Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература > Изменник нашему времени > Глава II. Motionis Максим Максимыча
С посохом посуху, в ливень с зонтом, дело, наверное, кажется в том, что надо погулять – произношу кантабиле. Клаустрофобия особенно сильно стимулирует мои рейды. Одеться по погоде, которая всегда демонстрирует циклотемию? Не зная ни латыни, ни тем паче греческого, но не сильно отличим от Беликова, бреду по протоптанной полувековой перестановкой ног тропе, кроме меня никому на асфальте не заметной. В молодости и сам её не замечал, казалось, асфальт – субстанция вечности. Чугунными ногами пациента флеболога ещё более ежедневно всё усугубляю колейность на замкнутом ипподроме ипохондрика.
На детской площадке, тоже выгнанный, но гипердинамизмом, одиночка пытается подружиться с качелями. Они, кажется, предпочитают дружбе покой. Что становится очевидным, когда малыш их взнуздывает. Пассивный протест металлических сочленений, выраженный в двух нотах, но мальчик, видимо, основательно защищён гипофизом от внешних раздражителей.
Ноты явно не входят в известную гамму, и понятно почему. Их чередованием можно перепилить берцовую кость взрослого, не защитишь и второй от потравы. Коллективной вивисекции препятствуют разве что плотно закрытые форточки и то, что композиторы современной формации пока не использовали солирующих партий несмазанных детских аттракционов в своих опусах. Желая предотвратить для себя тяжкие последствия, пытаюсь скрыться за звуковой барьер – ретируюсь не так быстро, чтобы не показаться неучтивым перед юным эквилибристом, скорее ожидающим аплодисментов восторга, со рвением ищущим точку равновесия в зените перед ассистирующей, вышедшей недавно мамашей. Наконец-то за коробкой здания, но интерференция не позволяет себя игнорировать – ампутационная пила продолжает монотонно своё дело…
Белая позёмка приветливо волнуется около ног – кажется, не совместимое явление с поздней весной и летом? Это засохший копроматериал тонкого помола с возможными в нём яйцами гельминтов, альтернативно поселяющихся в печени человека, извлекаемых исключительно скальпелем.
Вопрос «зачем выходил?», когда страх закрытого пространства уже свернулся мягким клубком – не заглушить – и подталкивает обратно в «крепость», осаждаемую то пехотой вялой общественной жизни, то отбивающуюся от вылазок разведок смерти частной, паче персональной – приступов, её летучего авангарда, к рутине устава караульной службы вечным дневальным, к монотонной шагистике по диагоналям казармы жилплощади, к скудости пищевого рациона, обусловленной не прижимистостью или вороватостью интендантства, но предписанной моторикой кишечной гофры к отбою – сигналу-освободителю от докучливого дня…
Глава II. Motionis Максим Максимыча
С посохом посуху, в ливень с зонтом, дело, наверное, кажется в том, что надо погулять – произношу кантабиле. Клаустрофобия особенно сильно стимулирует мои рейды. Одеться по погоде, которая всегда демонстрирует циклотемию? Не зная ни латыни, ни тем паче греческого, но не сильно отличим от Беликова, бреду по протоптанной полувековой перестановкой ног тропе, кроме меня никому на асфальте не заметной. В молодости и сам её не замечал, казалось, асфальт – субстанция вечности. Чугунными ногами пациента флеболога ещё более ежедневно всё усугубляю колейность на замкнутом ипподроме ипохондрика.
На детской площадке, тоже выгнанный, но гипердинамизмом, одиночка пытается подружиться с качелями. Они, кажется, предпочитают дружбе покой. Что становится очевидным, когда малыш их взнуздывает. Пассивный протест металлических сочленений, выраженный в двух нотах, но мальчик, видимо, основательно защищён гипофизом от внешних раздражителей.
Ноты явно не входят в известную гамму, и понятно почему. Их чередованием можно перепилить берцовую кость взрослого, не защитишь и второй от потравы. Коллективной вивисекции препятствуют разве что плотно закрытые форточки и то, что композиторы современной формации пока не использовали солирующих партий несмазанных детских аттракционов в своих опусах. Желая предотвратить для себя тяжкие последствия, пытаюсь скрыться за звуковой барьер – ретируюсь не так быстро, чтобы не показаться неучтивым перед юным эквилибристом, скорее ожидающим аплодисментов восторга, со рвением ищущим точку равновесия в зените перед ассистирующей, вышедшей недавно мамашей. Наконец-то за коробкой здания, но интерференция не позволяет себя игнорировать – ампутационная пила продолжает монотонно своё дело…
Белая позёмка приветливо волнуется около ног – кажется, не совместимое явление с поздней весной и летом? Это засохший копроматериал тонкого помола с возможными в нём яйцами гельминтов, альтернативно поселяющихся в печени человека, извлекаемых исключительно скальпелем.
Вопрос «зачем выходил?», когда страх закрытого пространства уже свернулся мягким клубком – не заглушить – и подталкивает обратно в «крепость», осаждаемую то пехотой вялой общественной жизни, то отбивающуюся от вылазок разведок смерти частной, паче персональной – приступов, её летучего авангарда, к рутине устава караульной службы вечным дневальным, к монотонной шагистике по диагоналям казармы жилплощади, к скудости пищевого рациона, обусловленной не прижимистостью или вороватостью интендантства, но предписанной моторикой кишечной гофры к отбою – сигналу-освободителю от докучливого дня…
