Каталог книг издательства "Москва" > Поэзия (стихи) > Габриэле д’Аннунцио и классическая итальянская поэзия конца XVIII – начала XX века > Фрагмент книги
У моря, где рекѝ[1] тосканской устье,
С конем я верным тихо шел на воле,
И волн рёв гневный добавлял мне грýсти.
Пустынный берег и тот мощный ропот
Мне влили в сердце (жжет чей пламень вечный)
Тоски глубокой, благодарной шепот
Без плача, что вредит нам бесконечно.
В забвенье сладком мук ко мне нисходит
Покой в мечтах и умиротворенье,
И часто, и свободно вздох уходит:
Та, что желал я страстно, без сомненья,
Ко мне верхòм уж подъезжает вроде.
Да, нѐ был я так счастлив в заблужденье …
Лоб греческий и тонкие ресницы,
Глазà, что перед всеми Вы гордиться
Смогли б, а я – погибнуть лишь от взгляда;
Уста, что сорванной лишь розы краше,
Свежѐе, ароматнее и ярче,
И голос, что любви и чуда жарче,
Здесь входит с удивленьем в сердце наше.
Смех, что богàм и людям даст блаженство,
Грудь белая и стан изящный, стройный,
Точеных рук и белизна, и нежность,
Следов Амура легкая небрежность
За тонкой ножкой – вот куда достойно
Вложило Небо дух и совершенство!
С печалью сладкой сердце наполняет,
И в ней, как я, покоя не узнàет
С потомством ни один здесь зверь рычащий.
Чем дальше в лес нога моя ступает,
Тем больше радость и покой забвенья,
Так что, когда то вспомню наслажденье,
Мой разум меня в чащу возвращает.
Людьми я не гнушаюсь, и пороков
В себе я больше, чем у прочих, вижу,
Мой путь лежит от истины далёко,
Но подлый век свой все же ненавижу;
В ярме тяжелом царском одиноко
Я лишь в пустыне смерть страстей увижу.
Кривым серпом трясешь ты надо мною?
Что ж, режь: не задрожу я пред тобою,
С молитвой отвести удар твой дерзкий.
Да, для меня беда – мое рожденье,
Не смерть, что от тоски глубокой, кроткой
Меня освободит, и миг короткий
От рабского наследства даст спасенье.
Конец она положит мерзкой жизни,
Что я влачу в оковах – не достоин
Я их – что ж теперь мучишь, медлишь с тризной?
От королей избавь, кем трон присвоен –
Чрез подлость люда, что царит в отчизне,
А поздний гнев немногих успокоен.
Что ныне Солнце гордо озаряет,
И в чистом одеянье выставляет
Во всей красе, лишь ты поднимешь взоры.
Пологих плодородных склонов нежность,
С улыбкой где царит изящно Флора[2],
Всегда смеясь над снегом без укора,
И с влагой зелень дàрит безмятежность.
Счастливое гнездо, когда морозы
Посмеет север с берегов суровых
Нам принести, смягчит его угрозы.
Даст Аполлон предел мне жизни новый,
Под небом здесь этрусским, словно розы–
Влечет всё к поэтическому слову.
Покоя рокового, дòрог мне ты,
О вечер! И когда в движенье
Легкий зефир и òблак нежных летом,
И через снежный воздух беспокойно
Ты в мир несешь потемки, сумрак длинный,
Всегда желанным сходишь, и достойно
Струн тайных сѐрдца держишь мне лавину.
Бродил я с мыслями по следу чтобы,
Что к вечной пустоте ведет, но улетает
Здесь злое время, и за ним толпою
Заботы – мы от них страдаем оба;
Смотрю на твой покой – и затихает
Мой дух мятежный, что бурлит и воет.
Тебя покинуть, ныне мои зовы
К волнàм, что с ревом в гòры бьют от моря,
И плач – тирренский ветер глушит снова.
Я ждал, раз уж меня люди и боги
К предателям навек теперь сослали,
В стране прекрасной, где влачишь в дорòге,
По мне вздыхая, юность ты в печали,
Я ждал, что это время, бѐды, крики
И скàлы, что с трудом лишь перейду я,
И вечный лес, где сплю, как хищник дикий,
Утешат сердце, что облито кровью –
Надежды тщетны! Средь теней в аду я
Буду навек с бессмертною любовью.
Кому был дòрог я за век ушедший,
Об Уго новость спросит – почемý он
Был недостоин знать о любви нашей,
Ответь, о Монти: там, где грудь открылась,
Послушная сверкающему Солнцу,
Проходит жизнь до полного забвенья,
Коня направит по волнàм галопом;
На скалах острых меч скорей заточит;
Глазами океан пересекая,
Приветствует угрозы с гор английских –
Услышишь, как меня благословляют
И как жалеют; счàстлив для счастливых,
Несчастен для несчастных – ты так сделай;
Любой пасется в своем мненье; только
Пока я жив, ты слышишь и внимаешь
Ты Гению и Гневу Алигьери,
И Фавн земной, мой скромный гость, здесь принят.
Ни похвалы мне и вину к обеду,
И ни молитвы в мою честь, что к Силе
Обращена, мне от тебя не нужно:
Лишь сердце, что спешит за беглым Уго
Вслед за судьбой, несущей бед суровость.
Мне так солжет, Винченцо, эта мудрость,
Что я прочел у многих, но не в книгах,
(Ведь я немногих книг живой любитель):
Тяжелая, что лучший друг есть злато!
В слезах, надежде и любви живу я,
И в тишине – ведь жалость меня держит,
Когда о ней пишу и говорю я.
Лишь ты меня поймешь, ручей безлюдный,
Куда каждую ночь любовь приводит,
Кому вверяю плач и день мой трудный,
И куда вся здесь боль моя уходит.
Я расскажу, как очи те смеются,
Большие, что мне сердце жгут здесь вечно,
Пылают как уста, и в блеске вьются
Волòс пахучих кòпны, и сердечно
Из тѐла дивного лишь звуки льются,
Чтоб от любви мне плакать бесконечно.
Где мое тело юное лежало,
Моя Джачинто, что у греков море
Тебя в волнàх, как деву, отражало.
Венера, островов богатых фея,
С улыбкой первой, так что без молчанья
В прозрачных облаках листву лелея,
Склонятся к тем, кто вòды для признанья
Воспел здесь роков́ые и другое
Изгнанье, для кого молва и гòре –
Как поцелуй Итàки[3] каменистой.
Ты только слово сына дорогое
Услышишь, мать-земля, и дашь в укоре
Судьбу в слезах, как у могилы чистой.
Блестящими Богов падет, как в жёрнов,
Телец в алтарь, что ладаном курѝтся,
И из груди течет поток горячий
Из крòви. Между тем уж мать слепая[4],
Следы в полях зеленых оставляя
От ног двупалых на земле в блужданье,
Глазами всю округу изучая,
Если б когда-то лишь смогла увидеть
Потерянного сына; задержавшись,
Заполнит лес густой потоком жалоб.
И часто посещать берется стойла,
Там своего бычка найти желая.
Трава росе не рада, или ивы
Так ласковы, но с высоты источник
Ей сердце не наполнит, не залечит
Рану внезапную, и красотою
Других телят среди цветущих пастбищ
Её не сдвинет, боль не утолит ей:
Так в своем сердце знаменитом ищут!
Фрагмент книги Габриэле д’Аннунцио и классическая итальянская поэзия конца XVIII – начала XX века
Витторио Альфьери
«Один, на берегу …»
Один, на берегу, средь дум и боли,У моря, где рекѝ[1] тосканской устье,
С конем я верным тихо шел на воле,
И волн рёв гневный добавлял мне грýсти.
Пустынный берег и тот мощный ропот
Мне влили в сердце (жжет чей пламень вечный)
Тоски глубокой, благодарной шепот
Без плача, что вредит нам бесконечно.
В забвенье сладком мук ко мне нисходит
Покой в мечтах и умиротворенье,
И часто, и свободно вздох уходит:
Та, что желал я страстно, без сомненья,
Ко мне верхòм уж подъезжает вроде.
Да, нѐ был я так счастлив в заблужденье …
«Кос черных водопады»
Кос черных и блестящих водопады,Лоб греческий и тонкие ресницы,
Глазà, что перед всеми Вы гордиться
Смогли б, а я – погибнуть лишь от взгляда;
Уста, что сорванной лишь розы краше,
Свежѐе, ароматнее и ярче,
И голос, что любви и чуда жарче,
Здесь входит с удивленьем в сердце наше.
Смех, что богàм и людям даст блаженство,
Грудь белая и стан изящный, стройный,
Точеных рук и белизна, и нежность,
Следов Амура легкая небрежность
За тонкой ножкой – вот куда достойно
Вложило Небо дух и совершенство!
«Безмолвный ужас»
Безмолвный ужас в одинокой чащеС печалью сладкой сердце наполняет,
И в ней, как я, покоя не узнàет
С потомством ни один здесь зверь рычащий.
Чем дальше в лес нога моя ступает,
Тем больше радость и покой забвенья,
Так что, когда то вспомню наслажденье,
Мой разум меня в чащу возвращает.
Людьми я не гнушаюсь, и пороков
В себе я больше, чем у прочих, вижу,
Мой путь лежит от истины далёко,
Но подлый век свой все же ненавижу;
В ярме тяжелом царском одиноко
Я лишь в пустыне смерть страстей увижу.
«Злодейка-смерть»
Злодейка-смерть, грозишь? В деянье мерзкомКривым серпом трясешь ты надо мною?
Что ж, режь: не задрожу я пред тобою,
С молитвой отвести удар твой дерзкий.
Да, для меня беда – мое рожденье,
Не смерть, что от тоски глубокой, кроткой
Меня освободит, и миг короткий
От рабского наследства даст спасенье.
Конец она положит мерзкой жизни,
Что я влачу в оковах – не достоин
Я их – что ж теперь мучишь, медлишь с тризной?
От королей избавь, кем трон присвоен –
Чрез подлость люда, что царит в отчизне,
А поздний гнев немногих успокоен.
«Здесь всё в снегу»
Здесь всё вокруг в снегу – холмы и гòры,Что ныне Солнце гордо озаряет,
И в чистом одеянье выставляет
Во всей красе, лишь ты поднимешь взоры.
Пологих плодородных склонов нежность,
С улыбкой где царит изящно Флора[2],
Всегда смеясь над снегом без укора,
И с влагой зелень дàрит безмятежность.
Счастливое гнездо, когда морозы
Посмеет север с берегов суровых
Нам принести, смягчит его угрозы.
Даст Аполлон предел мне жизни новый,
Под небом здесь этрусским, словно розы–
Влечет всё к поэтическому слову.
Никколò Уго Фосколо
«Вечеру»
Может, поскольку ты – изображеньеПокоя рокового, дòрог мне ты,
О вечер! И когда в движенье
Легкий зефир и òблак нежных летом,
И через снежный воздух беспокойно
Ты в мир несешь потемки, сумрак длинный,
Всегда желанным сходишь, и достойно
Струн тайных сѐрдца держишь мне лавину.
Бродил я с мыслями по следу чтобы,
Что к вечной пустоте ведет, но улетает
Здесь злое время, и за ним толпою
Заботы – мы от них страдаем оба;
Смотрю на твой покой – и затихает
Мой дух мятежный, что бурлит и воет.
«К возлюбленной»
Да, справедливо, если смог я в гòреТебя покинуть, ныне мои зовы
К волнàм, что с ревом в гòры бьют от моря,
И плач – тирренский ветер глушит снова.
Я ждал, раз уж меня люди и боги
К предателям навек теперь сослали,
В стране прекрасной, где влачишь в дорòге,
По мне вздыхая, юность ты в печали,
Я ждал, что это время, бѐды, крики
И скàлы, что с трудом лишь перейду я,
И вечный лес, где сплю, как хищник дикий,
Утешат сердце, что облито кровью –
Надежды тщетны! Средь теней в аду я
Буду навек с бессмертною любовью.
«К Винченцо Монти»
Когда из тех немногих смертных кто-то,Кому был дòрог я за век ушедший,
Об Уго новость спросит – почемý он
Был недостоин знать о любви нашей,
Ответь, о Монти: там, где грудь открылась,
Послушная сверкающему Солнцу,
Проходит жизнь до полного забвенья,
Коня направит по волнàм галопом;
На скалах острых меч скорей заточит;
Глазами океан пересекая,
Приветствует угрозы с гор английских –
Услышишь, как меня благословляют
И как жалеют; счàстлив для счастливых,
Несчастен для несчастных – ты так сделай;
Любой пасется в своем мненье; только
Пока я жив, ты слышишь и внимаешь
Ты Гению и Гневу Алигьери,
И Фавн земной, мой скромный гость, здесь принят.
Ни похвалы мне и вину к обеду,
И ни молитвы в мою честь, что к Силе
Обращена, мне от тебя не нужно:
Лишь сердце, что спешит за беглым Уго
Вслед за судьбой, несущей бед суровость.
Мне так солжет, Винченцо, эта мудрость,
Что я прочел у многих, но не в книгах,
(Ведь я немногих книг живой любитель):
Тяжелая, что лучший друг есть злато!
«О себе самом»
Чтоб замолчал моих цепей здесь скрежет,В слезах, надежде и любви живу я,
И в тишине – ведь жалость меня держит,
Когда о ней пишу и говорю я.
Лишь ты меня поймешь, ручей безлюдный,
Куда каждую ночь любовь приводит,
Кому вверяю плач и день мой трудный,
И куда вся здесь боль моя уходит.
Я расскажу, как очи те смеются,
Большие, что мне сердце жгут здесь вечно,
Пылают как уста, и в блеске вьются
Волòс пахучих кòпны, и сердечно
Из тѐла дивного лишь звуки льются,
Чтоб от любви мне плакать бесконечно.
«К Джачинто»
Я берегов святых не трону вскоре,Где мое тело юное лежало,
Моя Джачинто, что у греков море
Тебя в волнàх, как деву, отражало.
Венера, островов богатых фея,
С улыбкой первой, так что без молчанья
В прозрачных облаках листву лелея,
Склонятся к тем, кто вòды для признанья
Воспел здесь роков́ые и другое
Изгнанье, для кого молва и гòре –
Как поцелуй Итàки[3] каменистой.
Ты только слово сына дорогое
Услышишь, мать-земля, и дашь в укоре
Судьбу в слезах, как у могилы чистой.
«Из Лукреция»
Как у нас часто перед образàмиБлестящими Богов падет, как в жёрнов,
Телец в алтарь, что ладаном курѝтся,
И из груди течет поток горячий
Из крòви. Между тем уж мать слепая[4],
Следы в полях зеленых оставляя
От ног двупалых на земле в блужданье,
Глазами всю округу изучая,
Если б когда-то лишь смогла увидеть
Потерянного сына; задержавшись,
Заполнит лес густой потоком жалоб.
И часто посещать берется стойла,
Там своего бычка найти желая.
Трава росе не рада, или ивы
Так ласковы, но с высоты источник
Ей сердце не наполнит, не залечит
Рану внезапную, и красотою
Других телят среди цветущих пастбищ
Её не сдвинет, боль не утолит ей:
Так в своем сердце знаменитом ищут!
