Читателям > Каталог книг издательства "Москва" > Приказ Паунда, или Адский поход > Пролог
«Главной причиной рассеивания конвоя, похоже, стала путаница в умах британского командования, преувеличенный страх перед немецкими кораблями, опасения „потерь“ в линкорах, которые “могли” иметь место», – главный редактор архангельской областной военной газеты Алексей Петрович Рыбаков, крепкого сложения мужчина в темно-зеленом френче, перевернул страницу и задумчиво посмотрел на картину, которая висела на стене.
«Странный оттенок у моря, – подумал он, переводя взгляд к окну, – а все-таки, какого оно цвета, когда волны смыкаются над уходящим ко дну кораблём?» Сам не замечая того, он уже третий раз перечитывал статью Андреева в свежем номере газеты “Красный флот” за октябрь сорок восьмого года, глубоко пораженный рассказом о “самом трагическом эпизоде войны”. Неотвязно звучал вопрос: «Почему же все-таки адмирал Паунд приказал рассеяться британским кораблям конвоя, когда стала явной угроза атаки германского линкора “Тирпиц”? Неужели союзники отвернулись в последний момент, не желая погибать за победу… нашу общую победу…».
«Так общая ли она, такая победа? – словно червь, противная мысль разъедала его редакторский мозг. – Он должен был это предвидеть… и не мог». Не готовый к новому повороту послевоенных настроений, Рыбаков постоянно цеплялся за соломинку, мол, нет же, все это было делом случая… ну, ошибкой. Но, – вновь одолевало сомнение, – разве адмиралы имеют на неё право?
Странная смерть Паунда через год после злополучного приказа наводила на мысль о судьбе или провидении. Алексей Петрович был чужд разного рода мистификаций на этот счет, однако не отрицал некоего права “высшего суда истории”.
«Как иначе, – говорил он себе, – принять то, что не укладывается в нашем разуме и ждет ответа, рано или поздно. Когда это тяжким грузом легло на совести, уже не отделаться дежурным извинением и не найти разумного оправдания. Что остается тогда?»
Когда адмиралу сообщили, что линкор вышел в направлении конвоя, он долго не колебался и отдал приказ военному эскорту удалиться от грузовых судов… Припоминая резкий пафос статьи, Рыбаков попытался представить себя в роли первого морского лорда Британии: «Н-нет, я не могу предстать “трусом” в истории – не для того прожил жизнь морского офицера! Но где же хватка стратега? Это выше амбиций и званий… однажды ведь удалось спасти почти весь конвой, рассредоточив его… пусть потом говорят, что им вздумается, надо действовать, опережая противника!»
Он понемногу прояснял для себя логику тех событий и сопоставлял с ними нынешние взгляды – мол, все это трусость и предательство союзников, ничего более. «Не могу согласиться, – восставало где-то внутри него, а он заглушал это, неприятно ухмыляясь сам себе, – чего ты лезешь на рожон, майор Рыбаков?! Не хочешь быть полковником?»
***
К лету сорок второго года для союзнических судов с военной техникой единственно возможным путем оставалась Атлантика. Конвои, прибывавшие главным образом в Архангельск, сопровождали военные эскорты, и почти никогда не обходилось без потерь – значительную часть грузов и военных эскортов теряли во время нападения немецких подлодок, торпедоносцев и самолетов. Как могли отбивались, но грузовой транспорт всегда оставался целью для атак из морских глубин и с воздуха.
И все-таки конвои шли – каждый из них мог доставить технику и оружие для целой армии в полсотни тысяч бойцов. Сколько их добралось до наших берегов, столько было трагических и радостных историй.
– Встречай, Иван, – это я, Джон, еле жив, но привез тебе кое-что – ты только воюй!
– Давай, Джон, вези ещё!
– Окей, жди!
Караван PQ-17 остался в истории самым трагическим и неудачным. После того, как эскорт рассеялся, погибла большая часть каравана, а детали операции долго потом оставались в тайне. Первые откровения принесли послевоенные статьи Андреева. Едва прибыв в Архангельск, Рыбаков начал знакомиться с тем, что случилось в сорок втором. Его редакторская интуиция подсказывала, – слишком пафосно, мало обоснований и веет духом пропаганды.
И, буквально через день, словно в подтверждение своих сомнений, он развернул “Правду” с разгромной статьей – Андреев выбрал самую неудачную операцию для примера и усомнился в “несомненном мужестве” английских моряков. Следом и редакция газеты “Красный флот”, к удовлетворению Рыбакова, согласилась с тем, что не стоило раздувать истерию по поводу конвоев.
– Если военная память что-то хранит из общих усилий для победы, так это именно Северные конвои, – произнес Альберт Наумович Филонов, писатель, давний знакомый и друг Рыбакова, заглянувший к нему после одной из первых редколлегий. В кожаном пальто, с вьющимися рыжеватыми волосами, ироничным взглядом слегка прикрытых глаз и неизменной ухмылкой, он был похож на американского ковбоя.
– Ты так думаешь, Алик? – пытливо посмотрел на него Алексей Петрович.
– Кое-кому не терпится поскорей найти “образ врага”, а для этого здесь самый подходящий повод, – всегда насмешливый Филонов на этот раз оставался серьезным.
– Ты с этим… прямо из Москвы?
– Как тебе сказать, – уклончиво потянул Альберт, – знаешь ведь, начальство никогда не скажет точно, что и как писать, – только нос по ветру держи. Если что не так, тебе же и всыплют «по первое число»…
– Кое-кому, брат Филонов, опыта не занимать, – рассмеялся Рыбаков, – сам знаешь «откуда ветер дует»… пока даже начальству еще неведомо, чего да как.
– На этот раз трудное дело, б-большая п-политика… – покачал головой Альберт Наумович, – давление растет со всех сторон. И меня бросили в самое пекло. Война закончена, а место победителя многих привлекает. Вот некоторые за бугром и решили, подвинься-ка Иван, тут Джону надо сесть. Наши-то горячие головы сразу в рукопашную – давай строчить статьи, мол, сперва договорились, а как дошло до дела, отвернулись союзнички, предали общее дело, так сказать!
– Чего говорят в Москве по поводу PQ-17, ошибка или умысел? – напрямую спросил Рыбаков.
– Фи, Лёша, – Филонов театрально склонился к его уху, – кто же первый себя выдаст?! Сначала бросят в воду камень, а потом смотрят, как круги пошли. Андреев – со своим разоблачением, а “Правда”, не долго разбираясь, выставила напоказ всю его самодеятельность. Дистанцировались, так сказать…
– Вот и увидим теперь, – кивнул Рыбаков, – что дальше будет.
– А мне все одно писать роман, – ухмыльнулся Филонов, – да так, чтобы не зацепить ни одну из сторон. Никогда не знаешь, куда флюгер повернется завтра. А пока, как ни крути, дело тёмное – чего это адмиралу вздумалось повернуть охрану конвоя? А впрочем, знаешь, Лёша, опишу-ка я всю эту историю в характерах, по-чеховски, ни нашим ни вашим!
– М-да, – согласился Рыбаков, – ни добрых ни злых, а все по-свойски, с оттенками, может быть такой, а может и эдакий… чтобы никому не обидно!
***
Получив задание редакции, Филонов прибыл в Архангельск сразу после разговора с Михаилом Ивановичем Тихоновым, главным редактором издательства. Встреча прошла стремительно, и нельзя сказать, чтобы после неё многое прояснилось. Скорее навалилось еще больше. Причем такого, о чем опасался говорить и главный, заканчивая фразу на полуслове и предоставляя додумывать самому писателю. Но за всем тем словно висело в воздухе, – ну, ты давай, Филонов, сам знаешь… только смотри не промахнись!
В кабинете с дубовыми шкафами, большим круглым столом для заседаний и кожаным диваном с креслами, под двумя большими портретами вождей сидел круглоголовый мужчина, возраста старше среднего – в английском костюме с расстегнутым пиджаком и съехавшим на сторону галстуком. Он делал пометки, быстро переворачивая листы чьей-то рукописи, иногда останавливался и покачивал головой.
«Э-эхма, не промахнись, – хмурился вошедший Альберт, думая про себя, – кто бы хоть намекнул, мол, линия партии такая, держись и будет все хорошо. Так ведь и линии-то здесь не проглядывается! Как писать-то буду? Чернить союзников нельзя… да и неправды много вокруг всего. А те говорят, мол, на подходе уже к нашим берегам был караван, вот мы и повернули эскорт, сами защищайте, ваша территория».
– Ну чего ты хмуришься, Альберт? – главный приподнялся над столом и посмотрел вошедшему Филонову прямо в глаза.
– Как тут выкручиваться, Михал Иваныч, с какого боку подступить?
– А ты начни писать, – главред улыбнулся, – и пришли свои первые заметки, может быть, и линия партии к тому времени прояснится...
– Как скажете, – кивнул Филонов и сделал хитрую гримасу, – начну... только потом, как линия-то прояснится, мало чего изменишь. Сами знаете, характеры... стоит им появиться, тут же начинают выставлять себя – смотри, мол, писатель, не сочиняй, чего за нами не водилось! А то припомним...
– Угрожают?! – расхохотался главред. – А ты им скажи, мол, будете выпячиваться, вообще сотру... как резинкой карандаш.
– Но если по-серьёзному, Михал Иваныч, подскажите, подкиньте идейку...
– Ай, да ну тебя, Алик, – Тихонов снова присел за стол и пододвинул к себе бумаги, – мм... наш с ихним где-то в Молотовске на ремонтном заводе сошлись... ну, сам понимаешь, застрял там какой-нибудь шотландец со своим кораблём, пока его приводили в порядок. А тут морячок... нашенский... то да сё, “моя твоя не понимай” поначалу-то, а потом разобрались, что да где на корабле, и как оно называется. Каждому из них интересно, а тут и органы со своим интересом. В общем, интрига... как потом разобраться, тебе решать, автору.
– Мм... Михал Иваныч, темка-то не ахти какая звучная, – заскучал Филонов и тут же спохватился, – впрочем, кто знает... может, местные подсобят, подкинут матерьяльчик.
– Вот-вот, дерзай и скорей в путь, – Тихонов уже что-то писал, склонившись над бумагами.
***
Пыхтящая “Овечка” подтянула железнодорожный состав к вокзалу около десяти вечера. Филонов с саквояжем, в неизменном кожаном пальто и шляпе выпорхнул из вагона, словно американский ковбой. Его фигура странным образом выделялась на довольно мрачном фоне послевоенного города, как бы по-прежнему живущего на едином дыхании – “все для фронта, все для победы”.
Как мог подобный персонаж вообще здесь появиться? Если бы не творческая инициатива самого Альберта и весьма расплывчатое задание редакции, то и делать-то ему в Архангельске было совсем нечего. И все же Филонов, исполненный писательского пыла, уже задумал и даже кое-что написал в поезде. Пока отрывочно, но при внимательном рассмотрении можно было найти в его заметках некоторый замысел.
Кто знает, как и когда этот замысел претворится в приличный текст? Но, казалось, там все должно стать на свои места – странный приказ адмирала Паунда, судьба каравана PQ-17 и, главное, встреча во время войны таких разных и столь необходимых друг другу Ивана и Джона, условных характеров обширного востока и дикого запада.
– Конечно, – рассуждал Филонов, – писать надо так, чтобы всё предвидеть и безошибочно предугадать «линию», о которой главред пока ещё даже не заикнулся.
– Однако, – тут же поправлял он сам себя, – когда с «линией» уже будет ясно, произведение утратит изначальный пыл и пройдет незамеченным. Не-е-т, прямо сейчас – взять и написать!
– Если что, – подсказывала ему интуиция, – можно будет списать на непростые отношения людей военного времени. Мол, бывали ошибки, но исправляли, когда доходило до дела…
– Как же иначе, – говорила «гражданская совесть», – выстоять против врага, бок о бок с союзниками, которые были словно из другого мира?
– Впрочем, – философски заключал, наконец, писатель, – мир-то все же один, притом он весьма тесен.
***
Поезд прибыл поздно, Филонова встретил Рыбаков и взял его к себе в дом на первое время. Супруга Софья Ивановна накрыла ужин, сын Виктор поздоровался с приехавшим и отправился спать. Посидели, вспоминая военный Сахалин, где они впервые встретились, и где их судьбы в сорок четвертом тесно переплелись с семьей японского инженера Иошито Накасима.
– Как там, интересно, жизнь после нас? – Софья Ивановна посмотрела на Филонова, который покинул Сахалин вслед за ними.
– Кое-кто соединил свои сердца, вплоть до их «вечного союза», – Филонов, как поняла Софья Ивановна, говорил о непримиримых прежде сотрудниках редакции.
– Значит, наше с вами появление там не прошло бесследно, – улыбнулась она.
– О-о, след неизгладимый! – откликнулся Альберт патетическим тоном. – Не только на Сахалине, кажется, и в столице наследили.
– О чём ты? – встрепенулся Рыбаков.
– Как о чём? А то ты не понимаешь, Лёша, – голос Филонова стал серьезным, – кто со своим японским другом Иошито вечерами толковал? И я – между вами…
– Да ты что, Алик, – вмешалась Софья Ивановна, – Лёша ведь все понимает.
– Кое-кому поручили разобраться со всем этим. Не линию же партии мы с японцем обсуждали…
– Значит, другие мотивы…
– Ну-ну, шучу я, – Филонов сбавил тон, – а впрочем, шутки в сторону, надо будет суметь ответить, если спросят, и чтоб не вразнобой было.
– Ай да Альбертик, – Рыбаков толкнул его плечом, – ай да сукин сын! Ведь и правда, тут кой-чего надо согласно друг с другом припоминать. Мол, так и так, учили японца “всемирной революции”, как заповедал Ильич, вели разговор, так сказать, о “строительстве коммунизма в одной, отдельно взятой стране”… в Японии, к примеру!
– Ха-ха, строительство коммунизма в Японии? Так тебе и поверили! – Филонов имел свое представление о контактах с японцем. – Технологии обсуждали, вот что! Иошито – инженер, и ему было много известно…
– А мы тут как тут – «цап-царап» его технологии, – рассмеялся Рыбаков.
– Ну-у, а чего?
– Разузнали, что и как устроено в их системе добычи? Не очень-то, думаю, интересно компетентным органам, как японцы добывают ископаемые.
– Конечно, – Филонов хитро улыбнулся, – вряд ли что-то в этом понимают, вот и устроим ликбез!
– М-да, может, ты и прав, – согласился Рыбаков, – это более естественно, тем более что мы с Иошито и правда говорили об этом.
В продолжение их разговора Альберт ни словом не обмолвился о своем задании, а Рыбаков преднамеренно не спросил, понимая, что появление его в Архангельске не обошлось без воли главреда. Алексей Петрович обо всем догадывался, ведь он и сам был немало озадачен – статья Андреева, потом реакция “Правды”… странный приказ Паунда и нынешние, послевоенные комментарии? Что за всем стоит, кому это на руку, и чего дальше ждать в отношении наших прежних союзников?
***
Николай Сергеевич Лапшин был жилистым сухопарым мужчиной и немного сутулился из-за своего роста. До войны он работал начальником геологической партии. А теперь, после смерти жены, его не покидало чувство вины. Николай Сергеевич вынужден был оставить её в Москве вместе со странной болезнью, когда в сорок четвертом получил приказ из комитета по геологии отправиться на Сахалин. Жене сказал просто: «На фронт или на Сахалин, выбора не остается…»
В то время срочно готовилось отселение японских добывающих концессий с Северного Сахалина, и Лапшину следовало как можно больше разведать и сохранить из наследия восточного соседа – на тот момент ещё не врага. На Сахалине он познакомился и близко сошелся с Рыбаковым и Филоновым. Возвращались в Москву они по отдельности, а затем ненадолго пропали друг у друга из вида.
Жена Николая Сергеевича умирала тихо и как-то отстраненно, словно по ошибке попав в этот мир. Даша, их подросшая дочь, после Сахалина вернувшись с отцом в Москву, застала мать уже окончательно прикованной к постели. Лапшин поочередно с дочерью ночами сидели у неё, со смиренным спокойствием наблюдая, как она то прикрывает, то приоткрывает свои глаза и время от времени что-то шепчет. Поначалу старались прислушиваться, но не могли разобрать слов. Вскоре поняли, что шепот был скорее разговором человека с самим собой, со своей душой, как бы готовящейся освободить тело от собственного присутствия.
Однажды утром её не стало, и Николай Сергеевич, ночью не смыкавший глаз, даже не заметил, когда перестали мерно приподниматься скрещенные на груди руки. Едва забрезжил рассвет, он поднялся со стула и приложил ладонь к уже холодеющему лбу жены. «Покойся с миром», – его рука надолго задержалась на её лице, но слёз не было. И Даша, придя в больницу утром, тоже не плакала, только как-то съежилась и наморщила лицо, став при этом похожей на мать.
Вину он узнал позже, когда стало посасывать под ложечкой от сознания того, что потерял. Сколь незаметным было её присутствие, столь заметным стало отсутствие. Лапшину недоставало её странного вида и замкнутого характера, неодолимо притягательной силы молчания и убедительного взгляда. Пустой оказалась часть пространства рядом с ним – и вакуум тот всасывал все, вбирая в себя его воспоминания и мысли. Только Даша могла приостановить это, но, как понял Лапшин, досталось и ей самой.
Даша с матерью не были близки, однако за их отдалением и безучастностью друг к другу стояло нечто необъяснимое, невыразимое и непередаваемое чувствами. Мать притягивала внимание Даши. Устало вздыхая и отворачиваясь от дочери, она давала понять, что не хочет быть с ней рядом. Именно это было для Даши настоящим испытанием.
Не понимая, чем именно досадила матери, она пыталась что-то сделать, поправить одеяло и подушку, погладить её руку, прислониться щекой к её щеке. Оттого бывало ещё хуже – Даша конфузилась и, раскрасневшись, уходила в коридор, а потом плакала у окна, не в силах совладать с эмоциями. Жалела себя и, до конца не поняв, как быть дальше, дожидалась там, пока придет Николай Сергеевич, и ей можно будет отправиться домой спать.
Матери не стало, и немного спустя Даша почувствовала облегчение, а отец, напротив, ходил чернее ночи. Теперь дочь могла ему помочь – быть рядом и, не говоря ни слова, все же убедить, что они вместе, и она никогда его не покинет, что бы ни случилось. Лапшин с сомнением кивал головой и от этого, как ни странно, ему становилось легче.
Когда пришло неожиданное приглашение из Архангельского лесотехнического института, Лапшин долго не раздумывал. Он сразу принял его, и вместе с Дашей ближайшим поездом они выехали в Архангельск, чтобы начать новый курс в лестехе. Москва его больше не задерживала, и, казалось, если подальше уехать отсюда, то начнётся совсем новая жизнь, в которой не останется ничего прежнего. Лапшин надеялся и крепко верил, что с их отъездом прекратится надоевшее посасывание под ложечкой, а противное чувство вины растворится в новых впечатлениях и встречах.
***
Та же самая “Овечка”, тянувшая вагон, из которого выгрузился Филонов, спустя пару недель доставила в Архангельск других героев нашего повествования – Дашу и Николая Сергеевича. Весь их скарб – большой чемодан и пара сумок – прибыл с ними. Ничего особенного, лишь самое необходимое для устройства на новом месте: пособия для лекций, личные вещи, да альбом с семейными фотографиями.
Воспоминания… он не смог оставить их в Москве вместе с болью на сердце и угрызениями совести. Крепко надеялся, что обустройство и новая работа поглотят его до конца, а со временем все уляжется само собой. И пока действительно внутри притихло, впрочем, не покидало впечатление, что оно там просто затаилось. Подобно тому, как некогда молчание жены было тягостным предчувствием чего-то недоброго, не покидавшим Лапшина даже в одиночестве.
Даша молча кивнула, когда он спросил её про альбом. «Значит, она тоже терзается, – подумал Николай, – и не может с этим расстаться. Что же, вместе нам будет легче помнить, не обвиняя себя. И правда, сколько это будет продолжаться!? Всему приходит конец, а потом начинается что-то новое».
Они поначалу остановились в общежитии, неподалеку от лестеха. Комнатка была небольшая, но пообещали скоро перевести на служебную квартиру.
– Условия здесь получше сахалинских, – сразу подметила Даша, – а погода почти такая же.
– Все же не так продувает, море подальше, да и сопок здесь нет, – заметил Николай, – дальше увидим, какие сюрпризы приготовил нам архангельский климат. – Ты по-прежнему будешь обливаться во дворе?
– Хм, почему бы и нет? – он посмотрел на дочь и подмигнул. – Кое-кто мог бы присоединиться, а?
– Во дворе?! Ты, папа, в своём уме?!
– Ах, да простите, мы уже повзрослели с тех пор, как покинули Сахалин, – рассмеялся Лапшин, – теперь не пристало…
– И кстати, – серьезно заметила Даша, – неплохо бы найти подходящую школу.
– Точно, – согласился Николай, – кто знает, сколько здесь пробудем. Может быть, придется её заканчивать и готовиться в институт.
– Ты что всерьез, – изумилась она, – хочешь так долго торчать здесь?!
– Ты же сама знаешь, – Николай обнял Дашу, – в Москве слишком многое напоминает о маме, больно это видеть и знать, что могли бы что-то сделать для неё и не сделали. Проклятая война разлучила нашу семью.
– Да, – кивнула Даша, – мне тоже страшно все представить там без мамы и оттого не очень хочется возвращаться.
– Ну вот и начнем здесь все сначала, – воодушевился Лапшин, – кажется, меня пригласили надолго… готовить студентов. Здесь не хватает преподавателей. Так что, думаю, даже если бы я захотел уехать – попросту бы не отпустили.
– Кто может тебя не пустить? – удивилась его дочь.
– Гм, ну знаешь, всегда найдется, кому написать… – тихо заметил Лапшин, но тут же воодушевился, – а впрочем, я не против… оставаться столько, сколько буду здесь нужен.
***
Рыбаков давно готовил редакционное задание про лестех и, узнав перед началом занятий о приезде Лапшина с дочерью, сам заглянул к Николаю Сергеевичу. Обнялись и присели у стола, радостно глядя в глаза друг другу. Разговор получился долгим – слово за слово, многое всплывало в памяти. Больше получилось воспоминаний, а не материала для газеты, но это нисколько не огорчило Рыбакова. Напротив, появился повод вскоре встретиться вновь. «Заодно и Филонов придет, – решил Алексей Петрович, – втроем нам есть, о чем потолковать».
Еще пребывая на Сахалине, он с особой ясностью понял, что такое простая человеческая близость, которая превосходит все границы – национальные и временные. Теперь Рыбакова интересовало прошлое, связанное с арктическим конвоем PQ-17, направлявшимся в Архангельск, большая часть кораблей которого была потоплена немцами летом сорок второго.
Вскоре после окончания войны отношения бывших союзников стремительно охладились, и они стали по-разному видеть трагедию PQ-17. Газета “Красный флот” опубликовала статьи с резкой критикой в адрес британского адмиралтейства. Сложилось мнение, что тот злополучный приказ о расформировании конвоя был несвоевременным, и в нем не было необходимости. А корабли эскорта, которые должны были защищать транспортные суда, покрыли себя позором, оставив их на произвол судьбы.
В Англии скандал обрёл вид «антисоветской кампании». Адмиралтейство заявило о том, что роспуск конвоя был неизбежен, и напомнило бывшему союзнику об остальных успешных арктических конвоях и той цене, которую за это пришлось заплатить. А в “Правде”, спустя некоторое время, вышла статья в защиту Адмиралтейства с признанием «несомненного мужества» моряков американского и английского флота при проводке трагического конвоя.
Рыбаков пытался глубоко вникнуть в эту ситуацию, чтобы ответить на вопросы Филонова, которого редакция откомандировала в Архангельск писать книгу. Ему нужно было разобраться в недавнем прошлом так, чтобы помочь уладить конфликт, но при этом не поступиться принципами. Никто лучше Филонова этого не сделает, было убеждено руководство издательства. Рыбаков верил другу и хотел ему помочь.
И не столько для себя самого, а больше для душевного равновесия своих близких – жены Софьи Ивановны и сына Виктора, сильно повзрослевшего за несколько лет со времени Сахалина, – Алексей Петрович разыскивал хотя бы что-нибудь о судьбе своих друзей: японской семьи Накасима. После отселения с Северного Сахалина они переехали в Нагасаки. Это было незадолго до атомной бомбардировки – с тех пор Рыбаковы ничего про них не слышали.
Пролог книги "Приказ Паунда, или Адский поход"
«Главной причиной рассеивания конвоя, похоже, стала путаница в умах британского командования, преувеличенный страх перед немецкими кораблями, опасения „потерь“ в линкорах, которые “могли” иметь место», – главный редактор архангельской областной военной газеты Алексей Петрович Рыбаков, крепкого сложения мужчина в темно-зеленом френче, перевернул страницу и задумчиво посмотрел на картину, которая висела на стене.
«Странный оттенок у моря, – подумал он, переводя взгляд к окну, – а все-таки, какого оно цвета, когда волны смыкаются над уходящим ко дну кораблём?» Сам не замечая того, он уже третий раз перечитывал статью Андреева в свежем номере газеты “Красный флот” за октябрь сорок восьмого года, глубоко пораженный рассказом о “самом трагическом эпизоде войны”. Неотвязно звучал вопрос: «Почему же все-таки адмирал Паунд приказал рассеяться британским кораблям конвоя, когда стала явной угроза атаки германского линкора “Тирпиц”? Неужели союзники отвернулись в последний момент, не желая погибать за победу… нашу общую победу…».
«Так общая ли она, такая победа? – словно червь, противная мысль разъедала его редакторский мозг. – Он должен был это предвидеть… и не мог». Не готовый к новому повороту послевоенных настроений, Рыбаков постоянно цеплялся за соломинку, мол, нет же, все это было делом случая… ну, ошибкой. Но, – вновь одолевало сомнение, – разве адмиралы имеют на неё право?
Странная смерть Паунда через год после злополучного приказа наводила на мысль о судьбе или провидении. Алексей Петрович был чужд разного рода мистификаций на этот счет, однако не отрицал некоего права “высшего суда истории”.
«Как иначе, – говорил он себе, – принять то, что не укладывается в нашем разуме и ждет ответа, рано или поздно. Когда это тяжким грузом легло на совести, уже не отделаться дежурным извинением и не найти разумного оправдания. Что остается тогда?»
Когда адмиралу сообщили, что линкор вышел в направлении конвоя, он долго не колебался и отдал приказ военному эскорту удалиться от грузовых судов… Припоминая резкий пафос статьи, Рыбаков попытался представить себя в роли первого морского лорда Британии: «Н-нет, я не могу предстать “трусом” в истории – не для того прожил жизнь морского офицера! Но где же хватка стратега? Это выше амбиций и званий… однажды ведь удалось спасти почти весь конвой, рассредоточив его… пусть потом говорят, что им вздумается, надо действовать, опережая противника!»
Он понемногу прояснял для себя логику тех событий и сопоставлял с ними нынешние взгляды – мол, все это трусость и предательство союзников, ничего более. «Не могу согласиться, – восставало где-то внутри него, а он заглушал это, неприятно ухмыляясь сам себе, – чего ты лезешь на рожон, майор Рыбаков?! Не хочешь быть полковником?»
К лету сорок второго года для союзнических судов с военной техникой единственно возможным путем оставалась Атлантика. Конвои, прибывавшие главным образом в Архангельск, сопровождали военные эскорты, и почти никогда не обходилось без потерь – значительную часть грузов и военных эскортов теряли во время нападения немецких подлодок, торпедоносцев и самолетов. Как могли отбивались, но грузовой транспорт всегда оставался целью для атак из морских глубин и с воздуха.
И все-таки конвои шли – каждый из них мог доставить технику и оружие для целой армии в полсотни тысяч бойцов. Сколько их добралось до наших берегов, столько было трагических и радостных историй.
– Встречай, Иван, – это я, Джон, еле жив, но привез тебе кое-что – ты только воюй!
– Давай, Джон, вези ещё!
– Окей, жди!
Караван PQ-17 остался в истории самым трагическим и неудачным. После того, как эскорт рассеялся, погибла большая часть каравана, а детали операции долго потом оставались в тайне. Первые откровения принесли послевоенные статьи Андреева. Едва прибыв в Архангельск, Рыбаков начал знакомиться с тем, что случилось в сорок втором. Его редакторская интуиция подсказывала, – слишком пафосно, мало обоснований и веет духом пропаганды.
И, буквально через день, словно в подтверждение своих сомнений, он развернул “Правду” с разгромной статьей – Андреев выбрал самую неудачную операцию для примера и усомнился в “несомненном мужестве” английских моряков. Следом и редакция газеты “Красный флот”, к удовлетворению Рыбакова, согласилась с тем, что не стоило раздувать истерию по поводу конвоев.
– Если военная память что-то хранит из общих усилий для победы, так это именно Северные конвои, – произнес Альберт Наумович Филонов, писатель, давний знакомый и друг Рыбакова, заглянувший к нему после одной из первых редколлегий. В кожаном пальто, с вьющимися рыжеватыми волосами, ироничным взглядом слегка прикрытых глаз и неизменной ухмылкой, он был похож на американского ковбоя.
– Ты так думаешь, Алик? – пытливо посмотрел на него Алексей Петрович.
– Кое-кому не терпится поскорей найти “образ врага”, а для этого здесь самый подходящий повод, – всегда насмешливый Филонов на этот раз оставался серьезным.
– Ты с этим… прямо из Москвы?
– Как тебе сказать, – уклончиво потянул Альберт, – знаешь ведь, начальство никогда не скажет точно, что и как писать, – только нос по ветру держи. Если что не так, тебе же и всыплют «по первое число»…
– Кое-кому, брат Филонов, опыта не занимать, – рассмеялся Рыбаков, – сам знаешь «откуда ветер дует»… пока даже начальству еще неведомо, чего да как.
– На этот раз трудное дело, б-большая п-политика… – покачал головой Альберт Наумович, – давление растет со всех сторон. И меня бросили в самое пекло. Война закончена, а место победителя многих привлекает. Вот некоторые за бугром и решили, подвинься-ка Иван, тут Джону надо сесть. Наши-то горячие головы сразу в рукопашную – давай строчить статьи, мол, сперва договорились, а как дошло до дела, отвернулись союзнички, предали общее дело, так сказать!
– Чего говорят в Москве по поводу PQ-17, ошибка или умысел? – напрямую спросил Рыбаков.
– Фи, Лёша, – Филонов театрально склонился к его уху, – кто же первый себя выдаст?! Сначала бросят в воду камень, а потом смотрят, как круги пошли. Андреев – со своим разоблачением, а “Правда”, не долго разбираясь, выставила напоказ всю его самодеятельность. Дистанцировались, так сказать…
– Вот и увидим теперь, – кивнул Рыбаков, – что дальше будет.
– А мне все одно писать роман, – ухмыльнулся Филонов, – да так, чтобы не зацепить ни одну из сторон. Никогда не знаешь, куда флюгер повернется завтра. А пока, как ни крути, дело тёмное – чего это адмиралу вздумалось повернуть охрану конвоя? А впрочем, знаешь, Лёша, опишу-ка я всю эту историю в характерах, по-чеховски, ни нашим ни вашим!
– М-да, – согласился Рыбаков, – ни добрых ни злых, а все по-свойски, с оттенками, может быть такой, а может и эдакий… чтобы никому не обидно!
Получив задание редакции, Филонов прибыл в Архангельск сразу после разговора с Михаилом Ивановичем Тихоновым, главным редактором издательства. Встреча прошла стремительно, и нельзя сказать, чтобы после неё многое прояснилось. Скорее навалилось еще больше. Причем такого, о чем опасался говорить и главный, заканчивая фразу на полуслове и предоставляя додумывать самому писателю. Но за всем тем словно висело в воздухе, – ну, ты давай, Филонов, сам знаешь… только смотри не промахнись!
В кабинете с дубовыми шкафами, большим круглым столом для заседаний и кожаным диваном с креслами, под двумя большими портретами вождей сидел круглоголовый мужчина, возраста старше среднего – в английском костюме с расстегнутым пиджаком и съехавшим на сторону галстуком. Он делал пометки, быстро переворачивая листы чьей-то рукописи, иногда останавливался и покачивал головой.
«Э-эхма, не промахнись, – хмурился вошедший Альберт, думая про себя, – кто бы хоть намекнул, мол, линия партии такая, держись и будет все хорошо. Так ведь и линии-то здесь не проглядывается! Как писать-то буду? Чернить союзников нельзя… да и неправды много вокруг всего. А те говорят, мол, на подходе уже к нашим берегам был караван, вот мы и повернули эскорт, сами защищайте, ваша территория».
– Ну чего ты хмуришься, Альберт? – главный приподнялся над столом и посмотрел вошедшему Филонову прямо в глаза.
– Как тут выкручиваться, Михал Иваныч, с какого боку подступить?
– А ты начни писать, – главред улыбнулся, – и пришли свои первые заметки, может быть, и линия партии к тому времени прояснится...
– Как скажете, – кивнул Филонов и сделал хитрую гримасу, – начну... только потом, как линия-то прояснится, мало чего изменишь. Сами знаете, характеры... стоит им появиться, тут же начинают выставлять себя – смотри, мол, писатель, не сочиняй, чего за нами не водилось! А то припомним...
– Угрожают?! – расхохотался главред. – А ты им скажи, мол, будете выпячиваться, вообще сотру... как резинкой карандаш.
– Но если по-серьёзному, Михал Иваныч, подскажите, подкиньте идейку...
– Ай, да ну тебя, Алик, – Тихонов снова присел за стол и пододвинул к себе бумаги, – мм... наш с ихним где-то в Молотовске на ремонтном заводе сошлись... ну, сам понимаешь, застрял там какой-нибудь шотландец со своим кораблём, пока его приводили в порядок. А тут морячок... нашенский... то да сё, “моя твоя не понимай” поначалу-то, а потом разобрались, что да где на корабле, и как оно называется. Каждому из них интересно, а тут и органы со своим интересом. В общем, интрига... как потом разобраться, тебе решать, автору.
– Мм... Михал Иваныч, темка-то не ахти какая звучная, – заскучал Филонов и тут же спохватился, – впрочем, кто знает... может, местные подсобят, подкинут матерьяльчик.
– Вот-вот, дерзай и скорей в путь, – Тихонов уже что-то писал, склонившись над бумагами.
Пыхтящая “Овечка” подтянула железнодорожный состав к вокзалу около десяти вечера. Филонов с саквояжем, в неизменном кожаном пальто и шляпе выпорхнул из вагона, словно американский ковбой. Его фигура странным образом выделялась на довольно мрачном фоне послевоенного города, как бы по-прежнему живущего на едином дыхании – “все для фронта, все для победы”.
Как мог подобный персонаж вообще здесь появиться? Если бы не творческая инициатива самого Альберта и весьма расплывчатое задание редакции, то и делать-то ему в Архангельске было совсем нечего. И все же Филонов, исполненный писательского пыла, уже задумал и даже кое-что написал в поезде. Пока отрывочно, но при внимательном рассмотрении можно было найти в его заметках некоторый замысел.
Кто знает, как и когда этот замысел претворится в приличный текст? Но, казалось, там все должно стать на свои места – странный приказ адмирала Паунда, судьба каравана PQ-17 и, главное, встреча во время войны таких разных и столь необходимых друг другу Ивана и Джона, условных характеров обширного востока и дикого запада.
– Конечно, – рассуждал Филонов, – писать надо так, чтобы всё предвидеть и безошибочно предугадать «линию», о которой главред пока ещё даже не заикнулся.
– Однако, – тут же поправлял он сам себя, – когда с «линией» уже будет ясно, произведение утратит изначальный пыл и пройдет незамеченным. Не-е-т, прямо сейчас – взять и написать!
– Если что, – подсказывала ему интуиция, – можно будет списать на непростые отношения людей военного времени. Мол, бывали ошибки, но исправляли, когда доходило до дела…
– Как же иначе, – говорила «гражданская совесть», – выстоять против врага, бок о бок с союзниками, которые были словно из другого мира?
– Впрочем, – философски заключал, наконец, писатель, – мир-то все же один, притом он весьма тесен.
Поезд прибыл поздно, Филонова встретил Рыбаков и взял его к себе в дом на первое время. Супруга Софья Ивановна накрыла ужин, сын Виктор поздоровался с приехавшим и отправился спать. Посидели, вспоминая военный Сахалин, где они впервые встретились, и где их судьбы в сорок четвертом тесно переплелись с семьей японского инженера Иошито Накасима.
– Как там, интересно, жизнь после нас? – Софья Ивановна посмотрела на Филонова, который покинул Сахалин вслед за ними.
– Кое-кто соединил свои сердца, вплоть до их «вечного союза», – Филонов, как поняла Софья Ивановна, говорил о непримиримых прежде сотрудниках редакции.
– Значит, наше с вами появление там не прошло бесследно, – улыбнулась она.
– О-о, след неизгладимый! – откликнулся Альберт патетическим тоном. – Не только на Сахалине, кажется, и в столице наследили.
– О чём ты? – встрепенулся Рыбаков.
– Как о чём? А то ты не понимаешь, Лёша, – голос Филонова стал серьезным, – кто со своим японским другом Иошито вечерами толковал? И я – между вами…
– Да ты что, Алик, – вмешалась Софья Ивановна, – Лёша ведь все понимает.
– Кое-кому поручили разобраться со всем этим. Не линию же партии мы с японцем обсуждали…
– Значит, другие мотивы…
– Ну-ну, шучу я, – Филонов сбавил тон, – а впрочем, шутки в сторону, надо будет суметь ответить, если спросят, и чтоб не вразнобой было.
– Ай да Альбертик, – Рыбаков толкнул его плечом, – ай да сукин сын! Ведь и правда, тут кой-чего надо согласно друг с другом припоминать. Мол, так и так, учили японца “всемирной революции”, как заповедал Ильич, вели разговор, так сказать, о “строительстве коммунизма в одной, отдельно взятой стране”… в Японии, к примеру!
– Ха-ха, строительство коммунизма в Японии? Так тебе и поверили! – Филонов имел свое представление о контактах с японцем. – Технологии обсуждали, вот что! Иошито – инженер, и ему было много известно…
– А мы тут как тут – «цап-царап» его технологии, – рассмеялся Рыбаков.
– Ну-у, а чего?
– Разузнали, что и как устроено в их системе добычи? Не очень-то, думаю, интересно компетентным органам, как японцы добывают ископаемые.
– Конечно, – Филонов хитро улыбнулся, – вряд ли что-то в этом понимают, вот и устроим ликбез!
– М-да, может, ты и прав, – согласился Рыбаков, – это более естественно, тем более что мы с Иошито и правда говорили об этом.
В продолжение их разговора Альберт ни словом не обмолвился о своем задании, а Рыбаков преднамеренно не спросил, понимая, что появление его в Архангельске не обошлось без воли главреда. Алексей Петрович обо всем догадывался, ведь он и сам был немало озадачен – статья Андреева, потом реакция “Правды”… странный приказ Паунда и нынешние, послевоенные комментарии? Что за всем стоит, кому это на руку, и чего дальше ждать в отношении наших прежних союзников?
Николай Сергеевич Лапшин был жилистым сухопарым мужчиной и немного сутулился из-за своего роста. До войны он работал начальником геологической партии. А теперь, после смерти жены, его не покидало чувство вины. Николай Сергеевич вынужден был оставить её в Москве вместе со странной болезнью, когда в сорок четвертом получил приказ из комитета по геологии отправиться на Сахалин. Жене сказал просто: «На фронт или на Сахалин, выбора не остается…»
В то время срочно готовилось отселение японских добывающих концессий с Северного Сахалина, и Лапшину следовало как можно больше разведать и сохранить из наследия восточного соседа – на тот момент ещё не врага. На Сахалине он познакомился и близко сошелся с Рыбаковым и Филоновым. Возвращались в Москву они по отдельности, а затем ненадолго пропали друг у друга из вида.
Жена Николая Сергеевича умирала тихо и как-то отстраненно, словно по ошибке попав в этот мир. Даша, их подросшая дочь, после Сахалина вернувшись с отцом в Москву, застала мать уже окончательно прикованной к постели. Лапшин поочередно с дочерью ночами сидели у неё, со смиренным спокойствием наблюдая, как она то прикрывает, то приоткрывает свои глаза и время от времени что-то шепчет. Поначалу старались прислушиваться, но не могли разобрать слов. Вскоре поняли, что шепот был скорее разговором человека с самим собой, со своей душой, как бы готовящейся освободить тело от собственного присутствия.
Однажды утром её не стало, и Николай Сергеевич, ночью не смыкавший глаз, даже не заметил, когда перестали мерно приподниматься скрещенные на груди руки. Едва забрезжил рассвет, он поднялся со стула и приложил ладонь к уже холодеющему лбу жены. «Покойся с миром», – его рука надолго задержалась на её лице, но слёз не было. И Даша, придя в больницу утром, тоже не плакала, только как-то съежилась и наморщила лицо, став при этом похожей на мать.
Вину он узнал позже, когда стало посасывать под ложечкой от сознания того, что потерял. Сколь незаметным было её присутствие, столь заметным стало отсутствие. Лапшину недоставало её странного вида и замкнутого характера, неодолимо притягательной силы молчания и убедительного взгляда. Пустой оказалась часть пространства рядом с ним – и вакуум тот всасывал все, вбирая в себя его воспоминания и мысли. Только Даша могла приостановить это, но, как понял Лапшин, досталось и ей самой.
Даша с матерью не были близки, однако за их отдалением и безучастностью друг к другу стояло нечто необъяснимое, невыразимое и непередаваемое чувствами. Мать притягивала внимание Даши. Устало вздыхая и отворачиваясь от дочери, она давала понять, что не хочет быть с ней рядом. Именно это было для Даши настоящим испытанием.
Не понимая, чем именно досадила матери, она пыталась что-то сделать, поправить одеяло и подушку, погладить её руку, прислониться щекой к её щеке. Оттого бывало ещё хуже – Даша конфузилась и, раскрасневшись, уходила в коридор, а потом плакала у окна, не в силах совладать с эмоциями. Жалела себя и, до конца не поняв, как быть дальше, дожидалась там, пока придет Николай Сергеевич, и ей можно будет отправиться домой спать.
Матери не стало, и немного спустя Даша почувствовала облегчение, а отец, напротив, ходил чернее ночи. Теперь дочь могла ему помочь – быть рядом и, не говоря ни слова, все же убедить, что они вместе, и она никогда его не покинет, что бы ни случилось. Лапшин с сомнением кивал головой и от этого, как ни странно, ему становилось легче.
Когда пришло неожиданное приглашение из Архангельского лесотехнического института, Лапшин долго не раздумывал. Он сразу принял его, и вместе с Дашей ближайшим поездом они выехали в Архангельск, чтобы начать новый курс в лестехе. Москва его больше не задерживала, и, казалось, если подальше уехать отсюда, то начнётся совсем новая жизнь, в которой не останется ничего прежнего. Лапшин надеялся и крепко верил, что с их отъездом прекратится надоевшее посасывание под ложечкой, а противное чувство вины растворится в новых впечатлениях и встречах.
Та же самая “Овечка”, тянувшая вагон, из которого выгрузился Филонов, спустя пару недель доставила в Архангельск других героев нашего повествования – Дашу и Николая Сергеевича. Весь их скарб – большой чемодан и пара сумок – прибыл с ними. Ничего особенного, лишь самое необходимое для устройства на новом месте: пособия для лекций, личные вещи, да альбом с семейными фотографиями.
Воспоминания… он не смог оставить их в Москве вместе с болью на сердце и угрызениями совести. Крепко надеялся, что обустройство и новая работа поглотят его до конца, а со временем все уляжется само собой. И пока действительно внутри притихло, впрочем, не покидало впечатление, что оно там просто затаилось. Подобно тому, как некогда молчание жены было тягостным предчувствием чего-то недоброго, не покидавшим Лапшина даже в одиночестве.
Даша молча кивнула, когда он спросил её про альбом. «Значит, она тоже терзается, – подумал Николай, – и не может с этим расстаться. Что же, вместе нам будет легче помнить, не обвиняя себя. И правда, сколько это будет продолжаться!? Всему приходит конец, а потом начинается что-то новое».
Они поначалу остановились в общежитии, неподалеку от лестеха. Комнатка была небольшая, но пообещали скоро перевести на служебную квартиру.
– Условия здесь получше сахалинских, – сразу подметила Даша, – а погода почти такая же.
– Все же не так продувает, море подальше, да и сопок здесь нет, – заметил Николай, – дальше увидим, какие сюрпризы приготовил нам архангельский климат. – Ты по-прежнему будешь обливаться во дворе?
– Хм, почему бы и нет? – он посмотрел на дочь и подмигнул. – Кое-кто мог бы присоединиться, а?
– Во дворе?! Ты, папа, в своём уме?!
– Ах, да простите, мы уже повзрослели с тех пор, как покинули Сахалин, – рассмеялся Лапшин, – теперь не пристало…
– И кстати, – серьезно заметила Даша, – неплохо бы найти подходящую школу.
– Точно, – согласился Николай, – кто знает, сколько здесь пробудем. Может быть, придется её заканчивать и готовиться в институт.
– Ты что всерьез, – изумилась она, – хочешь так долго торчать здесь?!
– Ты же сама знаешь, – Николай обнял Дашу, – в Москве слишком многое напоминает о маме, больно это видеть и знать, что могли бы что-то сделать для неё и не сделали. Проклятая война разлучила нашу семью.
– Да, – кивнула Даша, – мне тоже страшно все представить там без мамы и оттого не очень хочется возвращаться.
– Ну вот и начнем здесь все сначала, – воодушевился Лапшин, – кажется, меня пригласили надолго… готовить студентов. Здесь не хватает преподавателей. Так что, думаю, даже если бы я захотел уехать – попросту бы не отпустили.
– Кто может тебя не пустить? – удивилась его дочь.
– Гм, ну знаешь, всегда найдется, кому написать… – тихо заметил Лапшин, но тут же воодушевился, – а впрочем, я не против… оставаться столько, сколько буду здесь нужен.
Рыбаков давно готовил редакционное задание про лестех и, узнав перед началом занятий о приезде Лапшина с дочерью, сам заглянул к Николаю Сергеевичу. Обнялись и присели у стола, радостно глядя в глаза друг другу. Разговор получился долгим – слово за слово, многое всплывало в памяти. Больше получилось воспоминаний, а не материала для газеты, но это нисколько не огорчило Рыбакова. Напротив, появился повод вскоре встретиться вновь. «Заодно и Филонов придет, – решил Алексей Петрович, – втроем нам есть, о чем потолковать».
Еще пребывая на Сахалине, он с особой ясностью понял, что такое простая человеческая близость, которая превосходит все границы – национальные и временные. Теперь Рыбакова интересовало прошлое, связанное с арктическим конвоем PQ-17, направлявшимся в Архангельск, большая часть кораблей которого была потоплена немцами летом сорок второго.
Вскоре после окончания войны отношения бывших союзников стремительно охладились, и они стали по-разному видеть трагедию PQ-17. Газета “Красный флот” опубликовала статьи с резкой критикой в адрес британского адмиралтейства. Сложилось мнение, что тот злополучный приказ о расформировании конвоя был несвоевременным, и в нем не было необходимости. А корабли эскорта, которые должны были защищать транспортные суда, покрыли себя позором, оставив их на произвол судьбы.
В Англии скандал обрёл вид «антисоветской кампании». Адмиралтейство заявило о том, что роспуск конвоя был неизбежен, и напомнило бывшему союзнику об остальных успешных арктических конвоях и той цене, которую за это пришлось заплатить. А в “Правде”, спустя некоторое время, вышла статья в защиту Адмиралтейства с признанием «несомненного мужества» моряков американского и английского флота при проводке трагического конвоя.
Рыбаков пытался глубоко вникнуть в эту ситуацию, чтобы ответить на вопросы Филонова, которого редакция откомандировала в Архангельск писать книгу. Ему нужно было разобраться в недавнем прошлом так, чтобы помочь уладить конфликт, но при этом не поступиться принципами. Никто лучше Филонова этого не сделает, было убеждено руководство издательства. Рыбаков верил другу и хотел ему помочь.
И не столько для себя самого, а больше для душевного равновесия своих близких – жены Софьи Ивановны и сына Виктора, сильно повзрослевшего за несколько лет со времени Сахалина, – Алексей Петрович разыскивал хотя бы что-нибудь о судьбе своих друзей: японской семьи Накасима. После отселения с Северного Сахалина они переехали в Нагасаки. Это было незадолго до атомной бомбардировки – с тех пор Рыбаковы ничего про них не слышали.
