Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература > Предательство рассудка > Глава 2. Опыт-то имеется?
26 сентября, 9:00, мои апартаменты на углу Орнамент-стрит и Ривер-стрит, Фоггейт.
Да уж, эта дыра действительно оправдывает свое название. Туман даже у меня в голове. Неудивительно, особенно если учесть события вчерашней ночи. Я пытаюсь собрать все воедино. После беседы с лейтенантом я рванул в бар. Кривые улочки кое-как вывели меня на Салвейшен-стрит, к заведению под названием «Костлявая рука». Да уж, Салвейшен-стрит, от чего я получу освобождение этой ночью? От долга перед обществом, от внутренних демонов, от ясности рассудка? Над дверным косяком была прибита рука скелета, которая приглашала войти внутрь. Изнутри доносились ленивые звуки кантри, а по бокам, у входа, расположились совсем уж безвкусные кактусы. Прямо как в дешевом вестерне. Тьфу! Меня передергивает. Я-то привык к приличным заведениям в Большом городе, с живыми музыкантами и певичками. Черт, нет, сейчас не время вспоминать ее. Похоже, здесь я наткнусь только на оркестр скелетов в сомбреро. Надо только хорошо приложиться к бутылке.
Туман ночью сгущается еще сильнее, доходя мне до пояса и обволакивая подобно второму плащу. Я прохожу внутрь под аккомпанемент костяного перестука руки над моей головой. В нос ударяет запах куриных крылышек вперемешку с прокисшим пивом. Я действительно попал в чертов салун, да к тому же совершенно унылый. Где в вестернах вы видели пустой салун? Всего один посетитель, да и то какая-то невзрачная понурая рыжуха. Пианино в углу заросло пылью, а света вообще нет, за исключением пары масляных ламп. Экономят на электричестве? Да уж, дела здесь явно идут, мягко говоря, не очень. На одной из стен я замечаю карту города. Внизу стоит подпись картографа и год: 1856. Я снимаю шляпу и плащ, а затем присаживаюсь прямиком за барную стойку. На меня безразлично смотрит зеленоглазая блондинка в видавшем виды платье.
– Коп? – первое, что срывается с ее губ. Должен признать, голос у нее приятный. Хотя, наверное, у всех барменов один и тот же голос, ненавязчивый и ободряющий.
– Господи, это настолько очевидно? – Я закатываю глаза, а она продолжает протирать стойку. – Меня пару дней назад перевели в участок неподалеку.
– Просто у меня глаз наметан. Хотя, должна признать, копы сюда нечасто захаживают. – Она улыбается. Стандартная улыбка обслуживающего персонала. Такие наверняка можно купить где-нибудь в магазине. Может, даже у нее остался чек. – Ты из Большого Города?
– Да, ни разу не бывал в Фоггейте, но теперь буду здесь работать. Ваш город и на карте непросто найти, – мне нравится рассказывать о себе, особенно блондинкам.
– Что есть, то есть. Опыт-то имеется? – На стойке возникает стакан с жидкостью цвета ржавчины.
– Ага. Там, в Большом Городе, я работал в уголовном розыске, а в убойном отделе Фоггейта вечно нехватка кадров. Вот меня и перевели, так сказать, заполнили вакансию.
– Такое чувство, будто тебя понизили. – Она придвигает стакан ко мне и подмигивает.
– Может, да, а может, и нет. Если гнаться за повышением, то лучшей должности не найти. У вас тут так мало полицейских, что хорошему копу легко выделиться. – Я пробую пойло на вкус. Обжигающее и бодрящее. То, что мне нужно сейчас. Очиститься, начать все заново.
– А ты и впрямь так хорош?
– Справляюсь.
– А поподробнее? Мне даже интересно стало, в чем же ты так хорош? – В ее изумрудных глазах загорается огонек любопытства.
Я смотрю на часы – полночь, все только начинается. Видимо, этой девице катастрофически не хватает общения.
– Боже, да не знаю, просто умею подмечать разное. Все всегда что-то скрывают. Этот бар тебе от отца достался? – усмехаюсь я.
– Ого, но как ты?.. – она прикладывает изящную ладонь ко рту. Отлично, я завладел ее вниманием. Может, и напиток за счет заведения отхвачу.
– Фото ковбоев выгорели и все в пыли, семейные карточки слишком старые, и лишь с одной пыль стирали. Вон с той, в черной рамке, где портрет джентльмена в котелке, – я указываю за ее плечо, на полку с фотографиями. – К тому же, будь ты наемной работницей, вряд ли ты протирала бы стойку так тщательно. Я свое отражение в ней вижу. А еще тебя бросил жених, наверняка неадекватный тип. Чтобы пережить разрыв, ты принимаешь порошок.
Пока я все это говорил, она усиленно терла безымянный палец левой руки, а затем недоверчиво посмотрела на меня.
– Черт возьми! Надеюсь, ты объяснишь, как ты это понял, или я буду считать, что все это идиотский розыгрыш.
Я отхлебываю бурбон и примирительно вскидываю руки.
– Кольцо. До сих пор не можешь привыкнуть, что его нет на пальце. Взгляд немного стеклянный и зрачки сужены. Героин? Не обижайся. Я Герберт.
– Джулия. Ну и странный ты, Герберт. – Она поправляет волосы.
– Мне это уже не раз говорили. – Я киваю головой. «Даже слишком часто», – думаю про себя.
– Хорошо, медиум ты наш, а о ней ты что скажешь? – Джулия показывает на рыжуху. Та уныло сидит за столиком и пялится на четыре пустых стакана.
– О господи, решила меня испытать? – Я поворачиваю голову и осматриваю девушку, как хирург больного на операционном столе. Отсечь все лишнее, и операция пройдет без сучка, без задоринки. Так, эта деталь не важна, эта тоже. Вроде готово.
Блондинка продолжает говорить. В ее голосе слышится непрошеная веселость. Считает, что все это забавное развлечение.
– Я-то, понятное дело, знаю, что она из себя представляет. Итак, твой вердикт?
– Естественно, ты же владеешь баром и должна разбираться в людях получше меня.
– Давай-давай, я заинтригована.
Я смотрю, как рыжуха перебирает серебряную цепочку с крестиком, на худых руках видны следы от порезов. Я отворачиваюсь и опускаю взгляд на собственные башмаки.
– Я не буду играть в эту игру.
– Она уходит, – подначивает меня блондинка. Терпеть не могу, когда меня подначивают.
– Она собиралась уходить. Выпила на два стакана больше, чем следовало, и теперь не знает что делать.
– Ее бросил парень, – Джулия пожимает плечами.
– Возможно, и она тяжело перенесла разрыв. Даже резала вены и подумывает снова это повторить. И она несовершеннолетняя. Не наливай ей больше спиртного, – я осушаю остатки бурбона и снова ощущаю обжигающее пламя.
– Некоторым людям вид крови помогает принять верное решение, – говорит блондинка и сверлит меня своим фирменным укоризненным взглядом. Должно быть, тренировала его.
– Тебе помог? – беззлобно спрашиваю я и наблюдаю перемену выражения ее лица. Теперь оно отрешенное и печальное, будто не принадлежит этому миру.
Она закатывает рукав платья и демонстрирует мне четыре багровых полосы на предплечье.
– Смотрю, тебе это по кайфу, – голос тоже изменился. Веселость улетучилась.
– Что? – Я утираю остатки бурбона с губ.
– То, что ты видишь людей насквозь и думаешь, что имеешь власть над ними.
– Ерунда, для меня это всего лишь работа.
– Но именно это тебе в ней и нравится. И ты в этом поднаторел, – последнее слово как плевок в мою сторону.
Пора сгладить эту ситуацию, пока есть шанс на дармовую выпивку.
– Извини, ладно? У меня был очень странный день.
– Моего парня бесили эти порезы, – Джулия уставилась на свою руку как на картину.
– Меня не бесят.
– Я закрываюсь в час. Останешься?
Дважды меня спрашивать не нужно, уж поверьте.
Час ночи, и вот мы с Джулией оказываемся на улицах Фоггейта. Теперь мир окрашен в серый цвет неопределенности. Как и мы все, пока не выберем чему служить: порядку или хаосу, добру или злу. До тех пор мы все остаемся серыми. Быть может, до конца своих дней. Мы идем узкими переулками, которые пахнут злобой и ненавистью. Из мусорных баков слышится протяжное мяуканье. Среди тумана я ловлю на себе взгляд красных глаз и снова слышу это омерзительное клацанье. Клац-клац-клац.
– Господи, еще немного, и я буду в хлам, – говорю я Джулии, чтобы отвлечься от этого жуткого звука.
– Мой дом в квартале отсюда. Там тебя и дожмем. – Туман почти полностью скрывает ее. У меня такое чувство, что я разговариваю с призраком, но призраки не умеют так красиво улыбаться.
– Что это? Этот знак повсюду, – я указываю на багровую букву F, заключенную в спираль.
– Символ Фоггейта, – у нее такой тон, будто она объясняет элементарные вещи. Впрочем, ей идет. Джулия касается рукой шершавых досок одного из домов. Город вокруг смотрит на нас черными провалами окон.
Моя спутница продолжает:
– Нарисовал его – и становишься частью города. Если Фоггейт знает, кто ты такой, он не придет за тобой, – она смотрит на затянутое тучами небо, пытаясь разглядеть далекие звезды.
– Опять дурачишься? – в моем вопросе затаилась насмешка.
– Так люди говорят. Своего рода защитная магия, – она поворачивается ко мне, зеленые глаза сверкают в темноте.
– И ты в это веришь? Во всю эту волшебную хрень?
– Поживешь в Фоггейте чуть дольше – еще и не в такое поверишь, – говорит Джулия и скрывается за углом. Решила поиграть со мной? Да уж, не зная правил, играть будет трудно. Может, решив эту загадку с буквой F, я пойму их, кто знает. Через несколько минут мы с Джулией оказываемся в ее квартире. Гостиная обставлена скудно: шкаф, стол, два кресла с выцветшей обивкой да напольная лампа с абажуром. Обои прямиком из девятнадцатого века, того и гляди облезут. Гораздо интереснее содержимое полок шкафа: с десяток книг и несколько хрустальных шаров, на некоторые накинуты багровые платки, а на одной из стен висит большой плакат, который приглашает всех в цирк доктора Риальтора. Да уж, любопытно получается. Пол вместо ковра устилают исписанные блокноты. Я падаю в скрипучее кресло, а Джулия уходит на кухню и скрывается за плотной занавеской, которая заменяет дверь. В комнате тоже пахнет неопределенностью: старые книги и дешевые духи, будто Джулия не знает, стоит ей оставаться в баре или пойти в библиотеку, а может, продавать свое тело на улицах. Она откидывает занавеску и появляется в проходе с бутылкой вина и двумя бокалами. Тусклый свет от лампы падает на ее бледное, почти аристократическое лицо. Она садится в кресло-близнец напротив меня и разливает вино по бокалам.
Я всегда удивлялся предпочтениям девушек в выборе спиртного. Почему вино? Может, оно помогает им чувствовать себя женственными? Этакими принцессами, словно мы сейчас сидим не в убогой квартирке, а на балу у сказочного короля. Да, девушки вообще любят сказки. Правда, вино в них зачастую бывает отравлено.
– Видишь ли, все дело в том, что город просто разваливается, – говорит Джулия и отпивает вино. Красная струйка течет из уголка ее рта.
– Верно.
– На части, на огромные куски, а уроды из коммунальных служб и ухом не ведут. Ты в курсе, что на углу Эйприл-стрит и Регрет-стрит люди набирают воду из колодца?
Начинается дождь, первые капли стучат по стеклу, убаюкивая. Джулия подходит к окну и смотрит на подворотню, затянутую туманом. Я встаю и становлюсь рядом с ней.
– В Фоггейте нет улицы под названием Регрет. Я изучил карту. Регрет-стрит, улица сожаления.
– Еще как есть. Этот город основали безумцы. Тебе надо будет подучить историю, – она смотрит на красное озеро у нее в бокале. – Иногда ответ содержат не топографические карты, но карты другого толка. Так к чему это я? Это место до тебя доберется. Возвращался бы ты к себе обратно в Большой Город.
– Я все прекрасно понимаю, но мне нравится работать в одиночку, и здесь я как раз могу это осуществить. И я люблю людей, понимаешь? Люблю с ними работать.
Вино отдает кислятиной и солью. Может, я, вообще, пью чью-то кровь? Плевать, главное, что это дарит чувство забытья. Джулия усаживается обратно в кресло, достает из кармана колоду карт и раскладывает их на столе. Боже, неужели она хочет устроить тут дешевое представление с фокусами? Ее взгляд пронзает меня как кинжал. Я морщусь, будто часть меня куда-то подевалась. Растворилась в этой квартире. Джулия манит меня, и я снова падаю в кресло. Ее руки летают над колодой и совершают странные пассы. Затем три карты, будто не по своей воле, выскакивают вперед рубашкой вверх, а затем первая из них переворачивается. Голос Джулии меняется, становится глубже, будто говорит кто-то внутри нее.
– Герберт Даск, посмотри на первую карту. Хитрость.
Я уставился на первую вылетевшую карту. С нее мне улыбалась расписная маска. Откуда она знает мою фамилию, ведь я называл только имя?
Мысли прерывает глубокий голос Джулии:
– Тенета обмана сковали твою жизнь, детектив. Глаза даны человеку, чтобы видеть; он не должен оставаться слепцом.
За первой картой переворачивается вторая, а Джулия все продолжает говорить.
– Вторая карта. Палач.
На картинке огромный человек с топором рубит голову священнику перед толпой зевак. Да что это за цирк?
– Скорые на расправу должны осознавать последствия своих действий. Помни об этом, детектив, – следом она открывает третью карту. – А теперь узри Вину.
Я вижу ту самую певичку, в ее руках нож, который она занесла над своей дочерью. Этого просто не может быть.
– Облегчить недуг можно лишь поступками, которые определит Великое колесо, – она мотает головой, ее настоящий голос возвращается к ней.
– Ну что, Герб, неплохой трюк, а? Меня мать научила, она в цирке прорицательницей была. Видел бы ты свое лицо, – Джулия заливается смехом.
Мне хочется злиться, но не на нее, а на себя. Детектив Герберт Даск позволил провести себя какой-то девице. Но стоит отдать ей должное, это было эффектно. Она тем временем убирает карты обратно в колоду и забрасывает ее на подоконник.
Отпивает вино и говорит:
– Любишь работать с людьми? Скорее, любишь выводить их на чистую воду, – опять этот укоряющий тон. Правда, алкоголь сделал его уже не таким суровым.
– Да нет же.
– «Все всегда что-то скрывают». Тебе по кайфу раскалывать других, я права? Тешишь свое маленькое эго. Этот город прикончит тебя, детектив, – ее маленький изящный пальчик указывает прямо на мое сердце. Бум! Невидимая пуля проходит мимо. Я крепче, чем ты думаешь, Джулия.
– Нет, меня прикончит мой мочевой пузырь, если я прямо сейчас не отолью. Никуда не уходи, – я поднимаюсь и направляюсь в уборную.
– Он убьет тебя, если кто-нибудь не вмешается, – слышу я за своей спиной.
Прохожу через коридор, усыпанный старыми газетами. На стенах обои с режущим глаз цветочным рисунком. Ни одной фотографии – что в коридоре, что в гостиной, зато из стен торчат шляпки гвоздей. Тяжелые воспоминания, Джулия? Не хочешь выставлять их напоказ? Закрываю за собой дверь уборной. Шахматный кафель и запах шиповника – не самое лучшее сочетание, скажу я вам. Занавеска у ванной задернута. Ладно, облегчусь парой минут позже. Я отдергиваю занавеску и вижу, что в ванной растет куст шиповника. Джулия еще говорит, что я странный, ну-ну. Открываю дверцу аптечного шкафчика. На полках из лекарств только героин. Бинго, Герб, ты был прав. Теперь и отлить можно. Облегчившись, я выхожу и поворачиваюсь, чтобы закрыть дверь. Тут-то мою шею и обжигает пламя преисподней. Я кричу как загнанный зверь и отшатываюсь. Это Джулия, стоит посреди коридора с самодельным клеймом, чей багровый отсвет освещает темноту. Боже, как же больно!
– Вот так, теперь им до тебя не добраться, – ее голос холоден как воды Атлантики.
– Что? – это единственное, что я успеваю выдавить, прежде чем броситься вон из квартиры. Я рад осенней прохладе, ведь она заглушает пульсирующую боль. Джулия не преследует меня.
«Сразу ведь было ясно, что она чокнутая. И почему я вообще решил, что на меня может запасть кто-то нормальный?» – я иду, зажимая рукой пульсирующее клеймо. Стоило выпить вина в приятной компании, и бдительность улетучилась. Так нельзя, Герб. Если будешь продолжать в том же духе, не увидишь начала первого рабочего дня. Туман обволакивает меня полностью, пропали все звуки, запахи, цвета. Я сказал – все звуки? Пожалуй, поторопился с выводами. Впереди, футах в двадцати, я отчетливо слышу телефонный звонок. Ладно, тот, кто звонит, обидится, если я не возьму трубку. Интересно, галлюцинации умеют обижаться? Я иду на звук неверными шагами, то и дело спотыкаясь. Наконец я вижу перед собой столик, на котором стоит телефон, у которого нет провода, но это не мешает ему трезвонить. Я снимаю трубку и слышу булькающий голос.
– Детектив Даск?
Черт возьми! Откуда ему известно, как меня зовут? Впрочем, ваши демоны наверняка знают вас как свои пять или восемь пальцев. Смотря какие демоны.
– Вроде бы да, – отвечаю я.
– Вы пьяны?
Да уж, забавная получается ситуация. Ты стоишь посреди улицы и разговариваешь сам с собой на разные лады.
– Надеюсь на это, – я не лгу, было бы чертовский странно, если бы это происходило взаправду.
– Отлично, я звоню по поводу тела.
– Мое тело сейчас не в кондиции. По-моему, меня только что заклеймили.
– Вообще-то, я про тело, которое обнаружили в вашем доме. Я коронер, молодой человек.
Отлично, докатился, Герб. Уже коронера представляешь. Тебе так не терпится разобраться с этим делом, что из твоей головы тебе позвонил сам коронер. Пусть все идет как идет, интересно, что он скажет.
– Так вот, о теле. Уровень алкоголя в крови – 0,74. И ни капли в ротовой полости. Что это значит? То, что он употребил количество спиртного, способное убить двоих, но не пил его и не вводил внутривенно. Как такое возможно, уже вам решать, детектив.
Голос замолкает, туман заползает обратно в промозглую землю. Я стою посреди вонючего, грязного переулка и не понимаю, что это было. Никакого тебе журнального столика с телефоном. Не пил и не вводил внутривенно? Смешно получается, если, конечно, все это не пьяный бред. Может, Джулия подмешала героин в вино? Нет, я бы заметил. Мои мысли прерывает грубый мужской голос, похожий на лай бульдога.
– Давай сюда сумку, или я ее силой отберу.
Ему отвечает тонкий девичий голосок:
– Отвали от меня…
Смесь страха и отвращения, весьма опасная в таких ситуациях.
– Может, тебе второе хлебало проделать, чтобы сподручнее меня посылать было? Ты этого хочешь?
Я осторожно выглядываю из-за угла. Среди кучи коробок и мусорных мешков к брюнетке пристает бородатый тип. В его мускулистой руке зажат нож. Черт, не люблю брюнеток, но еще больше не люблю, когда такие мерзавцы, как этот бородач, наживаются на беззащитных. Правда, теперь это не пьяная драка в баре, к которым я привык. Что ж, переулок тоже сгодится.
– Не слышу. Ты этого хочешь? Ща я в тебе дырок понаделаю, а потом в них же тебя и трахну.
Мерзкий ублюдок. Пора прекращать это, пока его жертва действительно не превратилась в кусок сыра с кучей дырок. Я не знаю, что на самом деле заставляет меня вмешаться: моя работа, мои убеждения, отсутствие страха из-за выпитого? Я выхожу из-за угла и стараюсь выглядеть грозно. Поверьте, на нетвердых ногах это очень сложно проделать.
– Эй, свалил бы ты отсюда, а? – Вроде язык не заплетается, уже неплохо. Он оборачивается и смотрит на меня с неприкрытой злобой. Нас разделяет десяток шагов, но я все равно чувствую, что от бородача разит. Ну конечно, пока не выпьешь, смелость куда-то пропадает. Этот принцип теперь применим к нам обоим.
– Полиция. Брось нож, кретин.
– Тоже получить захотел? – он бросается на меня с занесенным ножом.
Я должен чувствовать страх, но вместо этого не ощущаю ничего.
– Отдай мне чертов нож!
Я не успеваю перехватить его руку. Бок пронзает острая боль, а лезвие оставляет багровый порез. Половина галстука улетает в подворотню. Проклятье, что за ночь. Я впечатываю кулак в наглую рожу. Хруст ломающегося носа безмерно радует. Да, адреналин и алкоголь – смесь похлеще тяжелых наркотиков. Мне это нравится. Тут подключается брюнетка. С криком: «Сволочь!» она дает грабителю хорошего пинка, лишая равновесия. Он валится на меня, и я хватаю его мерзкую вшивую бороду. Сердце отстукивает бешеный ритм. Лицо этого мерзавца встречается с моей коленкой. Кровь разлетается сотней капель и оседает на плаще и рубашке. Я отбираю нож и впечатываю бородача в стену.
– Ах ты, кусок дерьма! – Нож-то теперь у меня, посмотрим, кто теперь дырок понаделает. Верзила мычит, выбитые зубы валяются где-то среди мусора. Я хватаю его за волосы. Этот ублюдок кричит похлеще своей недавней жертвы. Сталь вгрызается в плоть, и через мгновение я отрезаю ему ухо. Затем рывком ставлю громилу на ноги и пинком выпроваживаю из переулка.
– Еще раз увижу – лезвие окажется в жопе по самые гланды, – я отбрасываю нож и оседаю на землю. Как же больно! Рука, прижатая к ране на боку, вся в крови. Задела эта мразь меня хорошо. Я морщусь и перевожу взгляд на багровую F, заключенную в спираль. Она смотрит на меня со стен домов. «Господи, кажется, я скоро возненавижу этот город». Перевожу взгляд на девчонку. Та застыла, будто достигла нирваны.
– А ты какого черта слоняешься по темным переулкам? – рявкаю я. Забавно, что всего один вопрос может вывести человека из нирваны. И как Будда справляется?
– Я не могу вернуться домой. У меня папа умер, – она опускает глаза и смотрит на свою сумку, будто отец выпрыгнет из нее и скажет, что просто решил разыграть дочурку.
– Вот черт, что произошло?
– Помер этим утром из-за пьянства. Он был еще тем мерзавцем… но все же это был мой отец, понимаете, – она кутается в пальто и присаживается рядом со мной. В моменты горя мы ищем опоры, того, кто мог бы подставить плечо. Сойдет даже отрезающий уши детектив подшофе. На вид ей лет четырнадцать. Она смотрит на ожерелье из фальшивого жемчуга, перебирает руками бусины и вздыхает. – Мама меня ни разу даже пальцем не тронула, не то что он… Хотя она у меня тоже не подарок. Смотрите, что он смастерил на прошлый мой день рождения. А мать о нем даже не вспомнила.
Я едва могу разобрать, о чем она говорит. Голос одновременно грустный и теплый как летний дождь. Вернуть бы лето… Не знаю, почему люди открываются незнакомцам. Может, где-то в глубине наших душ есть кнопка, которую нажимает совесть, горе, любовь или какое-либо иное чувство. Как только кнопка нажата, они тут же готовы излить душу первому встречному. И вот уже она нараспашку. Смотри не хочу. Загляну и я.
– Упился до смерти, говоришь?
– Вроде того. Он любил алкоголь, но не мог пить из-за здоровья. Его изжога и язва донимали. Когда он пил, потом блевал кровью. В итоге он придумал, как выкрутиться. Стал пользоваться этими мешочками с трубками… Как их там? Чтобы в себя выпивку закачивать. Только вино, ничего крепкого.
Я не прерываю поток слов, который вырывается с такой силой, будто плотину прорвало. Если в поток проникнет хоть одно чужое слово, он может сойти на нет, а мне этого не нужно. Я лишь продолжаю смотреть, как она, обхватив себя руками, говорит об отце. Да, счастливый билет под названием «хорошая семья» выпадает не каждому. Такова лотерея, где на сверкающем барабане написано «жизнь». Для кого-то этот барабан потом превращается в барабан револьвера. Мимо меня пробегает серая крыса. Махнув хвостом, она скрывается в куче отбросов. Интересно, ее судьба наградила хорошей семьей? Брюнетка все говорит.
– Когда я была маленькой, видела, как он это делает, но последние несколько лет он не разрешал мне смотреть. Я уже плохо помню это все.
В моей голове возникают бутылки со спиртным из которых торчат трубки. Неужели?
– Ты живешь на Орнамент-стрит 20, квартира 6? – Случайный бросок дротика, но, может, я попаду в яблочко.
– Как вы узнали? – в ее голосе сквозит неприкрытое удивление.
– Я поселился в соседней квартире. Значит, ты собиралась уйти из дома, потому что не хочешь жить с матерью? Думаю, тебе и не придется. Пойдем-ка ее проведаем. Только покажи, где тут ближайший телефон, – я поднимаюсь на ноги, рана все так же отправляет волны боли всему телу, но крови уже меньше, значит, порез неглубокий. Выживу. Подаю руку девчонке, и мы вместе отправляемся к ближайшему таксофону. Туман за нашими спинами снова просачивается в переулок. Алкоголь будто вытек из меня вместе с кровью, мысли теперь кристально чистые. Может, это все моя жажда справедливости? Вот и одинокая будка посреди пустынной темной улицы. Смотрю на часы: третий час ночи. Скоро она подойдет к концу, как и мое дело.
Спустя двадцать минут я стою у дверей своей соседки. Со мной два патрульных и ее дочурка. Все они выглядят взволнованно. Передо мной всё та же старуха-развалюха в багровой вульгарной ночнушке.
– Хоть и не сразу догадался, но теперь все встало на свои места. Сознаетесь сами или мне придется вытягивать из вас правду на глазах у дочери?
Старуха затягивается сигаретой и выпускает едкий дым мне в лицо. Думает, что она находится за щитом из сотканных ей лжи и недомолвок.
– Понятия не имею, о чем вы там бормочете.
Каменный взгляд этой карги не прошибить и кувалдой.
– Я о вашем муже. Он был алкоголиком, но пить не мог. От спиртного его рвало, но мужик он был рукастый и придумал способ доставлять выпивку в организм иным путем. Ничего крепкого. Вино. Просто чтобы держать себя в тонусе. Винные клизмы.
Я прохожу на кухню и открываю первый шкафчик. Внутри оказывается бутылка красного сухого, а за ней спрятались две бутылки скотча. Трубки обвивали их как веревки. Этим бедолагам не выбраться – теперь это улики. Старуха все продолжает смотреть на меня немигающим взглядом. Сигарета в углу ее рта тлеет, бросая отблески на морщинистое лицо. Она смотрит на детектива в помятом и окровавленном костюме, да к тому же с половиной галстука.
– Бывали дни, когда он был не в состоянии сделать все сам. Что вы чувствовали в такие моменты? Ведь вам приходилось засовывать шланг в задницу мужа, чтобы привести его в норму.
Дальше убогой кухни я не заглядываю, в нос бьют запахи ментола, винных паров и пищевых отходов. Стол да три стула в окружении полок и кухонной плиты. На стенах местами содранные обои. Я мельком оборачиваюсь к девочке и сочувственно качаю головой. По себе знаю, каково это – жить в таких условиях.
– Возможно он просто встал не с той ноги. Злой, трясущийся, обессиленный. Он вам не угрожал, просто вывел из себя. И вы поставили ему клизму.
Словесное заявление при правильно поставленных рычагах работает не хуже промышленного пресса, ломая самоуверенность. Я вижу, как лицо старухи меняется, теперь на нем застыло недоумение и подобие принятия, будто она собирается покаяться. Я показываю на бутылки с виски, где на шланге остались следы крови. – Только залили туда две бутылки скотча и тем самым прикончили его.
Карга в красном поднимает руку и обращается к дочери. Снова этот голос, напоминающий колокол.
– Я сделала это ради тебя, милая.
– Неправда! – в тонком голосе столько ярости, столько неприятия факта того, что жизнь несправедлива.
– Правда. Он дурно на тебя влиял. Постоянно распускал руки.
Патрульные переглядываются как два деревянных истукана. Никакой инициативы, только приказы умеют исполнять. Или их забавляет человеческое горе и они хотят досмотреть пьесу до конца? Все в этом городе чокнутые.
– Да, он меня бил, но, когда мне стукнуло 14, я смогла постоять за себя. Выбила из него всю дурь, пока ты ходила в свою сраную церковь. Я не резала себе вены два года, мам, пыталась спасти семью.
Вечный конфликт отцов и детей, правда, теперь за погибшего отца отдувается мать. Господи, почему в большинстве моих дел фигурируют бедные семьи? Во всем виновата великая депрессия, от которой страна почти оправилась, или я заслужил кару, пытаясь быть хорошим полицейским? Почему я должен это выслушивать каждый раз?
– Если ты убила его ради меня, то почему не сделала этого раньше? На то рождество, когда он сломал мне ключицу?
Теперь матери незачем отпираться, собственная дочь обратилась против нее.
– Иисус дал мне знак покончить с ним. И чего теперь ты от меня хочешь?
Вопрос она адресует дочери, но отвечу, пожалуй, я. Слишком долго молчал.
– Хочу, чтобы вас держали подальше от дочери. Уведите ее, – я даю отмашку истуканам-патрульным, и те с радостью хватают старуху под белые рученьки. Судя по дурацким ухмылкам на их рожах, они хорошо повеселятся в машине.
– Коп из ада, – натужно кряхтит старуха.
Но у меня всегда готов проверенный ответ:
– Да пошла ты.
Дверь закрывается, и я остаюсь наедине с девочкой. Она смотрит на меня снизу вверх и задает вполне себе логичный вопрос: «А что будет со мной?» Что я могу ответить? Я же хороший полицейский и должен соответствовать имиджу. Ободряющая улыбка выходит у меня так себе.
– Если у тебя есть родственники за пределами этого города, езжай к ним и заживи нормальной жизнью. Спокойной ночи.
Я выхожу из квартиры и закрываю за собой дверь.
За ней я слышу недовольный девичий писк:
– Господи, вы шутите?
– Не шучу, спокойной ночи.
Да уж, эту ночку можно назвать какой угодно, только не спокойной. Пора отдохнуть. Захожу в свою квартиру и запираю дверь на ключ. В неверном свете лампы у стен сгрудились картонные коробки. Я подхожу к окну и смотрю на свое отражение.
– Ах, черт, я так и не распаковал вещи, – не знаю, к кому я обращаюсь в пустой комнате. Наверное, это упрек самому себе. На моей шее теперь застыла багровая буква F, заключенная в спираль. «Господи, Джулия». Я вздыхаю и качаю головой. За окном раскинулся небольшой ореховый сад. На ветке одного из деревьев я замечаю движение. Смутную тень. Она перелетает с дерева на дерево, пока не останавливается. Теперь я могу разглядеть, что она из себя представляет. К горлу подступает рвотный ком. Нет, я не спутаю эти белокурые кудри и тонкие красные губы ни с чем. На ней то же платье глубокого синего цвета, что и в ту ночь. Эти зубы, с которых стекает кровь. Клац-клац-клац. Клац-клац-клац.
– Гербе-е-е-е-рт, – протяжный, заунывный вой, но в то же время это ее голос. Голос Вайолет, той певички. Я моргаю. На ветке никого.
– Похоже, я теперь часть Фоггейта, – я задергиваю шторы.
Глава 2. Опыт-то имеется?
26 сентября, 9:00, мои апартаменты на углу Орнамент-стрит и Ривер-стрит, Фоггейт.
Да уж, эта дыра действительно оправдывает свое название. Туман даже у меня в голове. Неудивительно, особенно если учесть события вчерашней ночи. Я пытаюсь собрать все воедино. После беседы с лейтенантом я рванул в бар. Кривые улочки кое-как вывели меня на Салвейшен-стрит, к заведению под названием «Костлявая рука». Да уж, Салвейшен-стрит, от чего я получу освобождение этой ночью? От долга перед обществом, от внутренних демонов, от ясности рассудка? Над дверным косяком была прибита рука скелета, которая приглашала войти внутрь. Изнутри доносились ленивые звуки кантри, а по бокам, у входа, расположились совсем уж безвкусные кактусы. Прямо как в дешевом вестерне. Тьфу! Меня передергивает. Я-то привык к приличным заведениям в Большом городе, с живыми музыкантами и певичками. Черт, нет, сейчас не время вспоминать ее. Похоже, здесь я наткнусь только на оркестр скелетов в сомбреро. Надо только хорошо приложиться к бутылке.
Туман ночью сгущается еще сильнее, доходя мне до пояса и обволакивая подобно второму плащу. Я прохожу внутрь под аккомпанемент костяного перестука руки над моей головой. В нос ударяет запах куриных крылышек вперемешку с прокисшим пивом. Я действительно попал в чертов салун, да к тому же совершенно унылый. Где в вестернах вы видели пустой салун? Всего один посетитель, да и то какая-то невзрачная понурая рыжуха. Пианино в углу заросло пылью, а света вообще нет, за исключением пары масляных ламп. Экономят на электричестве? Да уж, дела здесь явно идут, мягко говоря, не очень. На одной из стен я замечаю карту города. Внизу стоит подпись картографа и год: 1856. Я снимаю шляпу и плащ, а затем присаживаюсь прямиком за барную стойку. На меня безразлично смотрит зеленоглазая блондинка в видавшем виды платье.
– Коп? – первое, что срывается с ее губ. Должен признать, голос у нее приятный. Хотя, наверное, у всех барменов один и тот же голос, ненавязчивый и ободряющий.
– Господи, это настолько очевидно? – Я закатываю глаза, а она продолжает протирать стойку. – Меня пару дней назад перевели в участок неподалеку.
– Просто у меня глаз наметан. Хотя, должна признать, копы сюда нечасто захаживают. – Она улыбается. Стандартная улыбка обслуживающего персонала. Такие наверняка можно купить где-нибудь в магазине. Может, даже у нее остался чек. – Ты из Большого Города?
– Да, ни разу не бывал в Фоггейте, но теперь буду здесь работать. Ваш город и на карте непросто найти, – мне нравится рассказывать о себе, особенно блондинкам.
– Что есть, то есть. Опыт-то имеется? – На стойке возникает стакан с жидкостью цвета ржавчины.
– Ага. Там, в Большом Городе, я работал в уголовном розыске, а в убойном отделе Фоггейта вечно нехватка кадров. Вот меня и перевели, так сказать, заполнили вакансию.
– Такое чувство, будто тебя понизили. – Она придвигает стакан ко мне и подмигивает.
– Может, да, а может, и нет. Если гнаться за повышением, то лучшей должности не найти. У вас тут так мало полицейских, что хорошему копу легко выделиться. – Я пробую пойло на вкус. Обжигающее и бодрящее. То, что мне нужно сейчас. Очиститься, начать все заново.
– А ты и впрямь так хорош?
– Справляюсь.
– А поподробнее? Мне даже интересно стало, в чем же ты так хорош? – В ее изумрудных глазах загорается огонек любопытства.
Я смотрю на часы – полночь, все только начинается. Видимо, этой девице катастрофически не хватает общения.
– Боже, да не знаю, просто умею подмечать разное. Все всегда что-то скрывают. Этот бар тебе от отца достался? – усмехаюсь я.
– Ого, но как ты?.. – она прикладывает изящную ладонь ко рту. Отлично, я завладел ее вниманием. Может, и напиток за счет заведения отхвачу.
– Фото ковбоев выгорели и все в пыли, семейные карточки слишком старые, и лишь с одной пыль стирали. Вон с той, в черной рамке, где портрет джентльмена в котелке, – я указываю за ее плечо, на полку с фотографиями. – К тому же, будь ты наемной работницей, вряд ли ты протирала бы стойку так тщательно. Я свое отражение в ней вижу. А еще тебя бросил жених, наверняка неадекватный тип. Чтобы пережить разрыв, ты принимаешь порошок.
Пока я все это говорил, она усиленно терла безымянный палец левой руки, а затем недоверчиво посмотрела на меня.
– Черт возьми! Надеюсь, ты объяснишь, как ты это понял, или я буду считать, что все это идиотский розыгрыш.
Я отхлебываю бурбон и примирительно вскидываю руки.
– Кольцо. До сих пор не можешь привыкнуть, что его нет на пальце. Взгляд немного стеклянный и зрачки сужены. Героин? Не обижайся. Я Герберт.
– Джулия. Ну и странный ты, Герберт. – Она поправляет волосы.
– Мне это уже не раз говорили. – Я киваю головой. «Даже слишком часто», – думаю про себя.
– Хорошо, медиум ты наш, а о ней ты что скажешь? – Джулия показывает на рыжуху. Та уныло сидит за столиком и пялится на четыре пустых стакана.
– О господи, решила меня испытать? – Я поворачиваю голову и осматриваю девушку, как хирург больного на операционном столе. Отсечь все лишнее, и операция пройдет без сучка, без задоринки. Так, эта деталь не важна, эта тоже. Вроде готово.
Блондинка продолжает говорить. В ее голосе слышится непрошеная веселость. Считает, что все это забавное развлечение.
– Я-то, понятное дело, знаю, что она из себя представляет. Итак, твой вердикт?
– Естественно, ты же владеешь баром и должна разбираться в людях получше меня.
– Давай-давай, я заинтригована.
Я смотрю, как рыжуха перебирает серебряную цепочку с крестиком, на худых руках видны следы от порезов. Я отворачиваюсь и опускаю взгляд на собственные башмаки.
– Я не буду играть в эту игру.
– Она уходит, – подначивает меня блондинка. Терпеть не могу, когда меня подначивают.
– Она собиралась уходить. Выпила на два стакана больше, чем следовало, и теперь не знает что делать.
– Ее бросил парень, – Джулия пожимает плечами.
– Возможно, и она тяжело перенесла разрыв. Даже резала вены и подумывает снова это повторить. И она несовершеннолетняя. Не наливай ей больше спиртного, – я осушаю остатки бурбона и снова ощущаю обжигающее пламя.
– Некоторым людям вид крови помогает принять верное решение, – говорит блондинка и сверлит меня своим фирменным укоризненным взглядом. Должно быть, тренировала его.
– Тебе помог? – беззлобно спрашиваю я и наблюдаю перемену выражения ее лица. Теперь оно отрешенное и печальное, будто не принадлежит этому миру.
Она закатывает рукав платья и демонстрирует мне четыре багровых полосы на предплечье.
– Смотрю, тебе это по кайфу, – голос тоже изменился. Веселость улетучилась.
– Что? – Я утираю остатки бурбона с губ.
– То, что ты видишь людей насквозь и думаешь, что имеешь власть над ними.
– Ерунда, для меня это всего лишь работа.
– Но именно это тебе в ней и нравится. И ты в этом поднаторел, – последнее слово как плевок в мою сторону.
Пора сгладить эту ситуацию, пока есть шанс на дармовую выпивку.
– Извини, ладно? У меня был очень странный день.
– Моего парня бесили эти порезы, – Джулия уставилась на свою руку как на картину.
– Меня не бесят.
– Я закрываюсь в час. Останешься?
Дважды меня спрашивать не нужно, уж поверьте.
Час ночи, и вот мы с Джулией оказываемся на улицах Фоггейта. Теперь мир окрашен в серый цвет неопределенности. Как и мы все, пока не выберем чему служить: порядку или хаосу, добру или злу. До тех пор мы все остаемся серыми. Быть может, до конца своих дней. Мы идем узкими переулками, которые пахнут злобой и ненавистью. Из мусорных баков слышится протяжное мяуканье. Среди тумана я ловлю на себе взгляд красных глаз и снова слышу это омерзительное клацанье. Клац-клац-клац.
– Господи, еще немного, и я буду в хлам, – говорю я Джулии, чтобы отвлечься от этого жуткого звука.
– Мой дом в квартале отсюда. Там тебя и дожмем. – Туман почти полностью скрывает ее. У меня такое чувство, что я разговариваю с призраком, но призраки не умеют так красиво улыбаться.
– Что это? Этот знак повсюду, – я указываю на багровую букву F, заключенную в спираль.
– Символ Фоггейта, – у нее такой тон, будто она объясняет элементарные вещи. Впрочем, ей идет. Джулия касается рукой шершавых досок одного из домов. Город вокруг смотрит на нас черными провалами окон.
Моя спутница продолжает:
– Нарисовал его – и становишься частью города. Если Фоггейт знает, кто ты такой, он не придет за тобой, – она смотрит на затянутое тучами небо, пытаясь разглядеть далекие звезды.
– Опять дурачишься? – в моем вопросе затаилась насмешка.
– Так люди говорят. Своего рода защитная магия, – она поворачивается ко мне, зеленые глаза сверкают в темноте.
– И ты в это веришь? Во всю эту волшебную хрень?
– Поживешь в Фоггейте чуть дольше – еще и не в такое поверишь, – говорит Джулия и скрывается за углом. Решила поиграть со мной? Да уж, не зная правил, играть будет трудно. Может, решив эту загадку с буквой F, я пойму их, кто знает. Через несколько минут мы с Джулией оказываемся в ее квартире. Гостиная обставлена скудно: шкаф, стол, два кресла с выцветшей обивкой да напольная лампа с абажуром. Обои прямиком из девятнадцатого века, того и гляди облезут. Гораздо интереснее содержимое полок шкафа: с десяток книг и несколько хрустальных шаров, на некоторые накинуты багровые платки, а на одной из стен висит большой плакат, который приглашает всех в цирк доктора Риальтора. Да уж, любопытно получается. Пол вместо ковра устилают исписанные блокноты. Я падаю в скрипучее кресло, а Джулия уходит на кухню и скрывается за плотной занавеской, которая заменяет дверь. В комнате тоже пахнет неопределенностью: старые книги и дешевые духи, будто Джулия не знает, стоит ей оставаться в баре или пойти в библиотеку, а может, продавать свое тело на улицах. Она откидывает занавеску и появляется в проходе с бутылкой вина и двумя бокалами. Тусклый свет от лампы падает на ее бледное, почти аристократическое лицо. Она садится в кресло-близнец напротив меня и разливает вино по бокалам.
Я всегда удивлялся предпочтениям девушек в выборе спиртного. Почему вино? Может, оно помогает им чувствовать себя женственными? Этакими принцессами, словно мы сейчас сидим не в убогой квартирке, а на балу у сказочного короля. Да, девушки вообще любят сказки. Правда, вино в них зачастую бывает отравлено.
– Видишь ли, все дело в том, что город просто разваливается, – говорит Джулия и отпивает вино. Красная струйка течет из уголка ее рта.
– Верно.
– На части, на огромные куски, а уроды из коммунальных служб и ухом не ведут. Ты в курсе, что на углу Эйприл-стрит и Регрет-стрит люди набирают воду из колодца?
Начинается дождь, первые капли стучат по стеклу, убаюкивая. Джулия подходит к окну и смотрит на подворотню, затянутую туманом. Я встаю и становлюсь рядом с ней.
– В Фоггейте нет улицы под названием Регрет. Я изучил карту. Регрет-стрит, улица сожаления.
– Еще как есть. Этот город основали безумцы. Тебе надо будет подучить историю, – она смотрит на красное озеро у нее в бокале. – Иногда ответ содержат не топографические карты, но карты другого толка. Так к чему это я? Это место до тебя доберется. Возвращался бы ты к себе обратно в Большой Город.
– Я все прекрасно понимаю, но мне нравится работать в одиночку, и здесь я как раз могу это осуществить. И я люблю людей, понимаешь? Люблю с ними работать.
Вино отдает кислятиной и солью. Может, я, вообще, пью чью-то кровь? Плевать, главное, что это дарит чувство забытья. Джулия усаживается обратно в кресло, достает из кармана колоду карт и раскладывает их на столе. Боже, неужели она хочет устроить тут дешевое представление с фокусами? Ее взгляд пронзает меня как кинжал. Я морщусь, будто часть меня куда-то подевалась. Растворилась в этой квартире. Джулия манит меня, и я снова падаю в кресло. Ее руки летают над колодой и совершают странные пассы. Затем три карты, будто не по своей воле, выскакивают вперед рубашкой вверх, а затем первая из них переворачивается. Голос Джулии меняется, становится глубже, будто говорит кто-то внутри нее.
– Герберт Даск, посмотри на первую карту. Хитрость.
Я уставился на первую вылетевшую карту. С нее мне улыбалась расписная маска. Откуда она знает мою фамилию, ведь я называл только имя?
Мысли прерывает глубокий голос Джулии:
– Тенета обмана сковали твою жизнь, детектив. Глаза даны человеку, чтобы видеть; он не должен оставаться слепцом.
За первой картой переворачивается вторая, а Джулия все продолжает говорить.
– Вторая карта. Палач.
На картинке огромный человек с топором рубит голову священнику перед толпой зевак. Да что это за цирк?
– Скорые на расправу должны осознавать последствия своих действий. Помни об этом, детектив, – следом она открывает третью карту. – А теперь узри Вину.
Я вижу ту самую певичку, в ее руках нож, который она занесла над своей дочерью. Этого просто не может быть.
– Облегчить недуг можно лишь поступками, которые определит Великое колесо, – она мотает головой, ее настоящий голос возвращается к ней.
– Ну что, Герб, неплохой трюк, а? Меня мать научила, она в цирке прорицательницей была. Видел бы ты свое лицо, – Джулия заливается смехом.
Мне хочется злиться, но не на нее, а на себя. Детектив Герберт Даск позволил провести себя какой-то девице. Но стоит отдать ей должное, это было эффектно. Она тем временем убирает карты обратно в колоду и забрасывает ее на подоконник.
Отпивает вино и говорит:
– Любишь работать с людьми? Скорее, любишь выводить их на чистую воду, – опять этот укоряющий тон. Правда, алкоголь сделал его уже не таким суровым.
– Да нет же.
– «Все всегда что-то скрывают». Тебе по кайфу раскалывать других, я права? Тешишь свое маленькое эго. Этот город прикончит тебя, детектив, – ее маленький изящный пальчик указывает прямо на мое сердце. Бум! Невидимая пуля проходит мимо. Я крепче, чем ты думаешь, Джулия.
– Нет, меня прикончит мой мочевой пузырь, если я прямо сейчас не отолью. Никуда не уходи, – я поднимаюсь и направляюсь в уборную.
– Он убьет тебя, если кто-нибудь не вмешается, – слышу я за своей спиной.
Прохожу через коридор, усыпанный старыми газетами. На стенах обои с режущим глаз цветочным рисунком. Ни одной фотографии – что в коридоре, что в гостиной, зато из стен торчат шляпки гвоздей. Тяжелые воспоминания, Джулия? Не хочешь выставлять их напоказ? Закрываю за собой дверь уборной. Шахматный кафель и запах шиповника – не самое лучшее сочетание, скажу я вам. Занавеска у ванной задернута. Ладно, облегчусь парой минут позже. Я отдергиваю занавеску и вижу, что в ванной растет куст шиповника. Джулия еще говорит, что я странный, ну-ну. Открываю дверцу аптечного шкафчика. На полках из лекарств только героин. Бинго, Герб, ты был прав. Теперь и отлить можно. Облегчившись, я выхожу и поворачиваюсь, чтобы закрыть дверь. Тут-то мою шею и обжигает пламя преисподней. Я кричу как загнанный зверь и отшатываюсь. Это Джулия, стоит посреди коридора с самодельным клеймом, чей багровый отсвет освещает темноту. Боже, как же больно!
– Вот так, теперь им до тебя не добраться, – ее голос холоден как воды Атлантики.
– Что? – это единственное, что я успеваю выдавить, прежде чем броситься вон из квартиры. Я рад осенней прохладе, ведь она заглушает пульсирующую боль. Джулия не преследует меня.
«Сразу ведь было ясно, что она чокнутая. И почему я вообще решил, что на меня может запасть кто-то нормальный?» – я иду, зажимая рукой пульсирующее клеймо. Стоило выпить вина в приятной компании, и бдительность улетучилась. Так нельзя, Герб. Если будешь продолжать в том же духе, не увидишь начала первого рабочего дня. Туман обволакивает меня полностью, пропали все звуки, запахи, цвета. Я сказал – все звуки? Пожалуй, поторопился с выводами. Впереди, футах в двадцати, я отчетливо слышу телефонный звонок. Ладно, тот, кто звонит, обидится, если я не возьму трубку. Интересно, галлюцинации умеют обижаться? Я иду на звук неверными шагами, то и дело спотыкаясь. Наконец я вижу перед собой столик, на котором стоит телефон, у которого нет провода, но это не мешает ему трезвонить. Я снимаю трубку и слышу булькающий голос.
– Детектив Даск?
Черт возьми! Откуда ему известно, как меня зовут? Впрочем, ваши демоны наверняка знают вас как свои пять или восемь пальцев. Смотря какие демоны.
– Вроде бы да, – отвечаю я.
– Вы пьяны?
Да уж, забавная получается ситуация. Ты стоишь посреди улицы и разговариваешь сам с собой на разные лады.
– Надеюсь на это, – я не лгу, было бы чертовский странно, если бы это происходило взаправду.
– Отлично, я звоню по поводу тела.
– Мое тело сейчас не в кондиции. По-моему, меня только что заклеймили.
– Вообще-то, я про тело, которое обнаружили в вашем доме. Я коронер, молодой человек.
Отлично, докатился, Герб. Уже коронера представляешь. Тебе так не терпится разобраться с этим делом, что из твоей головы тебе позвонил сам коронер. Пусть все идет как идет, интересно, что он скажет.
– Так вот, о теле. Уровень алкоголя в крови – 0,74. И ни капли в ротовой полости. Что это значит? То, что он употребил количество спиртного, способное убить двоих, но не пил его и не вводил внутривенно. Как такое возможно, уже вам решать, детектив.
Голос замолкает, туман заползает обратно в промозглую землю. Я стою посреди вонючего, грязного переулка и не понимаю, что это было. Никакого тебе журнального столика с телефоном. Не пил и не вводил внутривенно? Смешно получается, если, конечно, все это не пьяный бред. Может, Джулия подмешала героин в вино? Нет, я бы заметил. Мои мысли прерывает грубый мужской голос, похожий на лай бульдога.
– Давай сюда сумку, или я ее силой отберу.
Ему отвечает тонкий девичий голосок:
– Отвали от меня…
Смесь страха и отвращения, весьма опасная в таких ситуациях.
– Может, тебе второе хлебало проделать, чтобы сподручнее меня посылать было? Ты этого хочешь?
Я осторожно выглядываю из-за угла. Среди кучи коробок и мусорных мешков к брюнетке пристает бородатый тип. В его мускулистой руке зажат нож. Черт, не люблю брюнеток, но еще больше не люблю, когда такие мерзавцы, как этот бородач, наживаются на беззащитных. Правда, теперь это не пьяная драка в баре, к которым я привык. Что ж, переулок тоже сгодится.
– Не слышу. Ты этого хочешь? Ща я в тебе дырок понаделаю, а потом в них же тебя и трахну.
Мерзкий ублюдок. Пора прекращать это, пока его жертва действительно не превратилась в кусок сыра с кучей дырок. Я не знаю, что на самом деле заставляет меня вмешаться: моя работа, мои убеждения, отсутствие страха из-за выпитого? Я выхожу из-за угла и стараюсь выглядеть грозно. Поверьте, на нетвердых ногах это очень сложно проделать.
– Эй, свалил бы ты отсюда, а? – Вроде язык не заплетается, уже неплохо. Он оборачивается и смотрит на меня с неприкрытой злобой. Нас разделяет десяток шагов, но я все равно чувствую, что от бородача разит. Ну конечно, пока не выпьешь, смелость куда-то пропадает. Этот принцип теперь применим к нам обоим.
– Полиция. Брось нож, кретин.
– Тоже получить захотел? – он бросается на меня с занесенным ножом.
Я должен чувствовать страх, но вместо этого не ощущаю ничего.
– Отдай мне чертов нож!
Я не успеваю перехватить его руку. Бок пронзает острая боль, а лезвие оставляет багровый порез. Половина галстука улетает в подворотню. Проклятье, что за ночь. Я впечатываю кулак в наглую рожу. Хруст ломающегося носа безмерно радует. Да, адреналин и алкоголь – смесь похлеще тяжелых наркотиков. Мне это нравится. Тут подключается брюнетка. С криком: «Сволочь!» она дает грабителю хорошего пинка, лишая равновесия. Он валится на меня, и я хватаю его мерзкую вшивую бороду. Сердце отстукивает бешеный ритм. Лицо этого мерзавца встречается с моей коленкой. Кровь разлетается сотней капель и оседает на плаще и рубашке. Я отбираю нож и впечатываю бородача в стену.
– Ах ты, кусок дерьма! – Нож-то теперь у меня, посмотрим, кто теперь дырок понаделает. Верзила мычит, выбитые зубы валяются где-то среди мусора. Я хватаю его за волосы. Этот ублюдок кричит похлеще своей недавней жертвы. Сталь вгрызается в плоть, и через мгновение я отрезаю ему ухо. Затем рывком ставлю громилу на ноги и пинком выпроваживаю из переулка.
– Еще раз увижу – лезвие окажется в жопе по самые гланды, – я отбрасываю нож и оседаю на землю. Как же больно! Рука, прижатая к ране на боку, вся в крови. Задела эта мразь меня хорошо. Я морщусь и перевожу взгляд на багровую F, заключенную в спираль. Она смотрит на меня со стен домов. «Господи, кажется, я скоро возненавижу этот город». Перевожу взгляд на девчонку. Та застыла, будто достигла нирваны.
– А ты какого черта слоняешься по темным переулкам? – рявкаю я. Забавно, что всего один вопрос может вывести человека из нирваны. И как Будда справляется?
– Я не могу вернуться домой. У меня папа умер, – она опускает глаза и смотрит на свою сумку, будто отец выпрыгнет из нее и скажет, что просто решил разыграть дочурку.
– Вот черт, что произошло?
– Помер этим утром из-за пьянства. Он был еще тем мерзавцем… но все же это был мой отец, понимаете, – она кутается в пальто и присаживается рядом со мной. В моменты горя мы ищем опоры, того, кто мог бы подставить плечо. Сойдет даже отрезающий уши детектив подшофе. На вид ей лет четырнадцать. Она смотрит на ожерелье из фальшивого жемчуга, перебирает руками бусины и вздыхает. – Мама меня ни разу даже пальцем не тронула, не то что он… Хотя она у меня тоже не подарок. Смотрите, что он смастерил на прошлый мой день рождения. А мать о нем даже не вспомнила.
Я едва могу разобрать, о чем она говорит. Голос одновременно грустный и теплый как летний дождь. Вернуть бы лето… Не знаю, почему люди открываются незнакомцам. Может, где-то в глубине наших душ есть кнопка, которую нажимает совесть, горе, любовь или какое-либо иное чувство. Как только кнопка нажата, они тут же готовы излить душу первому встречному. И вот уже она нараспашку. Смотри не хочу. Загляну и я.
– Упился до смерти, говоришь?
– Вроде того. Он любил алкоголь, но не мог пить из-за здоровья. Его изжога и язва донимали. Когда он пил, потом блевал кровью. В итоге он придумал, как выкрутиться. Стал пользоваться этими мешочками с трубками… Как их там? Чтобы в себя выпивку закачивать. Только вино, ничего крепкого.
Я не прерываю поток слов, который вырывается с такой силой, будто плотину прорвало. Если в поток проникнет хоть одно чужое слово, он может сойти на нет, а мне этого не нужно. Я лишь продолжаю смотреть, как она, обхватив себя руками, говорит об отце. Да, счастливый билет под названием «хорошая семья» выпадает не каждому. Такова лотерея, где на сверкающем барабане написано «жизнь». Для кого-то этот барабан потом превращается в барабан револьвера. Мимо меня пробегает серая крыса. Махнув хвостом, она скрывается в куче отбросов. Интересно, ее судьба наградила хорошей семьей? Брюнетка все говорит.
– Когда я была маленькой, видела, как он это делает, но последние несколько лет он не разрешал мне смотреть. Я уже плохо помню это все.
В моей голове возникают бутылки со спиртным из которых торчат трубки. Неужели?
– Ты живешь на Орнамент-стрит 20, квартира 6? – Случайный бросок дротика, но, может, я попаду в яблочко.
– Как вы узнали? – в ее голосе сквозит неприкрытое удивление.
– Я поселился в соседней квартире. Значит, ты собиралась уйти из дома, потому что не хочешь жить с матерью? Думаю, тебе и не придется. Пойдем-ка ее проведаем. Только покажи, где тут ближайший телефон, – я поднимаюсь на ноги, рана все так же отправляет волны боли всему телу, но крови уже меньше, значит, порез неглубокий. Выживу. Подаю руку девчонке, и мы вместе отправляемся к ближайшему таксофону. Туман за нашими спинами снова просачивается в переулок. Алкоголь будто вытек из меня вместе с кровью, мысли теперь кристально чистые. Может, это все моя жажда справедливости? Вот и одинокая будка посреди пустынной темной улицы. Смотрю на часы: третий час ночи. Скоро она подойдет к концу, как и мое дело.
Спустя двадцать минут я стою у дверей своей соседки. Со мной два патрульных и ее дочурка. Все они выглядят взволнованно. Передо мной всё та же старуха-развалюха в багровой вульгарной ночнушке.
– Хоть и не сразу догадался, но теперь все встало на свои места. Сознаетесь сами или мне придется вытягивать из вас правду на глазах у дочери?
Старуха затягивается сигаретой и выпускает едкий дым мне в лицо. Думает, что она находится за щитом из сотканных ей лжи и недомолвок.
– Понятия не имею, о чем вы там бормочете.
Каменный взгляд этой карги не прошибить и кувалдой.
– Я о вашем муже. Он был алкоголиком, но пить не мог. От спиртного его рвало, но мужик он был рукастый и придумал способ доставлять выпивку в организм иным путем. Ничего крепкого. Вино. Просто чтобы держать себя в тонусе. Винные клизмы.
Я прохожу на кухню и открываю первый шкафчик. Внутри оказывается бутылка красного сухого, а за ней спрятались две бутылки скотча. Трубки обвивали их как веревки. Этим бедолагам не выбраться – теперь это улики. Старуха все продолжает смотреть на меня немигающим взглядом. Сигарета в углу ее рта тлеет, бросая отблески на морщинистое лицо. Она смотрит на детектива в помятом и окровавленном костюме, да к тому же с половиной галстука.
– Бывали дни, когда он был не в состоянии сделать все сам. Что вы чувствовали в такие моменты? Ведь вам приходилось засовывать шланг в задницу мужа, чтобы привести его в норму.
Дальше убогой кухни я не заглядываю, в нос бьют запахи ментола, винных паров и пищевых отходов. Стол да три стула в окружении полок и кухонной плиты. На стенах местами содранные обои. Я мельком оборачиваюсь к девочке и сочувственно качаю головой. По себе знаю, каково это – жить в таких условиях.
– Возможно он просто встал не с той ноги. Злой, трясущийся, обессиленный. Он вам не угрожал, просто вывел из себя. И вы поставили ему клизму.
Словесное заявление при правильно поставленных рычагах работает не хуже промышленного пресса, ломая самоуверенность. Я вижу, как лицо старухи меняется, теперь на нем застыло недоумение и подобие принятия, будто она собирается покаяться. Я показываю на бутылки с виски, где на шланге остались следы крови. – Только залили туда две бутылки скотча и тем самым прикончили его.
Карга в красном поднимает руку и обращается к дочери. Снова этот голос, напоминающий колокол.
– Я сделала это ради тебя, милая.
– Неправда! – в тонком голосе столько ярости, столько неприятия факта того, что жизнь несправедлива.
– Правда. Он дурно на тебя влиял. Постоянно распускал руки.
Патрульные переглядываются как два деревянных истукана. Никакой инициативы, только приказы умеют исполнять. Или их забавляет человеческое горе и они хотят досмотреть пьесу до конца? Все в этом городе чокнутые.
– Да, он меня бил, но, когда мне стукнуло 14, я смогла постоять за себя. Выбила из него всю дурь, пока ты ходила в свою сраную церковь. Я не резала себе вены два года, мам, пыталась спасти семью.
Вечный конфликт отцов и детей, правда, теперь за погибшего отца отдувается мать. Господи, почему в большинстве моих дел фигурируют бедные семьи? Во всем виновата великая депрессия, от которой страна почти оправилась, или я заслужил кару, пытаясь быть хорошим полицейским? Почему я должен это выслушивать каждый раз?
– Если ты убила его ради меня, то почему не сделала этого раньше? На то рождество, когда он сломал мне ключицу?
Теперь матери незачем отпираться, собственная дочь обратилась против нее.
– Иисус дал мне знак покончить с ним. И чего теперь ты от меня хочешь?
Вопрос она адресует дочери, но отвечу, пожалуй, я. Слишком долго молчал.
– Хочу, чтобы вас держали подальше от дочери. Уведите ее, – я даю отмашку истуканам-патрульным, и те с радостью хватают старуху под белые рученьки. Судя по дурацким ухмылкам на их рожах, они хорошо повеселятся в машине.
– Коп из ада, – натужно кряхтит старуха.
Но у меня всегда готов проверенный ответ:
– Да пошла ты.
Дверь закрывается, и я остаюсь наедине с девочкой. Она смотрит на меня снизу вверх и задает вполне себе логичный вопрос: «А что будет со мной?» Что я могу ответить? Я же хороший полицейский и должен соответствовать имиджу. Ободряющая улыбка выходит у меня так себе.
– Если у тебя есть родственники за пределами этого города, езжай к ним и заживи нормальной жизнью. Спокойной ночи.
Я выхожу из квартиры и закрываю за собой дверь.
За ней я слышу недовольный девичий писк:
– Господи, вы шутите?
– Не шучу, спокойной ночи.
Да уж, эту ночку можно назвать какой угодно, только не спокойной. Пора отдохнуть. Захожу в свою квартиру и запираю дверь на ключ. В неверном свете лампы у стен сгрудились картонные коробки. Я подхожу к окну и смотрю на свое отражение.
– Ах, черт, я так и не распаковал вещи, – не знаю, к кому я обращаюсь в пустой комнате. Наверное, это упрек самому себе. На моей шее теперь застыла багровая буква F, заключенная в спираль. «Господи, Джулия». Я вздыхаю и качаю головой. За окном раскинулся небольшой ореховый сад. На ветке одного из деревьев я замечаю движение. Смутную тень. Она перелетает с дерева на дерево, пока не останавливается. Теперь я могу разглядеть, что она из себя представляет. К горлу подступает рвотный ком. Нет, я не спутаю эти белокурые кудри и тонкие красные губы ни с чем. На ней то же платье глубокого синего цвета, что и в ту ночь. Эти зубы, с которых стекает кровь. Клац-клац-клац. Клац-клац-клац.
– Гербе-е-е-е-рт, – протяжный, заунывный вой, но в то же время это ее голос. Голос Вайолет, той певички. Я моргаю. На ветке никого.
– Похоже, я теперь часть Фоггейта, – я задергиваю шторы.
