская седина” называется, остатки приберегла, – кивнула Софья Ивановна и рассмеялась, – а пирог, хм... с «таком».
– В смысле, на хлеб намажете сами, – пояснил Рыбаков, – если будет чего...
– Ну-ка, расщедрись, писатель, – Николай толкнул плечом Альберта, – доставай свой московский паёк.
– А-а, икры с балычком захотелось?! Всё проели давно... – с грустью в голосе произнёс Филонов. – Писательский паёк нынче не тот, что прежде бывало... однако для друзей кой-чего припас!
Альберт вышел в прихожую и вернулся с большим свёртком в руках. Торжественно водрузил его на стол, привлекая общее внимание, и медленно-медленно стал разворачивать. Сначала показался рыбий хвост, потом голова и... удивлённому собранию открылась, наконец, хорошо упитанная сёмга, будто бы прямо из холодного трюма рыбацкого карбаса.
– Где ж ты раньше был? – изумились кругом. – Семгу, однако, на хлеб не намажешь!
– Рыбу сготовим к следующему собранию нашего клуба, – авторитетно пояснил Альберт, – а семужьей икоркой на хлебной горбушке можно насладиться прямо сейчас!
– Н-ну, писатель, царская затея!
Филонов между тем развернул второй свёрток, поменьше, где действительно была свежепросольная икра, источавшая столь нежный аромат, что мужские руки невольно потянулись за рюмками, которые стремительно наполнились и мгновенно проследовали по назначению. Не успев выдохнуть, сразу поглотили все, что источало соблазнительный аромат, и на этом успокоились. Больше уже не тянуло на дискуссии – мужчины тихо прихлебывали горячий английский чай, наслаждаясь исходившим от него «графским» покоем.
Свою первую лекцию в лестехе Николай Сергеевич прочёл через неделю. Говорил вообще, о том о сём, приводил примеры из практики, шутил и лишь иногда затрагивал материал посерьёзней, стараясь увидеть, насколько его понимают студенты. Следил за их глазами – особенно за теми, на которые он сразу, как только вошёл в аудиторию, обратил пристальное внимание. Иногда ему казалось, что в них горит интерес, тогда быстро двигался дальше. И приостанавливался, едва заметив угасание интереса. Тогда делал смешное замечание, рассказывал забавный случай или что-то в этом роде, чтобы вызвать к жизни эмоции. «Без них, – думал про себя Лапшин, – не научишь ничему. Ну вот, слегка позабавились и учиться легче. Правда, если именно "слегка“», – мысленно поправлял сам себя.
Аудитория была переполнена – сидели на ступенях и висли на поручнях в проходах, а в приоткрытых дверях друг над другом выглядывали улыбающиеся физиономии поморского молодняка. Им было в новинку и необычайно забавляло буквально всё: во что одет преподаватель, как держит в руке мел или указку, а главное... главное – пацаны во все глаза высматривали девушек в первых рядах.
– Во-о-н та, с краю, видишь? С нашего двора, – восторженно шептал один юный кавалер другому, совсем ещё юному, которых в первый день пустили со старшими посмотреть институт, а в аудиторию ещё не разрешалось, потому как годами не вышли.
– Да-а?! Что ты говоришь... – аж раскрыв рот, тот глазами «кушал» веснушчатую девушку, едва подросшую, чтобы поступить учиться. – Ага, и правда видал, когда летом на великах с ребятами гоняли вокруг вашего двора. Кажется, она со скакалкой прыгала...
– Теперь и не узнаешь!
– Тише вы, мелюзга, – шипели студенты, – за вами лекции не услышишь!
– А во-о-на там, с краю, – хрипел вполголоса мальчуган в большой кепке набекрень, – Варька, сестра вратаря нашей футбольной команды.
– А кепку тебе вратарь дал поносить? – громко произнёс один из студентов и надвинул её тому на самый лоб.
От неожиданности мальчишка, как слепой, стал шарить руками вокруг, и все от него со смехом шарахались в стороны. Одиноко стоявшая девушка не успела посторониться и он, не видя, крепко обхватил её вокруг талии. Та громко закричала и вызвала ещё больший смех.
В аудитории начали оборачиваться и, не понимая в чем дело, спрашивать друг друга. Услышав о том, как мальчишка стал обнимать взрослую девушку, громко хохотали, передавая дальше. Лекция приостановилась, пауза ослабила внимание и, пока приходили в чувство, прозвенел звонок.
Бесшабашной кутерьмой высыпали в коридор и... снова вернулись в детство, словно бы из него и не вырастали. Обманчиво представляться студентом, когда в душе безумствует юность. Стоит пальцем поманить и... никуда не денешься – забыты лекции, пропали с лиц умные выражения. Одно на уме – нестись вдаль, неизвестно куда, неизвестно зачем и неизвестно с кем.
Ничего, время придет, и самые «шебутные» возьмутся за ум.
Даша в тот день тоже пришла знакомиться с институтом и выбирать факультет, полагая, что через год-другой придется поступать учиться. Но в общем-то, она уже решила идти на экономический, чтобы... «учиться на директора». Так говорил отец и слегка подтрунивал, но зная характер дочери, полагал – что-то в этом роде предстоит для Дарьи. Немногословная и волевая, способная к математике и строгая к порядку, – почему бы такой не стать во главе предприятия, всерьёз думал Лапшин. Ну, когда-то в будущем...
– А чего особенного, – недоумевал отец, пока Даша тихо шикала на него, – кто знает, выучишься и станешь руководить, а?
– П-па-па, перестань! – оглядываясь вокруг, она дернула его за рукав. – Больше сказать нечего?!
– Хорошо-хорошо, – Лапшин поторопился загладить свою поспешность, – знаю, ты права, конечно! Сначала – «грызть гранит», как говорится...
– Вспомни маму… она говорила, скоро только кошки родятся!
– Гм, – Николай Сергеевич пригибал голову, словно это говорила уже не дочь, а его жена, – она страдала много. Вот и нам с тобой надо понять эту жизнь... гм, вместе с её изнанкой.
У него опять «заскребло» на душе, и хотелось, чтобы это быстро закончилось, однако, по-видимому, прежняя рана ещё не зажила. Досада на дочь сменилась неизжитым чувством вины перед женой. Теперь, понимал Николай, от этого уже не избавиться… полностью, до конца. Однако так хотелось… начать всё сначала! – они для того и приехали в Архангельск.
– Посмотри-ка, Рыбаковы пришли! – обрадованно заметил Лапшин. – С Витей. Ему, как и тебе, скоро поступать сюда учиться.
– Вот уж не знаю... – усомнилась Даша, – Витя недавно говорил, что хотел бы уехать в Ленинград, там учиться и потом, если выйдет, работать.
– Мм, понимаешь, хочется одного, а жизнь поворачивает по-своему.
– Н-но.... Витя настойчивый мальчик, – Даша покачала головой, – если что-нибудь задумает, потом не остановится, пока не получит своего.
– Что же, прекрасное качество! – воскликнул Николай, думая между тем о своём.
«Она рассуждает совсем, как мать. М-да, нелегко все забыть, пока я с дочерью. Может быть, лучше настраивать её вместе с Витей на Ленинград. Пусть там учится, все же не одна будет. А мне, наконец-то, можно будет обо всем забыть и... начать жизнь заново».
Даша про себя думала по-другому: «Отец не хочет меня отпускать, потому что ему будет трудно – сначала без мамы, а теперь и без меня. Он, наверное, думает, что я буду с ним всегда. Но, если так, дорогой папочка, то придется тебе взять меня в институте под своё покровительство. В том смысле, чтобы учиться нам с тобой было совсем легко. Вот тогда, может быть, ещё останусь здесь. И пожалуйста, не говори мне, что и как делать!»
Думая каждый о своём, они посмотрели друг другу в глаза и... рассмеялись. Кажется, каждый понял, что про него подумал другой. Ничего, кроме улыбки, это вызвать не может... особенно в людях, столь близких и... столь же далеких, как дочь и отец. Прошло время после смерти жены и матери, а она по-прежнему была между ними, как живая, и словно бы спрашивала – так ли вы любите друг друга теперь, когда меня не стало?
