Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература > Сила тщания > Глава I
* * *
В памяти потом все это всплывало не раз и не два. Он – посреди огнедышащей, пьянящей весны с ключами от чужого, совершенно непонятного ему бытия. Чувство такое, будто его вдруг усадили за штурвал авиалайнера, готового взлетать: и красиво, и романтично до невозможности, но… что дальше делать-то? Отшвырни он тогда эту связку, разверни свой потрепанный фургон и рвани на юго-восток – как бы оно все в итоге сложилось? Но нет, не отшвырнул – и не только из растерянности. Ключи в тот момент показались ему не просто ключами. Они предстали грандиозным шансом. Долгожданной возможностью хоть ненадолго прекратить всю эту осточертевшую беготню. Сесть, отдышаться, глянуть по сторонам. Он ведь вправду был вымотан – и физически, и психически. А накануне едва не докатился до нервного срыва…
Злоключения обрушились на него еще на бетонке. Вернее, когда она закончилась – так внезапно и подло, как кончается разве что туалетная бумага. Разумеется, дорога рано или поздно должна была пойти колдобинами, сузиться, растеряв по краям тонны битума, превратиться в стиральную доску, в решето, в терку – да во что угодно! Чай не в Монте-Карло путь лежал… Но полное исчезновение проезжей части застало Костю врасплох. На карте навигатора бетонка, насквозь пронзавшая лес, просматривалась вполне четко, и ни с чем спутать ее было нельзя. Однако на деле растрескавшийся асфальт сперва сменился крупным гравием, а после чахлого мостика, который машина форсировала только Костиными молитвами, вперед устремились две колеи, едва различимые в сочной майской траве. «Отпад! Стало быть, еще и заплутал…» И ведь он с самого начала знал, что вся эта затея ни к чему, кроме проблем, не приведет! «Ну, съезди, давай, раз плюнуть ведь, за полдня обернешься». Ага! Обернулся.
В некоем безвестном селеньице на забытых Богом болотах лишившемуся под старость лет рассудка куркулю вдруг почудилось, что соседка полвека безнаказанно пользуется куском его земли. И эта мысль так извела куркуля, что он решил отстегнуть кадастровой фирме чуть ли не половину стоимости участка – лишь бы несправедливость исправили. А исправлять кому? Естественно, Косте! Как всегда, Косте! Кому же еще–то, если не Косте? Начальник ради такого дела даже одолжил ему общую колымагу конторы – «Соболь», проржавевший от порогов до крыши и забитый всевозможным старьем, которое, в зависимости от задач и настроения, именовали то бесполезным хламом, то незаменимым багажом на любые случаи жизни. Изношенные зимние покрышки, болотные сапоги 45-го размера, китайская копия фирменной немецкой бензопилы, продырявленный в нескольких местах дождевик, переносной генератор и даже брезентовая палатка с неполным комплектом колышков… Все это с раннего утра тряслось вместе с Костей и его геодезическими приборами по шоссе и проселкам, наличие которых на планах и картах, как он только что убедился, совершенно не гарантировало реального существования.
А какие слова были на указателях! Лущебродово. Муходоево. Мошонки. Откуда все это вообще взялось? Из чьих нездоровых голов? Вот гостил он как-то, в лучшие еще времена, на Лазурном берегу, ездил там с приятелями по окрестностям. Нормальные такие окрестности. И названия – нормальные вроде как. «Больё-сюр-мер», к примеру. «Красивое место на побережье» – так, кажется, переводится? А тут что? Ну пусть называли бы первым словом, которое приходит в голову, это еще можно стерпеть! Но разве «Муходоево» вертится на языке у адекватного, психически здорового человека? Нет, тут определенно надрывался воспаленный мозг какого-то извращенца. Интересно, один он был или их нашлась целая рота на всю страну, таких неутомимых филологов-новаторов? А может, это исстари традицию завели: когда не знаешь, как окрестить деревню, приглашай юродивого?
«Только бы теперь клиренс не подкачал!» Безумное в своей дерзости пожелание. Все равно что выпрашивать свежих устриц в ларьке с лавашами. Уже через километр бампер так усердно заскреб по земле, что Косте пришлось выехать правой парой на обочину. Хотя на какую еще обочину? Тут все сплошной обочиной было! «Соболь» тащился медленнее телеги, а Костя обливался ледяным потом, отчетливо осознавая, что вползает в кошмар. Разворачиваться на узком проселке – немыслимо: драндулет точно сел бы на брюхо. Оставалось лишь двигаться дальше, надеясь, как Иван-дурак, что рано или поздно любая дорога куда-нибудь да выведет.
Самое забавное: эту работу он даже не искал. Она сама его отыскала, а точнее сказать, получила по наследству. Прежний шеф был как раз таким вот Иваном-дураком, слепо верившим в человечество и потому умудрившимся разориться дважды: первый раз – когда курс доллара вдруг рванул ввысь, второй – когда он так же внезапно рухнул. Все по-быстрому заявления написали, а Костя, как назло, в очередной командировке завис. Пришел за вещами – и видит, что офис пуст, а кулеры сбыли за полцены. И пока он сбрасывал со стола в сумку всякую сувенирную бессмыслицу, в дверь всунулся новый арендатор:
– Ты кто?
– Да я вот тут… это самое…
– О! Нам такой как раз нужен! И график гибкий. Бухать–то ведь тоже иногда надо, верно?
«Такой» в переводе на человеческий язык означало – «лох». Глупец, который согласится месить за них грязь в полях, пока они будут попивать кофеек в теплой переговорной комнатке и демонстрировать межевые планы клиентам, получая взамен признательность, комплименты и премии. Да уж, простофиле никогда не стать «лишним человеком» своей эпохи: всегда и везде он востребован. Будь иначе – на кой бы Костя вообще им сдался?
Теперь тот самый «гибкий график» завел его в леса, где законы, что выучивались всю сознательную жизнь, казалось, не действовали. Смартфон предательски отрекся от спутников, а сыроватый, пахший хвоей ветерок, врываясь в окно, навевал черные мысли о возможных исходах таких вот авантюрных странствований по глубинке. Нет, как только он найдет место для разворота – решено: берет назад, и плевать на разнарядки! Костя сильнее нажал на газ. Но вместо вожделенного просвета, сулившего поляну или, на худой конец, более широкую просеку, за каждым поворотом его ждала еще более густая чащоба.
А ведь сколько раз он порывался уволиться! Но – то проблемы со съемным жильем, то проблемы со здоровьем, то… просто проблемы. К возрасту, что почти равными сроками отделен и от непутевой молодости, и от обиженной старости, он умудрился подойти, ничего не заначив под матрасом. И теперь этот треклятый проселок злил не столько ямами, сколько своей символичностью. Он был метафорой всей Костиной жизни – жизни, что влечет неведомо куда, не давая ни возможностей, ни обещаний, а у Кости все никак не достанет духу вовремя соскочить. А ну как там, впереди, судьба припасла-таки немного халявы? Ведь припасла же, к примеру, для того парня, про которого еще на разных сайтах писали. Сидел, мол, сидел, ничем особенным не занимался, а потом вдруг отыскал под ковром рубль 2001-го года. Сто пятьдесят тысяч – как с куста! Вот это называется «сделать деньги», вот это называется успехом, а совсем не то, чего от Кости добивались сейчас! Правда, одно обстоятельство все-таки перебивало медово-приторный привкус истории: парень потом признался, что все полученные тысячи он какому-то родственнику на учебу отдал, а сам и бутылки «вискаря» не купил. Конечно, Костя не единожды убеждал себя, что сей факт вторичен, что это – несущественная деталь, следствие, а не причина. Но голос из глубины души – ядовитого болота, в котором обитают лишь комплексы, рефлексия и самоуничижение, – твердил, что как раз в этой подробности и кроется на самом деле вся соль. Человек ни на секунду не оставил свой жизненный крест – и Господь ему воздал. Такому и миллиард можно послать. Он деньги на благое дело пустит, а сам продолжит сторожем на стоянке мерзнуть. А Косте только подкинь лишних купюр – он тут же потонет в бездне гедонизма!
Наконец ельник разомкнул объятия, а проселок стал шире, давая простор для маневра. Костя выдохнул – и уже через полминуты катил назад, напевая песни вместо радиоприемника, который здесь, конечно же, мог только шипеть. Он давил на акселератор с твердым намерением никогда больше не соваться в эти гнилые места. Но когда машина проползла назад отмеренные от мостика четыре с половиной километра, обнаружилось, что мостик похитили. Причем не только мостик, а в придачу и овражек, через который он был перекинут. Вокруг простирался все тот же густой лес. Как, ну как можно было потеряться на одной-единственной дороге?!! Он что – первый в мире кадастровый инженер с топографическим кретинизмом? Теперь останавливаться и разворачивать «тарелку», чтобы понять, где он находится? Руки задрожали так, что заднюю передачу удалось включить только с третьего раза. Надо было возвращаться и выискивать ту невидимую развилку, на которой он ухитрился свернуть не туда. На этот раз Костя повел еще медленнее, закусив губы, чтобы не разрыдаться. Дряхлый «Соболь» снова пропахал грунт на положенные четыре с половиной километра, но на этот раз дорога не расширилась. Напротив, чаща, казалось, стала еще гуще. Природа словно сообщала, что здесь – ее воля и правда, а незваному гостю с его здравым смыслом и картографией остается лишь признать собственное ничтожество.
– А-а-а, тварь! – Костя вдавил педаль в пол, и машина понеслась, треща ветками и подпрыгивая на толстых корнях. Он не глядел, куда мчится: фургоном правили злость и отчаяние. Проломать, продрать этот паршивый лес к собачьим чертям! Уж лучше он впишется в дерево, чем будет дальше разгадывать проселочные ребусы. А разобьет машину – значит, быть ей разбитой! Чтобы знали, знали, знали, как его в такие места отсылать!
Впрочем, судьба, как ей и свойственно, отказалась втискиваться в узкие рамки допустимых вероятностей – и сходу предложила собственный сценарий. Фургон вдруг встал. Костя не сразу заметил это и еще какое-то время продолжал газовать и материться. Но задние колеса крутились вхолостую, выбрасывая вверх комья грязи. Заглушив наконец двигатель, Костя полез через сиденье к пассажирской двери: водительская не открывалась с незапамятных времен. Он осторожно высунулся наружу. Небо, обрамленное еловыми верхушками, трепетало и рассыпалось в живом зеркале воды. Вот он, конец! Костя снял ботинки и носки. А-а-а! Ледяная, сука!
– Ты б еще сильней разогнался...
Он вздрогнул. Всего в нескольких метрах от машины стоял человек. Стоял прямо по курсу, там, где Костя обязан был давно его увидеть, но, ослепленный гневом, не заметил – и теперь инстинктивно бросился назад, к рулю. Впрочем, тут же вспомнил, что машина уже бесполезна. Да и приглядевшись к этому ниоткуда явившемуся «лешему», понял, что тот едва ли промышляет разбоем. Леший был низкоросл, крепок и смугл – той смуглотой, что отличает трудяг огородов и прохудившихся кровель. Без четко определяемого возраста: такому дашь и тридцать, и пятьдесят. Он водится в каждой деревне – и либо рьяно долбит молотком в чужом курятнике, либо с оплывшей мордой посиживает на ступенях сельпо, грозя прохожим навязчивой задушевностью. У него и под пытками не выведать тайну его настоящей профессии, зато он регулярно потчует всех бесконечными байками о своей развеселой службе на флоте…
– И ведь доехал же почти! – с искренней досадой сказал «леший», приблизившись к увязшей машине.
– Куда? – с изумлением спросил Костя.
– В Маркеловку! А ты не туда разве? Тут другого ничего и нету.
Только теперь Костя обнаружил, что кругом заметно посветлело, а за редкими деревьями объявилось нечто похожее на луг. Куда-то приполз, значит! Как был, босой, побрел он к кромке леса. Оттуда к сверкающей под солнцем речке тянулся пологий склон. Его рассекала вереница деревянных столбов древней ЛЭП, а за нею проглядывалась грунтовая дорога. По обеим ее сторонам в дымке цветущей сирени выстроились аккуратные, чистенькие домики с палисадниками. Прямая, почти европейская противоположность нашему сельскому быту. Разум отказывался верить в то, что сообщало зрение. Костю отряжали в дремучее царство шелудивых дворняг, перелатанных рубероидных крыш и потемневших от времени избенок, на которые раз глянешь – и Пизанская башня уже ничем не изумит. Его ждал вездесущий, всепроникающий запах навоза. Казалось, едва произнесешь слово «деревня», как он сразу тебя обволакивает – даже если в этот момент ты вышагиваешь по Невскому. А тут... Тут все было совершенно иным, можно сказать – выдуманным. Домишки с кровлями из добротного шифера стояли ровно, а в штакетниках не просматривалось ни единой прорехи. Видно, бурная круговерть последних лет российской истории на каком-то из бесчисленных витков своих закинула в эти земли людей рачительных – что в наши дни потрясает не меньше, чем приземление инопланетного корабля или опрокидывание грузовика с водкой. Косте вдруг расхотелось разворачиваться. По крайней мере, до тех пор, пока он все это великолепие не пощупает собственноручно.
– Заблудился вот! – сказал он, вернувшись к «лешему».
– Как это – заблудился? – «Леший», который все сидел у машины, казалось, был огорошен. – К нам и дороги–то толком не проложено. Ты ведь с бетонки свернул?
– Ну.
– А зачем свернул-то? Тут – никого, кроме нас.
– Почему к вам дороги нет?
– Да к кому ее вести? Почти все перемерли. Полторы старухи в деревне.
Костя лишился дара речи. Он лишь ткнул пальцем в сторону раскинувшегося вдалеке великолепия и недоуменно посмотрел на «лешего».
– Ну а я на что? – гордо улыбнулся «леший». – Я ж на все руки!
С этими словами он поднялся и хватил Костю клешней по плечу. В ноздри ударил запах самогона. Не перегар вчерашней гульбы, а дух свежего, только что заглоченного спирта. Костя заметил, что «лешего» пошатывает.
– Не боись! Вытащим мы тебя! – гаркнул тот. – Я-то думал, он к нам, а он заблудился, понимаешь! Как тут заблудиться можно? Лес! Ле-е-е-с! Даже магазин не доезжает. Хотя мог бы, гад такой. Тут же ведь как? Тут на самом деле…
И Костю захлестнули чужие истории и тайны, изрядно застоявшиеся в голодном до общения человеке. Перекрывать их горячий поток не имело смысла. «Леший» размахивал руками и, рассыпаясь в соленых эпитетах, вел долгую повесть «о том, как Лидка однажды из Никишина пешком топала». Подобно древним сказителям, он смаковал каждую деталь и не видел, что Костя не смеется над тем, что призвано вызывать хохот, и не морщит лоб, когда положено недоумевать. Лишь закончив, рассказчик обнаружил, что слушатель всей своей верхней половиной заполз под фургон.
– Ладно! – заключил «леший». – Будем тащить. Тебя как звать-то?
– Костя. Нет, так просто не вытянуть. Глубоко села.
– А я – Илюха. Машина-то с грузом? Облегчить бы...
Кряхтя, Костя выбрался из-под «Соболя» и распахнул заднюю дверцу.
– Ого! – раздалось у него за спиной. – Струме-е-ент! А ну, покажь!
И не успел Костя даже посторониться, как Илюха уже схватил бензопилу.
– У, какая! У этой, поди, с мопед силенок наберется!
– Старье. Китайское, к тому же, – бросил Костя, но, заметив, что Илюха держит пилу за цепь, поспешно забрал «сокровище» фирмы.
– Ты разгружай тут пока, а я – за лопатой, – предложил Илюха и, не дожидаясь ответа, поплелся в сторону деревни.
– Может, еще кого позвать? – уже вдогонку прокричал Костя.
– Да некого звать, говорю же! Кроме меня, никто тут тебе не помощник.
Нет, он либо глумился, либо совсем мозги пропил. Невообразимо, чтобы в такой образцово–показательной деревеньке не было людей. А если перемерли, то ради чего все это хозяйство поддерживать в выставочном виде? Давать разъяснения было некому, зато потемневшее небо уже вполне четко отвечало на другой вопрос: вернется ли фургон сегодня на бетонку? Наверху шарахнуло, и через пару минут крыша машины задрожала под водопадом. Грязный и замерзший, Костя сжался в кресле. Часы бежали, а Илюха совершенно не торопился назад. Кончился дождь, мокрый лес сперва заискрился под солнцем, а затем стал простирать по склону свою гигантскую тень – все ближе и ближе к деревне. Не стоило дожидаться заката, чтобы принять очевидное.
Костя взвалил на плечо рюкзак – и побрел к домикам. По пути, чавкая ботинками по сырой земле, он отметил, что тут редко кто проезжает даже на велосипеде. А гладкая «грунтовка» посреди деревни, как оказалось, существовала отдельно от всех дорог планеты – начинаясь у одного края поселения и обрываясь у другого. Всего вдоль нее стояло десятка три домов. Они были одинакового размера, а выглядели даже лучше, чем казалось издали. Красота и порядок притягивали и завораживали. Как будто тут устроили приличного уровня отель «а ля рюс» с номерами в коттеджах. Не сказать, правда, что популярный: свет горел от силы в шести–семи домиках. Зато каждый палисадник переливался многоцветьем тюльпанов, нарциссов и примул. К ароматам черемухи и сирени, в которых тонула деревня, примешивался запах стряпни. Костя прямиком двинулся к одному из тех домов, где чувствовалось присутствие людей. Но не успел подойти даже к забору, как был грубо ухвачен сзади за куртку. Он инстинктивно отмахнулся – и огрел агрессора по уху.
– Да ты чего дерешься? – захрипел знакомый голос. – Я ж только… только…
Илюха барахтался на земле, силясь подняться, но доля этанола в его крови сводила титанические усилия на нет. Это оказалось не нападение: «леший» просто пытался подержаться за Костю в отчаянной борьбе за равновесие. Пользы от такого помощника ждать уже не приходилось – с лопатой он или без. Разве что справочные услуги.
– Прости, дружище! Не разобрался. А кто в том доме живет?
– Где? Вон в том? Карповна. Ну, в смысле, эта… как ее... Да все просто Карповной кличут. А зачем она тебе?
– Она – незачем, а кроме…
– Да вытащим мы твою машину, вытащим! – заорал Илюха, делая очередную попытку посрамить закон всемирного тяготения. – Если я сказал, значит, все будет… Ты поспи – а с утреца разберемся.
Насчет «утреца» было понятно и так. Но приглашение в дом пьяного скучающего болтуна – это вам не путевка в Карловы Вары. И хотелось прежде узнать, возможны ли иные варианты. Тем более что тут такие, понимаешь, коттеджи! Один вид их ублажил бы самого брезгливого педанта.
– А где заночевать можно? – спросил Костя, помогая Илюхе подняться.
– За-а-а мной! – скомандовал Илюха и ринулся к ближайшему дому с темными окнами. – Давай, давай – сюда! Не боись, говорю тебе!
На последней ступеньке крыльца он оступился – и неминуемо слетел бы вниз, если бы Костя не подхватил его сзади. Дом выглядел почти новым – нисколько не хуже тех, что были обитаемы. Резные наличники, свежевыкрашенные перила и чуть ли не вчера сколоченный сортир!
– Моя работа! – заявил Илюха, гордо выпрямляясь перед входной дверью. – Тут почти все – моя работа. Я у них заместо плотника, истопника и всего чего хочешь! По ночам плохо спится – вот и мастерю.
С сомнением глянув на него, Костя осторожно шагнул в темные, прохладные сени. И почувствовал, как судьбина наконец снимает кастет со своего кулачища. Пол выметен, в углу сложены сухие дрова. В комнате – чистые обои в горошек и выглаженные занавески. В рукомойнике – вода. Как будто его и вправду ждали. А кровать… о, это была песня, а не кровать! Шишечки на блестящей стальной спинке, пружинистый матрас – сыщи-ка в городе такой «эксклюзив»! В другом положении Костя уже торговался бы за то, чтобы свезти это ложе к себе домой. Ну а в нынешнем – лишь поражался да гадал, не возьмут ли с него, часом, денег за постой. Не взяли. Но отплатить все равно пришлось. Едва они зашли в дом, как Костя заметил, что у Илюхи под мышкой – бутыль с мутной белесоватой жидкостью. Когда и где тот ею разжился, невозможно было даже представить: они ведь все время оставались вместе! Гость – а может, наоборот, хозяин? – со стуком поставил бутыль на стол и в поисках стаканов распахнул сервант, едва не сорвав с петель одну из створок.
– Во-о-от! И посуды хватает! – довольно протянул он.
– А чей дом-то? Здесь живут? – Костя все никак не мог постичь происходящее.
– Да не, не живут уже! Два года почти как хозяйка преставилась. Тут знаешь, сколько таких домов? О! – Держась левой рукой за створку серванта, правой Илюха отметил над головой уровень моря. – Говорю же: пустая деревня! Всё! Держи «стопарь» и расслабься!
– Ну что значит – «пустая деревня»? Есть ведь родственники, наследники? Дома вон какие...
– Так эта, что преставилась, и была родственница. Племянница, что ли, старого хозяина… Веселая девка, шебутная! Петь под баян любила. В колодце утопла… Костя застыл, не донеся стопку до рта.
– А ты как хотел? – усмехнулся Илюха. – Тут почти во всех домах кто-то жил – да помер. А где не так? Вы вон, у себя в москвах-питерах, что – сплошь в новострой вселяетесь? Тоже поди и к покойникам въезжать случается… Ну хочешь, переберемся? К тете Стеше вон! У нее – ничего такого! Как старая стала и ум помутился, родные забрали. А что там с ней сейчас – не знаю. Может, и жива еще. Давай, давай – к тете Стеше! А то ты совсем скуксился.
Илюха вскочил, и, опрокинув стул, рванулся к выходу. Костя расставил всю мебель так, как она стояла до их прихода, бережно закрыл сервант и погасил свет. И они пошли к тете Стеше, чей дом отличался от первого разве что цветом обоев да кроватью – деревянной и без шишечек. Костя снова млел от окружавшей опрятности.
– Хозяева-то точно не нагрянут? – спросил он, блаженно растягиваясь на матрасе.
– Да кто, кто сюда нагрянуть может, если даже «скорая» не в раз пробивается? Да и хрен ты ее вызовешь – «скорую»-то: связи почти никакой! К реке идти надо, там хоть иногда сигнал бывает. Чтоб к нам сюда попасть, это… Да короче, вообще! Как экспедиция в тундру!
Окончательно расслабившись, Костя «накатил» вторую.
– А сам-то чего тут сидишь, в тундре?
– Я-то? А вот веришь – хочется! В городах у таких, как я, всегда одни неприятности, – тут Илюха так многозначительно подмигнул, словно хотел, чтобы его поняли в наихудшем смысле.
– А здесь, – продолжал он, – все ж заработок и жилье.
И, помолчав, добавил:
– А вдобавок – почтение.
То, что происходило дальше, Костя назавтра почти не помнил. Илюха лопотал и лопотал, а комната будто бы раскачивалась в такт его лопотанию – сперва слабо, медленно, как крепкое дерево на ветру, а затем все стремительнее и стремительнее, пока наконец не закрутилась каруселью и не перевернулась вверх тормашками.
Пробудился он от холода и жажды. Илюхи в доме не было, а через белоснежные занавески внутрь вовсю ломилось солнце нового дня. Костя лежал на кровати, спрятавшись в стеганое одеяло. Кто бы мог представить, что будет так холодно! Май же, май давно – скажите им там! Шатаясь, он вышел в сени и толкнул дверь. Яблоня во дворе трясла ветками и щебетала на разные голоса. Лохматый одноглазый пес шнырял по кустам, а со стороны улицы доносился бодрый Илюхин матерок. Не стаскивая с себя одеяла, Костя поковылял к калитке.
– Ну и мастак ты дрыхнуть! – крякнул Илюха из-за соседского забора. И, ширя улыбкой желтозубый рот, сообщил, что машина почти откопана.
– Сбил ты мне вчера, брат, весь распорядок. Я ж ночью работать люблю. А тут мы ого-го как погудели! Пришлось с утра с транспортом твоим повозиться. Ладно, пошли толкать. Лопата – в сарае! И это… доски вон те возьми.
Язык у Кости едва ворочался, а похмельный мозг был как никогда чужд аналитики. Тело степенно выполнило все указания – и потащилось к луже за Илюхой, который на ходу отхлебывал из алюминиевой фляги. Машину, разумеется, никто не откапывал: колеса были по-прежнему наполовину погружены в грязь. Костя принялся орудовать лопатой. Он отшвыривал мокрую глину, подкладывал доски, а Илюха стоял рядом и пытался руководить. Впрочем, быстро поняв, что Костя справляется без всяких советов и распоряжений, он отошел в сторону и сосредоточился на фляжке. Лопата сделала свое дело: уже через полчаса фургон катился по просохшему за ночь склону в сторону деревни.
– И всё! – хохотал Илюха, от которого снова разило спиртягой. – Давай, во двор ее – и отметим как следует.
– Не. Ехать еще, – выдавил из себя Костя первые за это утро слова.
– Куда ехать такому-то? Не оклемался! А оклемаешься – вечер будет. По темени снова в ту же яму влетишь. Лучше дерябни чутка, а завтра уже…
Костя отказался от угощения и полез в бардачок за бумажной картой. Ехать и вправду было надо – но сперва все-таки хотелось выяснить, что это за странная деревня такая и может ли она хоть чем-то оказаться ему полезной. Не зря же он, в конце концов, столько мук на пути к ней изведал! Ну не бывает так, чтобы подобная роскошь без хозяев простаивала! Что он – первый день работает? Исчезают хозяева – находятся близкие, исчезают близкие – находится внучатая «вода на киселе», исчезает она – отыскиваются хитрованы и проныры. Ничейная недвижимость – что чемодан с деньгами в людном месте. Она молит о хозяине. И если допустить, что Илюха говорит правду, это будет уже не реестровая ошибка, а ошибка мироздания. А потому душа пусть не горела, но все же слегка почесывалась от желания хоть на полпальца приоткрыть дверь в эту заповедную тайну.
– На, подумай! – прервал Костины размышления Илюха. В его руке, поблескивая на солнце, раскачивалась связка ключей. И прежде, чем Костя успел хоть что-то ответить, ключи уже были у него на ладони. А Илюха легонько хлопнул его по спине.
– Вот так вот не надо сидеть! Вот как надо!
И, вытянув шею, как петух, который завидел, что ему несут просо, Илюха расправил плечи, а потом выпрыгнул из «Соболя». И уже с самого конца улицы, словно куда–то в бескрайние лесные дали, крикнул:
– Не боись! Свою норму мы знаем!..
…Так Костя и стал обладателем тех самых ключиков – которые, как тогда показалась, позволят ему наконец превратиться из загнанной кобылы в вальяжного отпускника. Прекратить давить на газ, отлипнуть от смартфона – и хоть немного побалдеть. Окинув взглядом сруб-пятистенок, в котором провел ночь, он окончательно утвердился во мнении, что торопиться и в самом деле особо некуда. Ну когда ему такое вот жилище бесплатно попользовать предлагали? Уволят? Да ради Бога! Достала эта жизнь, в которой едва успеешь пригреться и расслабиться, как тебя тут же расталкивают и гонят палками на мороз.
Разумеется, всякая свобода требует дани – это он сознавал прекрасно. Цена здешней свободы – печное отопление, нужник во дворе, вода из колодца да мышка, что без устали скребется под половицами. Но будут и вечно свежий ветер с ароматом диковинных трав, и ночи, которые, как во всех безвестных местах, ласковые и добрые, словно мама, которая подсела к тебе на кровать и гладит по волосам. И потом… Вдруг сырой дух в сенях, дровяная банька и тихие, похожие один на другой и при этом такие разные вечера, вдруг это всё – его? Не блеск и лоск неспящих мегаполисов, а именно это? Рыбалка, грибы-ягоды, охота, лыжи – и новый, другой ты! Огрубевший и одинокий, но спокойный, многоопытный, сноровистый и по–житейски мудрый, как всякий человек, который самолично договаривается с природой о милостях.
Он еще раз глянул на дом. По крайней мере, не худо было бы его осмотреть повнимательней! Как и все горожане, Костя верил, что под сельскими крышами полно антикварной всячины, об истинной цене которой простаки хозяева не догадываются. Но чердак оказался по-больничному чист – так же, как и погреб, который не таил в себе ни проржавевших банок со старой краской, ни консервов, закатанных тетей Стешей в молодости. При этом в подполе пахло не плесенью и землей, а уксусом – термоядерным, по народным поверьям, средством от грызунов и прочей незваной живности. Впрочем, разочарование немного сгладили сени: в одном из углов обнаружился велосипед – вполне бывалый для рухляди, но недостаточно старинный для раритета. Костя оглядывал его без особых надежд: наверняка цепь проржавела еще при Андропове, а шины безнадежно дырявы. Но агрегат был ухожен, смазан и очень даже на ходу. Сев в седло, Костя рванул от крыльца к калитке и – вниз по склону, туда, где поблескивала вода. Солнце било в глаза, ветер свистел в ушах, а руль подскакивал на кочках. И во время очередного такого скачка к Косте вдруг возвратилось оставленное где-то в детстве ощущение сладости жизни. Сладости каждого момента, когда ты – «здесь» и «сейчас», а неудачи, суета и проблемы – «там» и «тогда», и никто не в силах доказать тебе, что «здесь» и «там» находятся в одной Вселенной. Поток, до которого он долетел, был шириной в семь–восемь метров и, наверное, каждый апрель боролся за почетное звание реки, а ближе к июлю бессильно соглашался именоваться речушкой. По быстрому его течению Костя сразу понял: и по пояс войти отваги не достанет. Только руку опустил – бррр! Градусов двенадцать, наверное, – не больше. «Свеженькая!» – весело крикнул он рыбаку, сидевшему поодаль в широкополой шляпе. Но рыбак и головы не повернул. Ладно, будет еще время закалиться.
Тот день он так и провел в седле. Соединил концы деревни прямыми, исчертил ее зигзагами, а потом заключил в круг. Когда этот круг замкнулся, Костя знал о Маркеловке почти все. И то, что с двух сторон ее подпирал глухой лес. И то, что обитаемых домов в ней, как он и предполагал, было не больше девяти. Впрочем, его мысли занимали те, что пустовали: уж больно лакомые были пирожки! Что за дома такие, за кем числятся? В базах своего ноутбука он Маркеловку не отыскал, а о том, чтобы проверить в реестре, нечего было и мечтать: про мобильный Интернет тут, наверное, вообще никогда не слышали. Оставалось одно – пытать местных. Но как они отнесутся к вопросам? Приехал невесть кто и сразу глаз положил! Надо бы поаккуратней...
Он размышлял, кем представиться и прикинуться, чтобы вызвать поменьше подозрений, когда непонятно откуда взявшийся корень остановил велосипед на полном ходу. Костя перелетел через руль и пропахал землю обоими локтями. Отряхиваясь, он сочными метафорами помянул и корень, и пустившее его подловатое дерево, и всю округу. И внезапно не то шестое, не то десятое чувство сообщило ему, что за ним наблюдают. Слева, за низеньким штакетничком из гладко ошкуренного горбыля, застыла толстенная бабка строгого вида. Именно строгого, а не злобного: глаза ее как бы бурили в Косте скважину, пытаясь добраться до самого потаенного, даже ему самому не известного. Разгоряченный, он едва не обложил трехэтажным и бабку, но вовремя сдержался. Громко поздоровался. Бабка даже не кивнула. Он поднял с земли велосипед и с усмешкой доложил ей, что вот, мол, совсем разучился кататься. Никакой реакции. Только когда он, не зная, что еще сказать, снова вскочил в седло, бабка будто бы удрученно покачала головой. Как если бы он совершил какой-то тяжкий, непоправимый проступок.
Вечером в доме даже накрепко запертые окна не избавляли от холода. Надо было протапливать печь, но как это делается? Костя с тревогой осознал, что остался один на один с незнакомым ему бытом, чей мудрый механизм отлаживался веками и равно не терпел ни суетливых, ни праздных рук. Он растерялся, как молодая роженица после выписки. Сперва ее опекали нянечки, потом встречали друзья и наставляли родственники, но вот завечерело – и все ушли, а она почувствовала, что, по большому счету, почти ничего еще не умеет…
Пока дрова разгорались, Костя попробовал было осмотреть шкафы, но изба почти мгновенно заполнилась дымом: еще миг – и стало нечем дышать. Перепугавшись, он бросился к ведру – увы, пустому: сам ведь еще с утра поленился сходить за водой. Пока бежал к колодцу, мысленно уже видел дом гибнущим в пламени пожара – и прикидывал, как потом спасаться отсюда. С размаху он «ахнул» все ведро в печь – и дыму стало еще больше. Наружу Костя вывалился почти угоревшим. А за воротами уже галдела компания дедов и бабок, тянущая на небольшой митинг-пикет. Наконец калитка распахнулась – и впустила веселую морду Илюхи.
– Чего тут у тебя – пожар, что ли?
– Да нет. Печка вот…
– Печка? Вроде рабочая была!
Илюха деловито направился к дому.
– Ну?! – заорал он уже изнутри. – А задвижку, задвижку-то чего не открыл?
– Что не открыл? – еле выговорил обессиленный Костя.
– Задвижку, говорю, – почти пропел Илюха, выходя на крыльцо. Громко, раскатисто, торжествующе. Чтобы слышали все за забором.
– Открывать надо! Эх вы, городски-и-и-и-е!..
Стариканы в ответ понимающе загудели и начали понемногу рассеиваться. Можно было считать, что Костю публично представили, и в отдельных церемониях нет нужды: вся деревушка отныне будет знать его как «городского дурачка» или кого-то в этом духе.
– Да ты себя не ругай! – уже ласково стал приговаривать Илюха, помогая распахивать окна. – У Карповны года три назад племянница жила – тоже из города. Так она в первый день плеер утопила в сортире! Во как бывает! Плеер!!! И еще с фонарного столба упала, два зуба выбила. Лазила туда с телефоном, думала – связь появится, ха! Ну зубы-то ладно – житейское. А вот плеер... Эх, ребята!
Когда дом наконец прогрелся, сон сокрушил Костю – и продержал в своих мягких объятьях до глубокой ночи. Разбудила духота: он явно перетопил печку. Сонными, полуслипшимися глазами озирал Костя в распахнутое окно начинавший становиться знакомым пейзаж. Где-то неподалеку задорно постукивал молоток. Видно, Илюха и впрямь работал после заката. Вдруг показалось, что у калитки кто-то стоит. Он напряг зрение – и содрогнулся: за забором была та же толстая бабка, которую он видел днем раньше.
– Вам чего?! – крикнул он. – Вы… вы зайти хотите?
Но тут же подумал, что хоти она – наверное, зашла бы: щеколды у калитки не было. Бабка не шевелилась и не издавала ни звука. Ее лицо во мраке утратило черты, но Костя чувствовал: она смотрит.
– Черте что! – пробурчал он. Вышел в сени – и задвинул второй засов на двери.
Глава I книги Сила тщания
«Надежда тщетна: не упадешь ли
от одного взгляда его?».
Иов, 41:1
«Скоро всему и вся – конец. Мне, ясное дело, тоже конец, но это, может быть, и к лучшему. Времени почти не осталось, пригоже слова складывать я не ахти какой мастак, да и фиг кто найдет тут эти бестолковые записи… Короче говоря, сам сейчас не особо понимаю, на что трачу свои последние дни. Вот только нутром чувствую, что потратить все-таки надо. Вдруг удастся хоть одного человека предостеречь, вразумить… Пусть на минуту, но заставить задуматься! Ведь в любой истории важен вывод, верно же? И раз больше некому его делать, кроме меня, значит, мне и пачкать бумагу. А вывод, первейший и главнейший, таков: не воспаряйте, ребятушки! Бегите от возвышенных замыслов! Потому как возвышенный замысел, доложу вам, зараза редкостная: у кого заведется, тому вовек не вдохнуть полной грудью. Особенно если у вас, не дай Бог, все получаться начнет! Как у нас здесь. Оно же настолько впечатляюще вышло, что и в петлю влезть не каждый успел. И, поверьте, я не иронизирую, хотя только ирония мне сейчас и осталась: надежда-то умерла давным-давно. В общем, если так случилось, что вы это читаете, то уж сделайте милость – дочитывайте до конца! Вдруг уберечься получится! Да и наша история у кого-то, как говорится, останется в памяти…»от одного взгляда его?».
Иов, 41:1
В памяти потом все это всплывало не раз и не два. Он – посреди огнедышащей, пьянящей весны с ключами от чужого, совершенно непонятного ему бытия. Чувство такое, будто его вдруг усадили за штурвал авиалайнера, готового взлетать: и красиво, и романтично до невозможности, но… что дальше делать-то? Отшвырни он тогда эту связку, разверни свой потрепанный фургон и рвани на юго-восток – как бы оно все в итоге сложилось? Но нет, не отшвырнул – и не только из растерянности. Ключи в тот момент показались ему не просто ключами. Они предстали грандиозным шансом. Долгожданной возможностью хоть ненадолго прекратить всю эту осточертевшую беготню. Сесть, отдышаться, глянуть по сторонам. Он ведь вправду был вымотан – и физически, и психически. А накануне едва не докатился до нервного срыва…
Злоключения обрушились на него еще на бетонке. Вернее, когда она закончилась – так внезапно и подло, как кончается разве что туалетная бумага. Разумеется, дорога рано или поздно должна была пойти колдобинами, сузиться, растеряв по краям тонны битума, превратиться в стиральную доску, в решето, в терку – да во что угодно! Чай не в Монте-Карло путь лежал… Но полное исчезновение проезжей части застало Костю врасплох. На карте навигатора бетонка, насквозь пронзавшая лес, просматривалась вполне четко, и ни с чем спутать ее было нельзя. Однако на деле растрескавшийся асфальт сперва сменился крупным гравием, а после чахлого мостика, который машина форсировала только Костиными молитвами, вперед устремились две колеи, едва различимые в сочной майской траве. «Отпад! Стало быть, еще и заплутал…» И ведь он с самого начала знал, что вся эта затея ни к чему, кроме проблем, не приведет! «Ну, съезди, давай, раз плюнуть ведь, за полдня обернешься». Ага! Обернулся.
В некоем безвестном селеньице на забытых Богом болотах лишившемуся под старость лет рассудка куркулю вдруг почудилось, что соседка полвека безнаказанно пользуется куском его земли. И эта мысль так извела куркуля, что он решил отстегнуть кадастровой фирме чуть ли не половину стоимости участка – лишь бы несправедливость исправили. А исправлять кому? Естественно, Косте! Как всегда, Косте! Кому же еще–то, если не Косте? Начальник ради такого дела даже одолжил ему общую колымагу конторы – «Соболь», проржавевший от порогов до крыши и забитый всевозможным старьем, которое, в зависимости от задач и настроения, именовали то бесполезным хламом, то незаменимым багажом на любые случаи жизни. Изношенные зимние покрышки, болотные сапоги 45-го размера, китайская копия фирменной немецкой бензопилы, продырявленный в нескольких местах дождевик, переносной генератор и даже брезентовая палатка с неполным комплектом колышков… Все это с раннего утра тряслось вместе с Костей и его геодезическими приборами по шоссе и проселкам, наличие которых на планах и картах, как он только что убедился, совершенно не гарантировало реального существования.
А какие слова были на указателях! Лущебродово. Муходоево. Мошонки. Откуда все это вообще взялось? Из чьих нездоровых голов? Вот гостил он как-то, в лучшие еще времена, на Лазурном берегу, ездил там с приятелями по окрестностям. Нормальные такие окрестности. И названия – нормальные вроде как. «Больё-сюр-мер», к примеру. «Красивое место на побережье» – так, кажется, переводится? А тут что? Ну пусть называли бы первым словом, которое приходит в голову, это еще можно стерпеть! Но разве «Муходоево» вертится на языке у адекватного, психически здорового человека? Нет, тут определенно надрывался воспаленный мозг какого-то извращенца. Интересно, один он был или их нашлась целая рота на всю страну, таких неутомимых филологов-новаторов? А может, это исстари традицию завели: когда не знаешь, как окрестить деревню, приглашай юродивого?
«Только бы теперь клиренс не подкачал!» Безумное в своей дерзости пожелание. Все равно что выпрашивать свежих устриц в ларьке с лавашами. Уже через километр бампер так усердно заскреб по земле, что Косте пришлось выехать правой парой на обочину. Хотя на какую еще обочину? Тут все сплошной обочиной было! «Соболь» тащился медленнее телеги, а Костя обливался ледяным потом, отчетливо осознавая, что вползает в кошмар. Разворачиваться на узком проселке – немыслимо: драндулет точно сел бы на брюхо. Оставалось лишь двигаться дальше, надеясь, как Иван-дурак, что рано или поздно любая дорога куда-нибудь да выведет.
Самое забавное: эту работу он даже не искал. Она сама его отыскала, а точнее сказать, получила по наследству. Прежний шеф был как раз таким вот Иваном-дураком, слепо верившим в человечество и потому умудрившимся разориться дважды: первый раз – когда курс доллара вдруг рванул ввысь, второй – когда он так же внезапно рухнул. Все по-быстрому заявления написали, а Костя, как назло, в очередной командировке завис. Пришел за вещами – и видит, что офис пуст, а кулеры сбыли за полцены. И пока он сбрасывал со стола в сумку всякую сувенирную бессмыслицу, в дверь всунулся новый арендатор:
– Ты кто?
– Да я вот тут… это самое…
– О! Нам такой как раз нужен! И график гибкий. Бухать–то ведь тоже иногда надо, верно?
«Такой» в переводе на человеческий язык означало – «лох». Глупец, который согласится месить за них грязь в полях, пока они будут попивать кофеек в теплой переговорной комнатке и демонстрировать межевые планы клиентам, получая взамен признательность, комплименты и премии. Да уж, простофиле никогда не стать «лишним человеком» своей эпохи: всегда и везде он востребован. Будь иначе – на кой бы Костя вообще им сдался?
Теперь тот самый «гибкий график» завел его в леса, где законы, что выучивались всю сознательную жизнь, казалось, не действовали. Смартфон предательски отрекся от спутников, а сыроватый, пахший хвоей ветерок, врываясь в окно, навевал черные мысли о возможных исходах таких вот авантюрных странствований по глубинке. Нет, как только он найдет место для разворота – решено: берет назад, и плевать на разнарядки! Костя сильнее нажал на газ. Но вместо вожделенного просвета, сулившего поляну или, на худой конец, более широкую просеку, за каждым поворотом его ждала еще более густая чащоба.
А ведь сколько раз он порывался уволиться! Но – то проблемы со съемным жильем, то проблемы со здоровьем, то… просто проблемы. К возрасту, что почти равными сроками отделен и от непутевой молодости, и от обиженной старости, он умудрился подойти, ничего не заначив под матрасом. И теперь этот треклятый проселок злил не столько ямами, сколько своей символичностью. Он был метафорой всей Костиной жизни – жизни, что влечет неведомо куда, не давая ни возможностей, ни обещаний, а у Кости все никак не достанет духу вовремя соскочить. А ну как там, впереди, судьба припасла-таки немного халявы? Ведь припасла же, к примеру, для того парня, про которого еще на разных сайтах писали. Сидел, мол, сидел, ничем особенным не занимался, а потом вдруг отыскал под ковром рубль 2001-го года. Сто пятьдесят тысяч – как с куста! Вот это называется «сделать деньги», вот это называется успехом, а совсем не то, чего от Кости добивались сейчас! Правда, одно обстоятельство все-таки перебивало медово-приторный привкус истории: парень потом признался, что все полученные тысячи он какому-то родственнику на учебу отдал, а сам и бутылки «вискаря» не купил. Конечно, Костя не единожды убеждал себя, что сей факт вторичен, что это – несущественная деталь, следствие, а не причина. Но голос из глубины души – ядовитого болота, в котором обитают лишь комплексы, рефлексия и самоуничижение, – твердил, что как раз в этой подробности и кроется на самом деле вся соль. Человек ни на секунду не оставил свой жизненный крест – и Господь ему воздал. Такому и миллиард можно послать. Он деньги на благое дело пустит, а сам продолжит сторожем на стоянке мерзнуть. А Косте только подкинь лишних купюр – он тут же потонет в бездне гедонизма!
Наконец ельник разомкнул объятия, а проселок стал шире, давая простор для маневра. Костя выдохнул – и уже через полминуты катил назад, напевая песни вместо радиоприемника, который здесь, конечно же, мог только шипеть. Он давил на акселератор с твердым намерением никогда больше не соваться в эти гнилые места. Но когда машина проползла назад отмеренные от мостика четыре с половиной километра, обнаружилось, что мостик похитили. Причем не только мостик, а в придачу и овражек, через который он был перекинут. Вокруг простирался все тот же густой лес. Как, ну как можно было потеряться на одной-единственной дороге?!! Он что – первый в мире кадастровый инженер с топографическим кретинизмом? Теперь останавливаться и разворачивать «тарелку», чтобы понять, где он находится? Руки задрожали так, что заднюю передачу удалось включить только с третьего раза. Надо было возвращаться и выискивать ту невидимую развилку, на которой он ухитрился свернуть не туда. На этот раз Костя повел еще медленнее, закусив губы, чтобы не разрыдаться. Дряхлый «Соболь» снова пропахал грунт на положенные четыре с половиной километра, но на этот раз дорога не расширилась. Напротив, чаща, казалось, стала еще гуще. Природа словно сообщала, что здесь – ее воля и правда, а незваному гостю с его здравым смыслом и картографией остается лишь признать собственное ничтожество.
– А-а-а, тварь! – Костя вдавил педаль в пол, и машина понеслась, треща ветками и подпрыгивая на толстых корнях. Он не глядел, куда мчится: фургоном правили злость и отчаяние. Проломать, продрать этот паршивый лес к собачьим чертям! Уж лучше он впишется в дерево, чем будет дальше разгадывать проселочные ребусы. А разобьет машину – значит, быть ей разбитой! Чтобы знали, знали, знали, как его в такие места отсылать!
Впрочем, судьба, как ей и свойственно, отказалась втискиваться в узкие рамки допустимых вероятностей – и сходу предложила собственный сценарий. Фургон вдруг встал. Костя не сразу заметил это и еще какое-то время продолжал газовать и материться. Но задние колеса крутились вхолостую, выбрасывая вверх комья грязи. Заглушив наконец двигатель, Костя полез через сиденье к пассажирской двери: водительская не открывалась с незапамятных времен. Он осторожно высунулся наружу. Небо, обрамленное еловыми верхушками, трепетало и рассыпалось в живом зеркале воды. Вот он, конец! Костя снял ботинки и носки. А-а-а! Ледяная, сука!
– Ты б еще сильней разогнался...
Он вздрогнул. Всего в нескольких метрах от машины стоял человек. Стоял прямо по курсу, там, где Костя обязан был давно его увидеть, но, ослепленный гневом, не заметил – и теперь инстинктивно бросился назад, к рулю. Впрочем, тут же вспомнил, что машина уже бесполезна. Да и приглядевшись к этому ниоткуда явившемуся «лешему», понял, что тот едва ли промышляет разбоем. Леший был низкоросл, крепок и смугл – той смуглотой, что отличает трудяг огородов и прохудившихся кровель. Без четко определяемого возраста: такому дашь и тридцать, и пятьдесят. Он водится в каждой деревне – и либо рьяно долбит молотком в чужом курятнике, либо с оплывшей мордой посиживает на ступенях сельпо, грозя прохожим навязчивой задушевностью. У него и под пытками не выведать тайну его настоящей профессии, зато он регулярно потчует всех бесконечными байками о своей развеселой службе на флоте…
– И ведь доехал же почти! – с искренней досадой сказал «леший», приблизившись к увязшей машине.
– Куда? – с изумлением спросил Костя.
– В Маркеловку! А ты не туда разве? Тут другого ничего и нету.
Только теперь Костя обнаружил, что кругом заметно посветлело, а за редкими деревьями объявилось нечто похожее на луг. Куда-то приполз, значит! Как был, босой, побрел он к кромке леса. Оттуда к сверкающей под солнцем речке тянулся пологий склон. Его рассекала вереница деревянных столбов древней ЛЭП, а за нею проглядывалась грунтовая дорога. По обеим ее сторонам в дымке цветущей сирени выстроились аккуратные, чистенькие домики с палисадниками. Прямая, почти европейская противоположность нашему сельскому быту. Разум отказывался верить в то, что сообщало зрение. Костю отряжали в дремучее царство шелудивых дворняг, перелатанных рубероидных крыш и потемневших от времени избенок, на которые раз глянешь – и Пизанская башня уже ничем не изумит. Его ждал вездесущий, всепроникающий запах навоза. Казалось, едва произнесешь слово «деревня», как он сразу тебя обволакивает – даже если в этот момент ты вышагиваешь по Невскому. А тут... Тут все было совершенно иным, можно сказать – выдуманным. Домишки с кровлями из добротного шифера стояли ровно, а в штакетниках не просматривалось ни единой прорехи. Видно, бурная круговерть последних лет российской истории на каком-то из бесчисленных витков своих закинула в эти земли людей рачительных – что в наши дни потрясает не меньше, чем приземление инопланетного корабля или опрокидывание грузовика с водкой. Косте вдруг расхотелось разворачиваться. По крайней мере, до тех пор, пока он все это великолепие не пощупает собственноручно.
– Заблудился вот! – сказал он, вернувшись к «лешему».
– Как это – заблудился? – «Леший», который все сидел у машины, казалось, был огорошен. – К нам и дороги–то толком не проложено. Ты ведь с бетонки свернул?
– Ну.
– А зачем свернул-то? Тут – никого, кроме нас.
– Почему к вам дороги нет?
– Да к кому ее вести? Почти все перемерли. Полторы старухи в деревне.
Костя лишился дара речи. Он лишь ткнул пальцем в сторону раскинувшегося вдалеке великолепия и недоуменно посмотрел на «лешего».
– Ну а я на что? – гордо улыбнулся «леший». – Я ж на все руки!
С этими словами он поднялся и хватил Костю клешней по плечу. В ноздри ударил запах самогона. Не перегар вчерашней гульбы, а дух свежего, только что заглоченного спирта. Костя заметил, что «лешего» пошатывает.
– Не боись! Вытащим мы тебя! – гаркнул тот. – Я-то думал, он к нам, а он заблудился, понимаешь! Как тут заблудиться можно? Лес! Ле-е-е-с! Даже магазин не доезжает. Хотя мог бы, гад такой. Тут же ведь как? Тут на самом деле…
И Костю захлестнули чужие истории и тайны, изрядно застоявшиеся в голодном до общения человеке. Перекрывать их горячий поток не имело смысла. «Леший» размахивал руками и, рассыпаясь в соленых эпитетах, вел долгую повесть «о том, как Лидка однажды из Никишина пешком топала». Подобно древним сказителям, он смаковал каждую деталь и не видел, что Костя не смеется над тем, что призвано вызывать хохот, и не морщит лоб, когда положено недоумевать. Лишь закончив, рассказчик обнаружил, что слушатель всей своей верхней половиной заполз под фургон.
– Ладно! – заключил «леший». – Будем тащить. Тебя как звать-то?
– Костя. Нет, так просто не вытянуть. Глубоко села.
– А я – Илюха. Машина-то с грузом? Облегчить бы...
Кряхтя, Костя выбрался из-под «Соболя» и распахнул заднюю дверцу.
– Ого! – раздалось у него за спиной. – Струме-е-ент! А ну, покажь!
И не успел Костя даже посторониться, как Илюха уже схватил бензопилу.
– У, какая! У этой, поди, с мопед силенок наберется!
– Старье. Китайское, к тому же, – бросил Костя, но, заметив, что Илюха держит пилу за цепь, поспешно забрал «сокровище» фирмы.
– Ты разгружай тут пока, а я – за лопатой, – предложил Илюха и, не дожидаясь ответа, поплелся в сторону деревни.
– Может, еще кого позвать? – уже вдогонку прокричал Костя.
– Да некого звать, говорю же! Кроме меня, никто тут тебе не помощник.
Нет, он либо глумился, либо совсем мозги пропил. Невообразимо, чтобы в такой образцово–показательной деревеньке не было людей. А если перемерли, то ради чего все это хозяйство поддерживать в выставочном виде? Давать разъяснения было некому, зато потемневшее небо уже вполне четко отвечало на другой вопрос: вернется ли фургон сегодня на бетонку? Наверху шарахнуло, и через пару минут крыша машины задрожала под водопадом. Грязный и замерзший, Костя сжался в кресле. Часы бежали, а Илюха совершенно не торопился назад. Кончился дождь, мокрый лес сперва заискрился под солнцем, а затем стал простирать по склону свою гигантскую тень – все ближе и ближе к деревне. Не стоило дожидаться заката, чтобы принять очевидное.
Костя взвалил на плечо рюкзак – и побрел к домикам. По пути, чавкая ботинками по сырой земле, он отметил, что тут редко кто проезжает даже на велосипеде. А гладкая «грунтовка» посреди деревни, как оказалось, существовала отдельно от всех дорог планеты – начинаясь у одного края поселения и обрываясь у другого. Всего вдоль нее стояло десятка три домов. Они были одинакового размера, а выглядели даже лучше, чем казалось издали. Красота и порядок притягивали и завораживали. Как будто тут устроили приличного уровня отель «а ля рюс» с номерами в коттеджах. Не сказать, правда, что популярный: свет горел от силы в шести–семи домиках. Зато каждый палисадник переливался многоцветьем тюльпанов, нарциссов и примул. К ароматам черемухи и сирени, в которых тонула деревня, примешивался запах стряпни. Костя прямиком двинулся к одному из тех домов, где чувствовалось присутствие людей. Но не успел подойти даже к забору, как был грубо ухвачен сзади за куртку. Он инстинктивно отмахнулся – и огрел агрессора по уху.
– Да ты чего дерешься? – захрипел знакомый голос. – Я ж только… только…
Илюха барахтался на земле, силясь подняться, но доля этанола в его крови сводила титанические усилия на нет. Это оказалось не нападение: «леший» просто пытался подержаться за Костю в отчаянной борьбе за равновесие. Пользы от такого помощника ждать уже не приходилось – с лопатой он или без. Разве что справочные услуги.
– Прости, дружище! Не разобрался. А кто в том доме живет?
– Где? Вон в том? Карповна. Ну, в смысле, эта… как ее... Да все просто Карповной кличут. А зачем она тебе?
– Она – незачем, а кроме…
– Да вытащим мы твою машину, вытащим! – заорал Илюха, делая очередную попытку посрамить закон всемирного тяготения. – Если я сказал, значит, все будет… Ты поспи – а с утреца разберемся.
Насчет «утреца» было понятно и так. Но приглашение в дом пьяного скучающего болтуна – это вам не путевка в Карловы Вары. И хотелось прежде узнать, возможны ли иные варианты. Тем более что тут такие, понимаешь, коттеджи! Один вид их ублажил бы самого брезгливого педанта.
– А где заночевать можно? – спросил Костя, помогая Илюхе подняться.
– За-а-а мной! – скомандовал Илюха и ринулся к ближайшему дому с темными окнами. – Давай, давай – сюда! Не боись, говорю тебе!
На последней ступеньке крыльца он оступился – и неминуемо слетел бы вниз, если бы Костя не подхватил его сзади. Дом выглядел почти новым – нисколько не хуже тех, что были обитаемы. Резные наличники, свежевыкрашенные перила и чуть ли не вчера сколоченный сортир!
– Моя работа! – заявил Илюха, гордо выпрямляясь перед входной дверью. – Тут почти все – моя работа. Я у них заместо плотника, истопника и всего чего хочешь! По ночам плохо спится – вот и мастерю.
С сомнением глянув на него, Костя осторожно шагнул в темные, прохладные сени. И почувствовал, как судьбина наконец снимает кастет со своего кулачища. Пол выметен, в углу сложены сухие дрова. В комнате – чистые обои в горошек и выглаженные занавески. В рукомойнике – вода. Как будто его и вправду ждали. А кровать… о, это была песня, а не кровать! Шишечки на блестящей стальной спинке, пружинистый матрас – сыщи-ка в городе такой «эксклюзив»! В другом положении Костя уже торговался бы за то, чтобы свезти это ложе к себе домой. Ну а в нынешнем – лишь поражался да гадал, не возьмут ли с него, часом, денег за постой. Не взяли. Но отплатить все равно пришлось. Едва они зашли в дом, как Костя заметил, что у Илюхи под мышкой – бутыль с мутной белесоватой жидкостью. Когда и где тот ею разжился, невозможно было даже представить: они ведь все время оставались вместе! Гость – а может, наоборот, хозяин? – со стуком поставил бутыль на стол и в поисках стаканов распахнул сервант, едва не сорвав с петель одну из створок.
– Во-о-от! И посуды хватает! – довольно протянул он.
– А чей дом-то? Здесь живут? – Костя все никак не мог постичь происходящее.
– Да не, не живут уже! Два года почти как хозяйка преставилась. Тут знаешь, сколько таких домов? О! – Держась левой рукой за створку серванта, правой Илюха отметил над головой уровень моря. – Говорю же: пустая деревня! Всё! Держи «стопарь» и расслабься!
– Ну что значит – «пустая деревня»? Есть ведь родственники, наследники? Дома вон какие...
– Так эта, что преставилась, и была родственница. Племянница, что ли, старого хозяина… Веселая девка, шебутная! Петь под баян любила. В колодце утопла… Костя застыл, не донеся стопку до рта.
– А ты как хотел? – усмехнулся Илюха. – Тут почти во всех домах кто-то жил – да помер. А где не так? Вы вон, у себя в москвах-питерах, что – сплошь в новострой вселяетесь? Тоже поди и к покойникам въезжать случается… Ну хочешь, переберемся? К тете Стеше вон! У нее – ничего такого! Как старая стала и ум помутился, родные забрали. А что там с ней сейчас – не знаю. Может, и жива еще. Давай, давай – к тете Стеше! А то ты совсем скуксился.
Илюха вскочил, и, опрокинув стул, рванулся к выходу. Костя расставил всю мебель так, как она стояла до их прихода, бережно закрыл сервант и погасил свет. И они пошли к тете Стеше, чей дом отличался от первого разве что цветом обоев да кроватью – деревянной и без шишечек. Костя снова млел от окружавшей опрятности.
– Хозяева-то точно не нагрянут? – спросил он, блаженно растягиваясь на матрасе.
– Да кто, кто сюда нагрянуть может, если даже «скорая» не в раз пробивается? Да и хрен ты ее вызовешь – «скорую»-то: связи почти никакой! К реке идти надо, там хоть иногда сигнал бывает. Чтоб к нам сюда попасть, это… Да короче, вообще! Как экспедиция в тундру!
Окончательно расслабившись, Костя «накатил» вторую.
– А сам-то чего тут сидишь, в тундре?
– Я-то? А вот веришь – хочется! В городах у таких, как я, всегда одни неприятности, – тут Илюха так многозначительно подмигнул, словно хотел, чтобы его поняли в наихудшем смысле.
– А здесь, – продолжал он, – все ж заработок и жилье.
И, помолчав, добавил:
– А вдобавок – почтение.
То, что происходило дальше, Костя назавтра почти не помнил. Илюха лопотал и лопотал, а комната будто бы раскачивалась в такт его лопотанию – сперва слабо, медленно, как крепкое дерево на ветру, а затем все стремительнее и стремительнее, пока наконец не закрутилась каруселью и не перевернулась вверх тормашками.
Пробудился он от холода и жажды. Илюхи в доме не было, а через белоснежные занавески внутрь вовсю ломилось солнце нового дня. Костя лежал на кровати, спрятавшись в стеганое одеяло. Кто бы мог представить, что будет так холодно! Май же, май давно – скажите им там! Шатаясь, он вышел в сени и толкнул дверь. Яблоня во дворе трясла ветками и щебетала на разные голоса. Лохматый одноглазый пес шнырял по кустам, а со стороны улицы доносился бодрый Илюхин матерок. Не стаскивая с себя одеяла, Костя поковылял к калитке.
– Ну и мастак ты дрыхнуть! – крякнул Илюха из-за соседского забора. И, ширя улыбкой желтозубый рот, сообщил, что машина почти откопана.
– Сбил ты мне вчера, брат, весь распорядок. Я ж ночью работать люблю. А тут мы ого-го как погудели! Пришлось с утра с транспортом твоим повозиться. Ладно, пошли толкать. Лопата – в сарае! И это… доски вон те возьми.
Язык у Кости едва ворочался, а похмельный мозг был как никогда чужд аналитики. Тело степенно выполнило все указания – и потащилось к луже за Илюхой, который на ходу отхлебывал из алюминиевой фляги. Машину, разумеется, никто не откапывал: колеса были по-прежнему наполовину погружены в грязь. Костя принялся орудовать лопатой. Он отшвыривал мокрую глину, подкладывал доски, а Илюха стоял рядом и пытался руководить. Впрочем, быстро поняв, что Костя справляется без всяких советов и распоряжений, он отошел в сторону и сосредоточился на фляжке. Лопата сделала свое дело: уже через полчаса фургон катился по просохшему за ночь склону в сторону деревни.
– И всё! – хохотал Илюха, от которого снова разило спиртягой. – Давай, во двор ее – и отметим как следует.
– Не. Ехать еще, – выдавил из себя Костя первые за это утро слова.
– Куда ехать такому-то? Не оклемался! А оклемаешься – вечер будет. По темени снова в ту же яму влетишь. Лучше дерябни чутка, а завтра уже…
Костя отказался от угощения и полез в бардачок за бумажной картой. Ехать и вправду было надо – но сперва все-таки хотелось выяснить, что это за странная деревня такая и может ли она хоть чем-то оказаться ему полезной. Не зря же он, в конце концов, столько мук на пути к ней изведал! Ну не бывает так, чтобы подобная роскошь без хозяев простаивала! Что он – первый день работает? Исчезают хозяева – находятся близкие, исчезают близкие – находится внучатая «вода на киселе», исчезает она – отыскиваются хитрованы и проныры. Ничейная недвижимость – что чемодан с деньгами в людном месте. Она молит о хозяине. И если допустить, что Илюха говорит правду, это будет уже не реестровая ошибка, а ошибка мироздания. А потому душа пусть не горела, но все же слегка почесывалась от желания хоть на полпальца приоткрыть дверь в эту заповедную тайну.
– На, подумай! – прервал Костины размышления Илюха. В его руке, поблескивая на солнце, раскачивалась связка ключей. И прежде, чем Костя успел хоть что-то ответить, ключи уже были у него на ладони. А Илюха легонько хлопнул его по спине.
– Вот так вот не надо сидеть! Вот как надо!
И, вытянув шею, как петух, который завидел, что ему несут просо, Илюха расправил плечи, а потом выпрыгнул из «Соболя». И уже с самого конца улицы, словно куда–то в бескрайние лесные дали, крикнул:
– Не боись! Свою норму мы знаем!..
…Так Костя и стал обладателем тех самых ключиков – которые, как тогда показалась, позволят ему наконец превратиться из загнанной кобылы в вальяжного отпускника. Прекратить давить на газ, отлипнуть от смартфона – и хоть немного побалдеть. Окинув взглядом сруб-пятистенок, в котором провел ночь, он окончательно утвердился во мнении, что торопиться и в самом деле особо некуда. Ну когда ему такое вот жилище бесплатно попользовать предлагали? Уволят? Да ради Бога! Достала эта жизнь, в которой едва успеешь пригреться и расслабиться, как тебя тут же расталкивают и гонят палками на мороз.
Разумеется, всякая свобода требует дани – это он сознавал прекрасно. Цена здешней свободы – печное отопление, нужник во дворе, вода из колодца да мышка, что без устали скребется под половицами. Но будут и вечно свежий ветер с ароматом диковинных трав, и ночи, которые, как во всех безвестных местах, ласковые и добрые, словно мама, которая подсела к тебе на кровать и гладит по волосам. И потом… Вдруг сырой дух в сенях, дровяная банька и тихие, похожие один на другой и при этом такие разные вечера, вдруг это всё – его? Не блеск и лоск неспящих мегаполисов, а именно это? Рыбалка, грибы-ягоды, охота, лыжи – и новый, другой ты! Огрубевший и одинокий, но спокойный, многоопытный, сноровистый и по–житейски мудрый, как всякий человек, который самолично договаривается с природой о милостях.
Он еще раз глянул на дом. По крайней мере, не худо было бы его осмотреть повнимательней! Как и все горожане, Костя верил, что под сельскими крышами полно антикварной всячины, об истинной цене которой простаки хозяева не догадываются. Но чердак оказался по-больничному чист – так же, как и погреб, который не таил в себе ни проржавевших банок со старой краской, ни консервов, закатанных тетей Стешей в молодости. При этом в подполе пахло не плесенью и землей, а уксусом – термоядерным, по народным поверьям, средством от грызунов и прочей незваной живности. Впрочем, разочарование немного сгладили сени: в одном из углов обнаружился велосипед – вполне бывалый для рухляди, но недостаточно старинный для раритета. Костя оглядывал его без особых надежд: наверняка цепь проржавела еще при Андропове, а шины безнадежно дырявы. Но агрегат был ухожен, смазан и очень даже на ходу. Сев в седло, Костя рванул от крыльца к калитке и – вниз по склону, туда, где поблескивала вода. Солнце било в глаза, ветер свистел в ушах, а руль подскакивал на кочках. И во время очередного такого скачка к Косте вдруг возвратилось оставленное где-то в детстве ощущение сладости жизни. Сладости каждого момента, когда ты – «здесь» и «сейчас», а неудачи, суета и проблемы – «там» и «тогда», и никто не в силах доказать тебе, что «здесь» и «там» находятся в одной Вселенной. Поток, до которого он долетел, был шириной в семь–восемь метров и, наверное, каждый апрель боролся за почетное звание реки, а ближе к июлю бессильно соглашался именоваться речушкой. По быстрому его течению Костя сразу понял: и по пояс войти отваги не достанет. Только руку опустил – бррр! Градусов двенадцать, наверное, – не больше. «Свеженькая!» – весело крикнул он рыбаку, сидевшему поодаль в широкополой шляпе. Но рыбак и головы не повернул. Ладно, будет еще время закалиться.
Тот день он так и провел в седле. Соединил концы деревни прямыми, исчертил ее зигзагами, а потом заключил в круг. Когда этот круг замкнулся, Костя знал о Маркеловке почти все. И то, что с двух сторон ее подпирал глухой лес. И то, что обитаемых домов в ней, как он и предполагал, было не больше девяти. Впрочем, его мысли занимали те, что пустовали: уж больно лакомые были пирожки! Что за дома такие, за кем числятся? В базах своего ноутбука он Маркеловку не отыскал, а о том, чтобы проверить в реестре, нечего было и мечтать: про мобильный Интернет тут, наверное, вообще никогда не слышали. Оставалось одно – пытать местных. Но как они отнесутся к вопросам? Приехал невесть кто и сразу глаз положил! Надо бы поаккуратней...
Он размышлял, кем представиться и прикинуться, чтобы вызвать поменьше подозрений, когда непонятно откуда взявшийся корень остановил велосипед на полном ходу. Костя перелетел через руль и пропахал землю обоими локтями. Отряхиваясь, он сочными метафорами помянул и корень, и пустившее его подловатое дерево, и всю округу. И внезапно не то шестое, не то десятое чувство сообщило ему, что за ним наблюдают. Слева, за низеньким штакетничком из гладко ошкуренного горбыля, застыла толстенная бабка строгого вида. Именно строгого, а не злобного: глаза ее как бы бурили в Косте скважину, пытаясь добраться до самого потаенного, даже ему самому не известного. Разгоряченный, он едва не обложил трехэтажным и бабку, но вовремя сдержался. Громко поздоровался. Бабка даже не кивнула. Он поднял с земли велосипед и с усмешкой доложил ей, что вот, мол, совсем разучился кататься. Никакой реакции. Только когда он, не зная, что еще сказать, снова вскочил в седло, бабка будто бы удрученно покачала головой. Как если бы он совершил какой-то тяжкий, непоправимый проступок.
Вечером в доме даже накрепко запертые окна не избавляли от холода. Надо было протапливать печь, но как это делается? Костя с тревогой осознал, что остался один на один с незнакомым ему бытом, чей мудрый механизм отлаживался веками и равно не терпел ни суетливых, ни праздных рук. Он растерялся, как молодая роженица после выписки. Сперва ее опекали нянечки, потом встречали друзья и наставляли родственники, но вот завечерело – и все ушли, а она почувствовала, что, по большому счету, почти ничего еще не умеет…
Пока дрова разгорались, Костя попробовал было осмотреть шкафы, но изба почти мгновенно заполнилась дымом: еще миг – и стало нечем дышать. Перепугавшись, он бросился к ведру – увы, пустому: сам ведь еще с утра поленился сходить за водой. Пока бежал к колодцу, мысленно уже видел дом гибнущим в пламени пожара – и прикидывал, как потом спасаться отсюда. С размаху он «ахнул» все ведро в печь – и дыму стало еще больше. Наружу Костя вывалился почти угоревшим. А за воротами уже галдела компания дедов и бабок, тянущая на небольшой митинг-пикет. Наконец калитка распахнулась – и впустила веселую морду Илюхи.
– Чего тут у тебя – пожар, что ли?
– Да нет. Печка вот…
– Печка? Вроде рабочая была!
Илюха деловито направился к дому.
– Ну?! – заорал он уже изнутри. – А задвижку, задвижку-то чего не открыл?
– Что не открыл? – еле выговорил обессиленный Костя.
– Задвижку, говорю, – почти пропел Илюха, выходя на крыльцо. Громко, раскатисто, торжествующе. Чтобы слышали все за забором.
– Открывать надо! Эх вы, городски-и-и-и-е!..
Стариканы в ответ понимающе загудели и начали понемногу рассеиваться. Можно было считать, что Костю публично представили, и в отдельных церемониях нет нужды: вся деревушка отныне будет знать его как «городского дурачка» или кого-то в этом духе.
– Да ты себя не ругай! – уже ласково стал приговаривать Илюха, помогая распахивать окна. – У Карповны года три назад племянница жила – тоже из города. Так она в первый день плеер утопила в сортире! Во как бывает! Плеер!!! И еще с фонарного столба упала, два зуба выбила. Лазила туда с телефоном, думала – связь появится, ха! Ну зубы-то ладно – житейское. А вот плеер... Эх, ребята!
Когда дом наконец прогрелся, сон сокрушил Костю – и продержал в своих мягких объятьях до глубокой ночи. Разбудила духота: он явно перетопил печку. Сонными, полуслипшимися глазами озирал Костя в распахнутое окно начинавший становиться знакомым пейзаж. Где-то неподалеку задорно постукивал молоток. Видно, Илюха и впрямь работал после заката. Вдруг показалось, что у калитки кто-то стоит. Он напряг зрение – и содрогнулся: за забором была та же толстая бабка, которую он видел днем раньше.
– Вам чего?! – крикнул он. – Вы… вы зайти хотите?
Но тут же подумал, что хоти она – наверное, зашла бы: щеколды у калитки не было. Бабка не шевелилась и не издавала ни звука. Ее лицо во мраке утратило черты, но Костя чувствовал: она смотрит.
– Черте что! – пробурчал он. Вышел в сени – и задвинул второй засов на двери.
