Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература > Сила тщания > Глава II
«Ну вот. Вступление, как говорится, соорудил, а куда дальше двигаться, не соображу толком. Думаю, такое часто бывает, если человеку стыдно. Если то, что потом очень дурно запахло, началось именно с него. Ну а до того, как оно началось, был этот странный сон, который ни с того ни с сего стал меня доканывать. Осенняя Москва. Морось. Уныние. Иду по своему Отрадному. Спешу куда-то, перепрыгиваю лужи. И вдруг замечаю, что я – в совершенно незнакомом квартале. Вокруг не наши многоквартирные «коробки», а здания вроде как из прошлых эпох. Колонны там всякие, портики, кованые перила, девичий виноград на стенах – краснющий такой! «Ампир» все это, «модерн» или что другое – не знаю, не силен в теории. Но виды завораживают. Вместо бетона – гранит и камень. Между домами – мосты, а под ними – река, которой в моих местах никогда не было.
Спускаюсь и поднимаюсь по лестницам, прохожу по мостам, задираю голову, глазею на шпили, карнизы с лепниной, статуи на террасах. А за домами – купол собора. Кажется, довольно большого. Откуда это в районе, знакомом до последнего двора?!! Останавливаюсь, хочу все рассмотреть, но дела зовут, и я бегу дальше. Оглядываюсь. Грустно.
А потом, как говорится, «затемнение экрана». Проблемы где-то сами собой решаются, и можно вернуться туда, откуда они меня вырвали. Мчусь назад, переулки и дворы летят мимо. Еще чуть-чуть – и увижу тот самый купол!.. Но нет купола. Вокруг – все те же давно известные кварталы, а волшебное место – тю-тю! Сворачиваю влево, вправо, кружу по улицам, озираюсь, ищу спуск к набережной. Не видать больше ни набережной, ни реки! Только обыденное. Только то, что всегда доступно – и во сне, и наяву. Как так?!! Видел же, щупал!.. Злюсь – на неизвестные заботы и на родные улицы. Но больше всего – на себя. Дурака, который опять не сумел ухватить то, что просилось в руки. С этой злостью просыпаюсь и вползаю в новый день…
Поначалу я не особо морочился. Сон как сон – спасибо хоть, что не страшный. Но он повторился с десяток раз, и эта навязчивость начала пугать. Я попробовал припомнить, не встречались ли мне раньше похожие кварталы и дома – в путешествии, допустим, или в кино, а может быть, на открытке… Но на ум ничего не шло. Купил сонник, там – полная абракадабра. Рассказал обо всем паре-тройке знакомых. Но они сперва погоготали, а потом расписали собственные сны, причем куда занятнее моего. И только один приятель вдруг серьезно заявил:
– Это приоткрывается твоя вторая жизнь.
– Что значит – вторая? – не понял я. – Прошлая, что ли?
– Нет. Самая что ни на есть нынешняя. Она состоит из твоих неисполненных желаний.
– Но я не желаю ни вилл, ни дворцов! А если и желаю, то точно не таких и не в нашем скотском городе…
– Не воспринимай все буквально. Это просто нечто влекущее. То, что тебя притягивает, но от чего ты постоянно уходишь. Оно предстает в разных обличьях: кому – дворцы, кому – неведомые страны, кому – миловидные молоденькие незнакомки… Но эта штука продолжит являться тебе до тех пор, пока ты будешь истязать себя бесплодными идеями. Ну или не пойдешь им навстречу. Поразмысли над своим житьем-бытьем! Оглянись вокруг. Раскрой глаза!»
* * *
Глаза он раскрыл уже после полудня – скривившись на том же стуле у окна, с которого ночью наблюдал за бабкой. Та ушла задолго до рассвета, но сон еще несколько часов не брал Костю: то соловьи голосили, то пес где-то в зарослях возился…
На крыльце он обнаружил свои огромные сапоги, в которых накануне вытаскивал машину из грязи. Они были вычищены до блеска и стояли так ровно, словно кто-то выстраивал их по линейке. Двор оказался полностью прибранным, хотя вечером, воюя с печкой, Костя устроил там форменный хаос: свалил поленницу, разбросал инструменты, да еще и щедро оросил весь этот бедлам водой. Разумеется, потом он навел порядок, но в пределах общих приличий, не превращая реальность в фотографию из рекламной брошюры. Сейчас же двор просто сиял чистотой и ухоженностью: кто-то даже подмел его. Лишь сваленная около дров куча старого, невесть откуда взявшегося тряпья портила роскошную картину – да и то самую малость: сельский быт есть сельский быт. Кто же сотворил это все? Бабка и калитку не открывала — он видел. Илюха? Неужели так обширен простертый над деревней покров его неусыпной хозяйственности? Показалось даже, будто и печка вычищена, но Костя тут же вспомнил, что дверь, вообще-то, была заперта.
С подходом к местным он решил все–таки не мудрствовать. Водрузил на багажник велосипеда свою бензопилу – и поехал по дворам. Мышцы болели почти во всем теле — не то от давешнего падения, не то от сна на стуле.
Первым был тот же двор, в который он уже пытался попасть накануне. Как ее там? Карповна?
– Хозяева! – гаркнул Костя из-за калитки.
– Аушки! – раздалось из дома. – Иду-иду-иду! Иду-иду-иду!
Слабый, едва различимый голос сперва зазвучал, как далекое завывание ветра, но, приближаясь к двери, это «иду-иду-иду» неуклонно набирало силу – и вскоре уже гремело, как забивавший сваи гидравлический молот. Так, наверное, выползает из тропических зарослей анаконда, метр за метром открывая испуганному путнику всю свою силу и мощь. Косте даже стало немного не по себе. Он был уверен, что женщина, которая столь зычно кричала, будет дородной и крепкой, способной удержать если не коромысло с ведрами, то уж хотя бы кастрюлю со щами. Наверняка это и была та самая бабка, что дежурила ночью у его двора. Но на крыльцо выдуло былинку – худенькую, тщедушную старушенцию.
– Ой! Думала, Илюша это, – громыхнула она и озадаченно уставилась на Костю.
– А я к вам по делу, – облегченно выдохнул Костя и, не дожидаясь приглашения, распахнул калитку.
По обеим сторонам садовой дорожки тянулись вверх хрупкие побеги юных, ещё не расцветших ирисов. К окнам склонялись ветки сирени, а у крыльца, в самой середине клумбы, как всегда, не дожидаясь прихода лета, бесстыдно розовел волчеягодник. Все дышало порядком и чистоплотностью, все было правильно и аккуратно. Тут просто не могли, права не имели проигнорировать его посулы.
– Смотрите, что у меня для вас есть! – начал Костя приторно-сладким голосом, точно разговаривал с малышом, которому нужно было скормить лекарство. Он снял пилу с багажника и двинулся было к крыльцу, но Карповна вдруг побелела и стала пятиться к двери.
– Ой, ой! Милый, что это ты? Не надо!
– Да это же пила! – остановившись, улыбался Костя. – Она вам очень пригодится. Недорого.
– А на что она мне? – все так же испуганно басила Карповна. – Я и не пилю-то ничего.
– Как же – не пилите? Ведь целое лето впереди. Не бывает так, чтоб за все лето спилить нечего. Или у вас уже есть пила? Тогда могу много чего другого предложить. Электрорубанок...
– Ой!
– Газонокосилка...
– Ой!
– Генератор бензиновый...
– Ой!
Вдали от дома вралось легко и весело, но неподдельный страх на лице старушки быстро заставил Костю свернуть рекламную кампанию.
– Просто у вас тут все так ухожено, – растерянно пробормотал он. – Вижу, хозяйка вы...
– Да не я, не я! Это ведь Иля! Илюша наш – он все, он. Чинит, строит, косит. Да все-то ночами! Встанешь поутру – а он уж такую лепоту кругом навел! Золото – не человек. Ты ему вот, сынок, все это предложи! Что-то да сгодится!
– А в том доме, – Костя кивнул в сторону соседнего участка, – есть кто? Я стучал туда, стучал… Двор тоже вроде весь чистый, прибранный.
– Это тоже все – Иля, – пояснила Карповна. – Нет, в том и вон в том, дальше, да-а-а-вно не живут. Умерли хозяева.
– А родственники?
– Что ты, милый! Какой родственник по своей воле сюда сунется?
– А разве здесь так плохо?
Но Карповна только рукой махнула, словно речь шла о самоочевидных вещах.
– Ты, сынок, лучше побыстрее свои дела решай. Не надо тебе тут задерживаться.
И она скрылась в сенях, не дав ни единого шанса что–либо уточнить.
«Хамье», – заключил Костя. И ошибся: в других дворах его приняли еще холоднее, хотя в них он входил вроде бы осторожней, а с хозяевами разговаривал намного тише и вкрадчивей. «Не нужно ли чего, не сломалось ли что-нибудь?», – услужливо спрашивал он ближайшего соседа Карповны, худого высокого деда. Но нет, ничего сломанного не отыскалось – кроме разве что дедова рта, который был совершенно неработоспособен. Зубов в нем, по-видимому, не имелось вообще, а потому дед до последнего старался им не пользоваться: махал руками и строил гримасы, достойные лучших театров пантомимы. И все его ужимки предлагалось трактовать как вежливое предложение испариться сию же минуту. Потому единственное новое знание, с которым Костя вышел из дедова двора, состояло в том, что в отсутствие зубов человеческое лицо обретает невероятную пластичность.
Впрочем, кое-что выяснить все-таки удалось. Одиннадцать домов в деревне были свободны от всех и всяческих притязаний. Но дома эти, запертые и тихие, оставались такими же опрятными, как и те, где жили люди. Косте удалось проникнуть лишь еще к одной тощенькой сгорбленной старушонке, подобной Карповне, и паре полуразвалившихся дедушек. Один из них жил вместе с дочерью – свирепой и костлявой, как сама смерть, теткой. Она постоянно перебивала отца и переставляла его с места на место, точно садового гнома. Именно садового гнома он больше всего и напоминал: крохотный, с белой бородой и увесистой клюкой в руке. Все эти старожилы – кто жестами, кто словами – отсылали Костю к Илюхе, который, по их представлениям, создал небо и землю, а из обрезков и стружки слепил Маркеловку. Всего за полдня фигура этого не просыхающего колдыря обрела в Костином сознании черты языческого идола размерами с Родину-мать.
Наконец Костя развернул велосипед – и двинул к реке. Скинув куртку, он растянулся на солнце у стремительно бегущей воды, наслаждаясь безлюдьем. Не совсем, впрочем, полным: рыбак по-прежнему был тут. Недвижный, он сидел на том же месте, где Костя увидел его впервые. Мужик как мужик – невысокий, в обожаемой рыболовами летней «камуфле», которая, видимо, помогает обманывать вооруженных перископами лещей-интеллектуалов. Лицо полностью скрыто огромной шляпой с анти-москитной сеткой. Костя за день настолько устал от местных, что эту окаменелость не хотелось даже трогать. Но раз уж они оказались рядом…
– Эй, приятель! Пила не требуется?
Но рыбак так и не шелохнулся, пребывая в глухом равнодушии всеведущего.
Тем вечером Костя поставил себе цель – выспаться. Он влез в печь так глубоко, будто она была темой его докторской диссертации, – и вник, как ему казалось, во все хитросплетения этой многоуровневой системы. Протопил на славу, оставил открытой форточку – в общем, все тебе условия для здорового сна! Но с заходом солнца сумеречные тени за окнами снова слились в огромный силуэт бабки. Свет неполной луны и уличного фонаря делали его чрезмерно зловещим, а потому отчасти смешным – из-за бабкиной округлой конституции. «Призраку пора на фитнес», – пытался хохмить Костя. Только весело отчего-то не становилось. Он сознавал, что либо его тут кто-то сильно не жалует, либо старуха безумна. Второе было ничуть не менее страшно, чем первое.
Костя с детства боялся сумасшедших. Когда он еще учился в средней школе, его любимая соседка тетя Зоя, мачеха друга Витьки, нежданно лишилась рассудка. Никто толком не объяснял причин – тем более при детях. Поговаривали о какой-то дурной наследственности, но поговаривали вскользь и всегда шепотком. Несчастную, разумеется, широкой публике не предъявляли, однако Косте достало пары Витькиных рассказов, чтобы поразиться тому, как дико и необъяснимо изменился, казалось, всю жизнь знакомый, приятный и добрый человек. Она часто забирала их с уроков, вела в парк, кормила мороженым и чебуреками, катала на аттракционах... Играла в снежки с таким азартом, будто ей самой было десять-одиннадцать лет, знала, как лучше вырезать кораблик из пенопласта или смастерить «брызгалку» с водой, чтобы не было протечек… В общем, была идеальной компанией на все случаи мальчишечьей жизни и всегда шутила да улыбалась. Но затем улыбки сменились злобными оскалами, а шутки – угрюмым молчанием. Близкие, как это нередко бывает, до последнего отрицали очевидное – и не спешили устраивать тетю Зою в те места, где человеческую душу якобы знают лучше, чем сам Господь. Правда, потом им пришлось оптом скупать замки, баррикадироваться в комнатах и прятать ножи: под конец тетя Зоя принялась бросаться даже на родных. И одарила Костю одним из тех жутких воспоминаний, что способна изгладить только смерть. Незадолго до того, как за бедняжкой все-таки приехали санитары, он пришел к Витьке по какой-то пустячной надобности. В квартиру его, естественно, не пустили, и он ждал у приоткрытой двери, когда изнутри вдруг послышались крики, грохот чего–то упавшего и дребезг разбитого стекла. А потом внезапно – Костя не успел ни крикнуть, ни отпрянуть – из-за двери высунулась бледная рука и схватила его за горло. Ногти мгновенно впились в шею, и он завизжал от боли. Ужас длился всего мгновение: больную тут же оттащили, и откуда-то из дальних комнат, словно из чрева самого ада, послышался ее хохот. Неистовый и жуткий, он не имел ничего общего с радостью. Это был смех презрения, адресованный всему сущему, глумление над белым светом. Долго еще он стоял у Кости в ушах, а следы тонких пальцев, наверное, с неделю багровели на шее. Вид же темной пасти дверного проема, из которого вдруг, подобно щупальцу неведомого чудовища, вылезает длинная, худая рука, стал ночным кошмаром на несколько месяцев… – Бабка очень жирная или просто жирная? – допытывался Илюха.
Столь резкий уклон в теорию ставил в тупик.
– Не знаю. Толстуха и есть толстуха. Как тут определишь, – неуверенно бормотал Костя.
– Это я к тому, что их вообще-то две у нас. Близняшки – Вера Макаровна и Нина Макаровна. И обе – с придурью.
– А придурь жесткая?
– Ну не то, чтобы так уж прям уж… А знаешь, что? Возьми – и сам у нее спроси, чего ей надо!
– Так ведь молчит. А подходить как-то неловко. Она же во двор не лезет.
– Но спать-то мешает, – Илюха прищурился. – Или тебе страшно?
– Да нет, чего я бабку–то пугаться буду! – поспешно ответил Костя. Но, кажется, не убедил.
– Вот как сделаем, – решил Илюха. – Я сегодня к тебе приду, и мы ее споймаем!
Костя догадывался, чем слово «приду» грозило его печени, но от предложения все равно немного полегчало.
В тот вечер бабка долго не появлялась, и Костя даже стал опасаться, что Илюха напьется прежде, чем она нагрянет. Но Илюха проявил выдержку, и когда бабка памятником встала за калиткой, мастер был еще в состоянии двигать и языком, и всеми конечностями.
– Ну вот чего ты к нему прилипла? Оставь паренька-то! – веселым голосом выкрикнул Илюха с крыльца в темную полночь.
– А то не знаешь, чего! – вдруг сразу откликнулась бабка.
– Да брось чепуху эту, Нина!
– Для вас, молодых, все – чепуха. Конец света настанет – и того не заметите!
– Это мы-то молодые? А может, это вы все – молодежь зеленая, раз такую чушь постоянно городите?
Костя, подогретый самогоном, оказался у калитки первым – и теперь, ничего не понимая, чувствовал себя круизным лайнером, по бортам которого встали боевые корабли, ведущие яростную перестрелку. Но вскоре снаряд прилетел и на его палубу.
– Ехал бы ты отсюда, родимый, вот что! – твердо, точно вынося окончательный вердикт высшей судебной инстанции, объявила баба Нина. – Здесь никому еще… Вдруг она приметила топор, который Костя, сам не зная зачем, прихватил на выходе из дома.
– Мать честная! – прошептала бабка, попятившись.
– Нет-нет-нет! Это я… это просто…
Слова не складывались во внятные фразы. Пытаясь, помочь себе жестами, Костя невольно взмахнул топором, и старуха от ужаса едва не лишилась чувств. Илюха попытался выручить:
– Нин, ты что – колуна не видела?
Но бабка уже трусила прочь от калитки, покачивая своими округлыми ягодицами из стороны в сторону.
– Чокнутый! – бросила она через спину, растворяясь во тьме.
– Ну это ты, конечно, перегнул, – гоготал Илюха, глядя на Костю. – Не, не! Не ходи за ней, а то у нее вообще инфаркт сделается!
– Может, правда – лучше уехать? – спросил Костя, когда они уже поднимались по крыльцу.
– Еще чего! Из-за глупостей ихних! Давай-ка лучше по одной – и пойду я работать.
– Помощь нужна?
– Ни-ни-ни! Приезжие у нас – редкость. Мы их бережем! То есть я берегу. Хе-хе!
С той ночи баба Нина не объявлялась. Вместо нее постоянным гостем стал нежный Морфей, который врачевал нервы и снимал с души все сомнения. Май близился к концу, и мир вокруг ослеплял красками. Поляны усыпало голубыми незабудками, а кромку леса – белыми капельками ландышей. Под штакетниками цвел барвинок. Природа словно призывала забыть про вчера и завтра, отдаваясь полностью мимолетным радостям лучшего времени года, которое – кто знает? – потом, возможно, будет вспоминаться как лучшее время жизни. Костя пил парное молоко, поплевывал на долги-обязанности и бегал по утрам. «Давай-давай, ты ж когда-то был лучшим стайером курса!» Сбросив за неделю под три кило, он чувствовал себя на пороге второй юности. Река, потеплев, почти покорилась: теперь он мог полностью погрузиться в воду на целую минуту! Можно было подумать, что и его тоже коснулись волшебные руки Илюхи, которые, казалось, обращали в идеал все, к чему только притрагивались. Он потрясался способности этого чудодея созидать, не отрываясь от самых мирских и греховных занятий. Хотя язык не поворачивался назвать пьянство и сквернословие тяжкими грехами, когда вокруг захмелевшего и матерящегося мастера во всей красе раскинулось его творение – деревня с лубочной картинки, цветущая, как все эти счастливые летние травы.
Но даже рай – не рай в полной мере, если его не с кем делить. И обычное для весны томление, которое испытывал Костя, было здесь почти ни при чем. Ему просто до зарезу хотелось заполучить сюда хоть кого-то из своей привычной повседневности – и потрясти великим открытием. Это было похоже на покупку новой квартиры, повышение по службе или роман с красоткой на восемнадцать лет моложе – то, что невозможно долго удерживать в себе и хочется гордо продемонстрировать людям. Мешало лишь одно: круг его общения теперь располагался не ближе, чем Тибет, и добраться сюда никто не сумел бы даже на спор. Впрочем, один человек, кажется, все-таки имел некоторые шансы. Костя зарядил давно обессилевший мобильник и поехал к трассе ловить сигнал. На следующее утро он уже ждал звонка.
Серега Протасов был из тех друзей, что идут рядом всю жизнь. Иногда – теми же путями, иногда их уводит вбок, но даже если они теряются на целые годы, то всегда легко отыскиваются и охотно вновь шагают одною дорогой, как будто и не было этих выпавших из дружбы лет. Как познакомились, Костя даже не помнил. Этот немногословный парень двухметрового роста просто понемногу стал держаться рядом – сначала на вступительных, потом в «универе». Оба были троечниками, оба частенько обижались на мироустройство – только Серега, в отличие от Кости, был сдержанней. За это, собственно, Костя его и ценил: огромный, неспешный, как слон, и хладнокровный, как змея, Протасов относился к краснокнижному виду великих слушателей. Он, подобно портрету на стене, в любой момент был готов внимать бесконечным словоизлияниям разозленных, сомневающихся, влюбившихся, брошенных или горящих энтузиазмом – и при этом ни разу не поднять вверх усталых глаз и не разомкнуть челюстей, чтобы выпустить собственное мнение. И сейчас Костя был рад, что именно Серега первым увидит это странное, непостижимое и прекрасное место.
Серега не подвел. Всю дорогу от трассы он терпеливо выслушивал сбивчивый рассказ о Маркеловке – и даже изгибом брови не выдал скепсиса. Зато, когда авто, вдоволь укачав его на ухабах, наконец остановилось посреди деревни, реакция Протасова была красноречивей любых слов. Он медленно огляделся, а затем уставился на Костю.
– Оно… настоящее?
– Как самогон, который мы сегодня будем пить.
– Но тихо-то как! Люди…
– А с людьми вот то самое, о чем я говорил.
Едва не проломив головой притолоку, Серега втиснулся в сени.
– О как! Тут, значит, тоже цивильно!
– Именно.
– Нет, это… очень занятно! Пойдем, прогуляемся, что ли.
Посасывая привезенное Протасовым пиво, они пару раз обошли Маркеловку. Деды и бабки с чем-то сосредоточенно возились за заборами, но их рвение не могло обмануть: Костя с Серегой спинами чувствовали провожающие их взгляды. Серега озирался на каждом шагу, а в конце экскурсии почесал подбородок и заключил:
– Таких деревень я в жизни не встречал.
– Именно! Как новенькая. Хотя бывают ли вообще новенькие деревни?..
– Я не про дома. Про форму.
– Какую форму?
– Ой, ладно! Не заметил? – улыбнулся Серега.
– Да что не заметил-то? Говори!
– Идеальный квадрат. Я еще в первый обход обратил внимание. А когда мы снова вокруг пошли, шагами высчитал. Абсолютно равносторонняя деревушка! Как по трафарету! Хочешь, потом проверь. Тахеометр с собой?
Костя остановился. Сколько он уже исходил и исколесил окрестности – и ни разу не обратил внимания на очевидное! Маркеловка и вправду была квадратной – и теперь, когда он осознал это, ее прежний шарм как будто даже слегка потускнел, словно эта равносторонняя форма выхолостила из деревни часть многовекового очарования русской провинции.
– Неправильно это, – заключил Протасов, как бы читая его мысли. – Не строили так никогда. У нас, по крайней мере. Дома всегда то лесенкой ставили, то в разнобой. Так у них был шанс уцелеть, если пожар начинался. Ветер по прямой огонь быстро разносит, вот и не делали прямых улиц. А эта – ну, глянь! – как линейка…
– И где ты все это вычитываешь? Пошли-ка выпьем! – сказал Костя.
– Да мы вроде как уже.
– Не-е-е, я серьезно!
Самогон обжег им горла. Он расслабил, умалил все тревоги, и Костя тут же принялся уговаривать Протасова остаться.
– Ну-у-у, – протянул Серега. – Место, конечно, необычное, но пару-тройку деньков потусить можно.
Он легко втягивался в приключения. Никто из приятелей не слышал от него фраз вроде: «Не сердись, брат, но завтра лоджию утепляю, а послезавтра – к тете на пельмени». Как подлинный пожиратель дамских сердец, Протасов всегда принадлежал только самому себе. И потому в мужских компаниях слыл образцом надежности.
– Еще дольше потусишь – вот увидишь! Мы тут такое…
Но Серега уже расчехлял гитару. Он стиснул гриф и стал тихо побренькивать что-то сумбурное. Затем огромные, как сардельки, пальцы на миг замерли над инструментом – и обрушились на все струны разом: «Границы ключ переломлен попола-а-ам…» Гнусавое эхо запрыгало по углам – пустым и выметенным, без икон и паутины.
Вечером, уже крепко пьяные, они снова выползли колобродить по Маркеловке – но теперь, разумеется, с ощущением полноправных хозяев. Жажда приключений волоком тащила за каждый забор.
– Эй, мил человек, а что ж у тебя деревня квадратная? – крикнул Костя копошившемуся за одним из штакетников Илюхе.
– Дык это… почему у меня-то? – отозвался Илюха. – Она и до меня была. Не знаю… Заимка, значит, такой вышла.
– Заимка! – радостно завопили Костя с Серегой. – Эх, заимка, нам ли быть в печали?!!
С гоготом они двинулись дальше. Ломая ветки сирени и распевая похабные частушки, растревожили чью-то брехливую шавку, а сидевшая у калитки старушонка посмотрела на них с таким глубоким и искренним порицанием, словно они совокуплялись в церкви. Вскоре поперек пути встал лес. Раздумывая, куда направиться дальше, Костя и Серега заметили на одной из крыш ворона. Это была огромная птица с длинным изогнутым клювом и иссиня-черными, будто высмоленными перьями, отличающими лесных ворон от их серых городских собратьев.
– Монстр! – воскликнул Протасов. – Такой и человеческий череп подхватит, если захочет.
– Ах ты, зараза! – зашипел Костя, поднимая с дороги камень. – Вот тебе череп!
Булыжник пролетел так далеко от птицы, что та даже не повернула головы.
– Сволочь какая! – возмутился Костя. Он снова нагнулся, а затем обрушил на ворона очередь камней, которую тут же продолжил Серега. На этот раз ворон осознал всю степень опасности и, взмахнув широкими крыльями, исчез в лесной зелени. Когда он скрылся, друзья обнаружили, что разбили на крыше дома пару листов шифера. Обменявшись смущенными взглядами, они огляделись. Но никого вокруг не было – и «диверсанты» тихо возвратились восвояси. У калитки уже поджидал Илюха – по его собственным словам, созревший, чтобы «дерябнуть по полтишку».
«Полтишок» разлился, как Енисей по весне, и окончательно смыл все берега здравого смысла. Наутро Костя оказался не в состоянии даже подняться с постели. Сил хватало только на то, чтобы тихо постанывать, пока Илюха, вновь истово сокрушавшийся из-за сбитого рабочего графика, подносил стаканы с водой. Зато Протасов выглядел так, будто накануне не ублажал себя ничем, кроме мятного чая с медом, а потом крепко проспал всю ночь. Он даже ухитрился сварганить яичницу – и, заглотив ее, воссел на крыльце с сигаретой. Илюха был уязвлен, хоть и не подавал виду: его гигантский похмельный опыт мерк рядом с возможностями гигантского Серегиного тела. Видимо, досада эта в конце концов и заставила Илюху грубо прервать неспешный кайф, которому предавался Протасов, чтобы отправить его за свежей водицей. Протасов исчез с ведром, а Илюха положил Косте на лоб влажный компресс с какой-то неизвестной травой, которая, естественно, никак не облегчала страданий, зато воняла хуже, чем помойный бак в тридцатиградусную жару. Еще больше дурея от этого запаха, Костя, естественно, шептал клятвы. Мол, больше никогда, ни капли, отныне и навсегда – новая и правильная жизнь. А в голове, точно жуткие миражи, ткавшиеся из ночного тумана, всплывали все новые и новые воспоминания о непотребствах, которым он предавался накануне. Илюха же только прохаживался по комнате и, цыкая, качал головой. Когда он прикладывался к бутыли, бывшей для него, как теперь стало ясно, и болезнью и лекарством одновременно, Костя, подавляя рвотный позыв, отворачивался к стенке.
Так погибало это дивное солнечное утро, наполненное пением птиц и гулом золотистых шмелей прямо под окнами. Наконец, после очередного глотка, Илюха поскреб ногтем небритый подбородок и спросил:
– Он уехал, наверное, да? Обиделся на меня?
– Кто? – не отворачиваясь от стенки, прохрипел Костя.
– Кто-кто… Дружок твой! До колодца – метров двадцать, а его уже три часа нет.
– Как это – три часа?
Костя даже не предполагал, что настолько оторвался от реальности.
– Натурально. Три часа прошло. Ни воды, ни водоноса.
– Может, во дворе курит?
– Да я уже во все окна глядел по тысяче раз. Нет его тут, говорю тебе!
Встрепенувшись, Костя смахнул компресс и тряхнул головой. Да ну! Не мог Протасов ни уехать в город, ни даже уползти в лес, не объяснившись. Костя с помощью Илюхи доковылял до колодца – и после вылитого на голову ведра воды почувствовал себя на четверть живым. Сереги поблизости и вправду не было, а потому они сразу же отправились прочесывать деревню. Та, с лаем, кудахтаньем, мычанием и похрюкиванием, шествовала от полудня к полуночи, неспешно пережевывая еще один день на своем пути. Из садов и палисадников взмывали ввысь птичьи трели. Безоблачная синева обжигала глаза.
– Уехал – точно говорю! – твердил Илюха. – Отсюда так просто не исчезают.
Костя заглядывал за каждый забор.
Вдруг с одного из крылец словно шарахнул танк. Это их окликнула Карповна.
– Что – здоровяка ищете?
Костя вздрогнул, а Илюха медленно обернулся.
– Ну! Видела, что ли?
– Видела! Туда вон шел! Да скоро так, торопился как будто!
И старушка указала в проулок между двумя дворами, который служил самой короткой дорогой к реке. Костя хлопнул себя по лбу. Как он раньше не догадался! Они быстро спустились к воде, но и там никого не обнаружили. Лишь вечный рыбак пропекался на солнце.
– Эй! Вы парня высокого тут не встречали?
Молчание.
– Да что за!.. – Костя уже пустился было приводить эту бездушную статую в чувство, когда Илюха дернул его за рукав.
– Спокойно! Это Терентьич. К нему с правильного уха заходить надо…
Он обошел рыбака и, встав с противоположной стороны, поздоровался. И тут, к удивлению Кости, истукан преобразился. Он вскочил и снял свою шляпу с сеткой, явив миру абсолютно лысую голову, короткую козлиную бороденку и бифокальные очки. Поприветствовав Илюху, рыболов протянул руку и Косте:
– Наслышан, наслышан! Знаю даже, что вы тут у нас теперь… э-э-э… так сказать, проживаете. И как вам?
Он оказался старше, чем Костя предполагал. Дряблая кожа на шее, морщины глубиной с Марианскую впадину… В общем, не меньше шестидесяти мужику было. – Необычно, но нравится, – натянуто улыбнулся Костя. – Вы тут не видели здорового такого парня? Он наверняка купаться приходил…
Вместо ответа Терентьич нагнулся и левой рукой поправил удочку. С правой, видимо, когда-то приключилась беда: она была прижата к телу и неестественно напряжена, будто держала тяжелый груз. Рыбак изучающе уставился на Костю.
– Нравится, говорите… Ну нравится, стало быть, – задумчиво заключил он. А потом точно спохватился. – Н-н-нет, тут не было никого. По крайней мере, я не заметил.
– Но в деревне видели, как он сюда шел! – настаивал Костя.
– Хм… значит, я сегодня слеп и глух.
Костя уже развернулся, чтобы идти дальше, когда Терентьич слегка тронул его за руку:
– Вы только с водичкой местной поосторожней! Не ахти вода, прямо скажем.
Нахмурившись, Костя зашагал вдоль берега.
– После инсульта он, – шепнул Илюха, когда они обогнули холмик на изгибе речушки, скрывший от них и рыбака, и одинаковые домики Маркеловки. – Отходит здесь. Большой человек был. Профессор – геологии, что ли. Или археологии. Мудреный, короче.
Костя стискивал зубы: зной безжалостно распалял головную боль. Оба берега – насколько хватало его замутненного взора – были пусты и чисты. Ни людей, ни зверей, ни брошенной одежды, ни даже смятой травы. Ряска в ближайшей заводи оставалась ровной и недвижной, подтверждая, что этим утром воду не тревожил ни один купальщик. В полном недоумении повернул Костя назад к деревне. Чуждый взбалмошности Протасов никогда не откалывал таких фортелей. Шутить шутил, но безобидно. Да и какие шутки сейчас, когда Костя так отчаянно в нем нуждался?
Они с Илюхой подошли к Маркеловке с другого края – и еще издалека увидели группку людей у одного из домов. Костя узнал костлявую тетку, которой пытался предлагать инструменты, и долговязого деда без зубов. С ними была еще бабулька, которая тоже показалась знакомой. Едва он приблизился, как группка поспешно расступилась, и в траве завиднелось что-то желтое. Как это часто бывает в такие моменты, Костя не сразу осознал, что перед ним. Сперва почудилось, будто это надувная лодка, потом – будто мешок... Лишь когда он, наконец, узнал яркую футболку Сереги, слабость и боль вдруг покинули Костю – и он бросился вперед.
Тело Протасова распростерлось под березой, стоявшей почти вплотную к дому и раскинувшей ветви прямо над крышей, словно пытаясь оградить человеческое жилье от всех невзгод. Костя принялся трясти и тормошить друга. Он щупал пульс, прикладывал ухо к груди, приоткрывал Протасову глаза, истерично суетился вокруг, пытаясь вспомнить, что еще обычно делают в подобных случаях. Старики лишь вздыхали. Кто-то из них указал на огромный синяк, который виднелся из-под футболки. Гематома расползлась от верхней части груди до шеи. Только тут Костя заметил, что шея у Сереги согнута вбок почти под прямым углом. Он стал хлестать Протасова по щекам, принес и вылил на беднягу два ведра воды… Костлявая тетка все это время смотрела куда-то в сторону, будто дожидаясь, пока Костя образумится, но потом не выдержала – и рявкнула:
– Оставь ты его уже! Не видишь, что ли?
Костя видел. Только то, что он видел, было подобно каракулям сумасшедшего: оно не постигалось, не входило в сознание. Серега ведь только что... Он только… Он…
Что-то щелкнуло внутри. Мир накрыла мертвая тишина. Люди ходили вокруг, покачивали головами, кто-то трогал Костю за плечо, кто-то отправлял Илюху на поиски эфемерного сигнала сотовой сети. Но Костя не видел, не слышал и не осмыслял происходившее. Он замер на коленях у бездыханного тела, а перед глазами проносились те мгновения жизни, что он разделил с Серегой. Они бежали мимо нескончаемой вереницей, повторяясь и сменяя друг друга, – радостные, смешные, досадные, нервные, но все как одно яркие и четкие, точно не память поднимала их из своих неизмеримых бездн, а взгляд выхватывал прямо из настоящего...
Вот они вдвоем на осеннем холоде, замерзшими, не слушающимися руками пытаются удержать мешки, которые с трудом вытаскивают из грузовика. Это была их первая работа. То есть не эта, а та, на которую их отправили – обмерять владения какого-то агрохолдинга. На обратном пути в машине «полетело» сцепление, и проезжий шоферюга согласился дотащить ее до трассы – при условии, что они разгрузят его грузовик. Костя с Серегой приняли предложение без колебаний, но уже на месте выяснилось, что грузовик вез фасованную гранитную щебенку. За всю жизнь они не матерились столько, сколько за тот вечер, а спины у обоих потом болели неделю…
А вот они, студентами еще, сражаются в шахматы. Протасов играл лучше: то ли занимался где-то в детстве, то ли просто быстрее соображал, но Костя почти всегда бывал бит – даже несмотря на то, что частенько с глубокомысленным видом изрекал непонятные ему самому словеса: «контроль поля», «ферзевой гамбит», «защита Нимцовича»… Как-то он сходил конем по прямой. Без задней мысли, без попыток сжульничать, исключительно от рассеянности – взял и поставил фигуру туда, где она по правилам никак не должна была оказаться. Оплошность обнаружилась уже через несколько ходов, когда переигрывать что-либо было бессмысленно: Серега все равно побеждал. И при этом даже не поморщился! Хотя, как позже выяснилось, неправильный ход он заметил сразу же. «Да чего там! Со всеми случается-приключается…»
Июльская ночь. Они несутся по парку. Теплынь несусветная, мимо прыгают расплывшиеся огни фонарей. Подвыпившие Костя с Серегой «отливали» под деревом, когда услышали позади голоса каких-то ребят, которые шутливо их пристыдили. Они в ответ – так же шутливо – послали ребят по известному адресу. А ребята вдруг смолкли и решительно направились к ним. Обычно такого не происходило: Серегины габариты действовали на хамоватую «гопоту» успокаивающе. Но тут нужного впечатления почему-то произвести не удалось – и, обернувшись, Костя увидел, что у «гопоты» поблескивают на плечах погоны. И, как по сигналу стартового пистолета, они с Протасовым рванули в темноту. Еле удрали…
Но мало-помалу все эти воспоминания таяли, испарялись – и уступали место одной и той же сцене, которая раз за разом прокручивалась в сознании: он стоит у шоссе, и в его телефоне слышится голос Сереги, ответившего на нежданный звонок. Протасов, Протасов, зачем я только набрал твой номер?!!
– Опять тут у вас, – бросил, вываливаясь из «уазика», участковый – рыжеусый мужик с конопатым лицом и красными буркалами. Он раздраженно всех оглядел, достал пачку сигарет, но, потеребив в руке, снова спрятал в карман. – Ну, чего стоите? Показывайте!
– С дерева, кажись, свер… сверзился, – не без труда прохрипел отец костлявой тетки. Из всех собравшихся он дополз до места событий последним – и, видимо, поэтому первым решил высказаться. Эта фраза, подобно оплеухе, мгновенно привела Костю в себя. Собственно, она и была оплеухой – прежде всего, элементарной логике.
– Да подожди ты! – папашу-гнома одернула дочь. – Пусть люди сами разберутся.
– Разберутся, разберутся, – повторил за нею дедок. – А чего разбираться?
Костя пристально посмотрел на него.
– Как это – чего? По-вашему, разбираться не надо?
– Лез, лез, а потом… того, – продолжал дед, глядя поверх Костиной головы куда-то в глубокие лесные чащи. Затем он вдруг отошел в сторону и, опершись на клюку, зашептал что-то себе под нос.
Костя побагровел.
– Вы что – серьезно? На хрена ему лезть на дерево?!! Вы вот полезете? Или вы? – он бегло оглядел других соседей, словно спрашивая их всех разом. – Какое еще дерево?!!
– Чё орешь-то? – раздался из-за Костиной спины писклявый старушечий голосок. – Кто вас знает, городских, куда и зачем лазаете. Вы тут такое иногда отчебучиваете…
– Так, прекращайте-ка! – вмешался участковый. – И давайте, отойдите подальше. Кто его нашел?
Костя стоял, стиснув зубы, чтобы не выпустить подступавшие к горлу рыдания. Горе мешалось с яростью – яростью на себя и на всех вокруг. Эти престарелые недоумки, видимо, вообще ни о чем не радеют, кроме собственного спокойствия. Случись что – сам виноват! Как тогда с его печкой. «И вообще, валили бы вы все отсюда, городские!» Только не на того напали! Он не свалит, покуда не выяснит, что произошло.
Но пока деды и бабки судачили с полицейским и, будто сговорившись, раз за разом указывали на березу, Костина ярость стала разбавляться совершенно иным чувством. Он вспомнил вдруг и про совет Карповны не задерживаться в Маркеловке, и про настойчивое желание Нины – как, бишь, ее? – Макаровны выпроводить его отсюда подальше. И все эти непонятные ремарки, которым он до поры не придавал значения, вдруг стали выстраиваться в нечто похожее на причинно-следственные цепочки. Цепочки, которые обыкновенно к чему-то должны приводить. А если тут и вправду скрывают какую-то гадость и гнусь? Может, он и сам уже в опасности?
Костя снова глянул на дом под березой. Уж не тот ли, которому они накануне подпортили крышу? Но нет, на этом шифер был целехонек, и листы его лежали ровно, плотно подогнанные один к одному.
– Твой, значит, приятель? – вклинился в его размышления участковый.
Костя кивнул.
– Когда он сюда приехал?
– Вчера только. Его зовут…
– Знаю – и как зовут, и откуда. Паспорт при нем. И кошелек тоже – с деньгами и карточками.
Костя рассматривал блестящие, начищенные ботинки полицейского. Они были под стать Маркеловке, но в любой другой деревне наверняка выглядели диковинкой. Видно, не любил этот человек покидать машину.
– Не уезжай далеко пока, – попросил он, заглядывая Косте в глаза.
Вскоре рядом с домом появилась «буханка» «Скорой помощи», и в нее стали загружать тело. Надо было позвонить кому-то, сообщить – вот только кому? Родители Сереги давно умерли, а своя семья… Костя ведь даже не успел расспросить его о личном! Сдерживать слезы больше не было сил. Так и не подойдя к фургону, он развернулся и побрел в сторону реки.
Глава II книги Сила тщания
«Ну вот. Вступление, как говорится, соорудил, а куда дальше двигаться, не соображу толком. Думаю, такое часто бывает, если человеку стыдно. Если то, что потом очень дурно запахло, началось именно с него. Ну а до того, как оно началось, был этот странный сон, который ни с того ни с сего стал меня доканывать. Осенняя Москва. Морось. Уныние. Иду по своему Отрадному. Спешу куда-то, перепрыгиваю лужи. И вдруг замечаю, что я – в совершенно незнакомом квартале. Вокруг не наши многоквартирные «коробки», а здания вроде как из прошлых эпох. Колонны там всякие, портики, кованые перила, девичий виноград на стенах – краснющий такой! «Ампир» все это, «модерн» или что другое – не знаю, не силен в теории. Но виды завораживают. Вместо бетона – гранит и камень. Между домами – мосты, а под ними – река, которой в моих местах никогда не было.
Спускаюсь и поднимаюсь по лестницам, прохожу по мостам, задираю голову, глазею на шпили, карнизы с лепниной, статуи на террасах. А за домами – купол собора. Кажется, довольно большого. Откуда это в районе, знакомом до последнего двора?!! Останавливаюсь, хочу все рассмотреть, но дела зовут, и я бегу дальше. Оглядываюсь. Грустно.
А потом, как говорится, «затемнение экрана». Проблемы где-то сами собой решаются, и можно вернуться туда, откуда они меня вырвали. Мчусь назад, переулки и дворы летят мимо. Еще чуть-чуть – и увижу тот самый купол!.. Но нет купола. Вокруг – все те же давно известные кварталы, а волшебное место – тю-тю! Сворачиваю влево, вправо, кружу по улицам, озираюсь, ищу спуск к набережной. Не видать больше ни набережной, ни реки! Только обыденное. Только то, что всегда доступно – и во сне, и наяву. Как так?!! Видел же, щупал!.. Злюсь – на неизвестные заботы и на родные улицы. Но больше всего – на себя. Дурака, который опять не сумел ухватить то, что просилось в руки. С этой злостью просыпаюсь и вползаю в новый день…
Поначалу я не особо морочился. Сон как сон – спасибо хоть, что не страшный. Но он повторился с десяток раз, и эта навязчивость начала пугать. Я попробовал припомнить, не встречались ли мне раньше похожие кварталы и дома – в путешествии, допустим, или в кино, а может быть, на открытке… Но на ум ничего не шло. Купил сонник, там – полная абракадабра. Рассказал обо всем паре-тройке знакомых. Но они сперва погоготали, а потом расписали собственные сны, причем куда занятнее моего. И только один приятель вдруг серьезно заявил:
– Это приоткрывается твоя вторая жизнь.
– Что значит – вторая? – не понял я. – Прошлая, что ли?
– Нет. Самая что ни на есть нынешняя. Она состоит из твоих неисполненных желаний.
– Но я не желаю ни вилл, ни дворцов! А если и желаю, то точно не таких и не в нашем скотском городе…
– Не воспринимай все буквально. Это просто нечто влекущее. То, что тебя притягивает, но от чего ты постоянно уходишь. Оно предстает в разных обличьях: кому – дворцы, кому – неведомые страны, кому – миловидные молоденькие незнакомки… Но эта штука продолжит являться тебе до тех пор, пока ты будешь истязать себя бесплодными идеями. Ну или не пойдешь им навстречу. Поразмысли над своим житьем-бытьем! Оглянись вокруг. Раскрой глаза!»
Глаза он раскрыл уже после полудня – скривившись на том же стуле у окна, с которого ночью наблюдал за бабкой. Та ушла задолго до рассвета, но сон еще несколько часов не брал Костю: то соловьи голосили, то пес где-то в зарослях возился…
На крыльце он обнаружил свои огромные сапоги, в которых накануне вытаскивал машину из грязи. Они были вычищены до блеска и стояли так ровно, словно кто-то выстраивал их по линейке. Двор оказался полностью прибранным, хотя вечером, воюя с печкой, Костя устроил там форменный хаос: свалил поленницу, разбросал инструменты, да еще и щедро оросил весь этот бедлам водой. Разумеется, потом он навел порядок, но в пределах общих приличий, не превращая реальность в фотографию из рекламной брошюры. Сейчас же двор просто сиял чистотой и ухоженностью: кто-то даже подмел его. Лишь сваленная около дров куча старого, невесть откуда взявшегося тряпья портила роскошную картину – да и то самую малость: сельский быт есть сельский быт. Кто же сотворил это все? Бабка и калитку не открывала — он видел. Илюха? Неужели так обширен простертый над деревней покров его неусыпной хозяйственности? Показалось даже, будто и печка вычищена, но Костя тут же вспомнил, что дверь, вообще-то, была заперта.
С подходом к местным он решил все–таки не мудрствовать. Водрузил на багажник велосипеда свою бензопилу – и поехал по дворам. Мышцы болели почти во всем теле — не то от давешнего падения, не то от сна на стуле.
Первым был тот же двор, в который он уже пытался попасть накануне. Как ее там? Карповна?
– Хозяева! – гаркнул Костя из-за калитки.
– Аушки! – раздалось из дома. – Иду-иду-иду! Иду-иду-иду!
Слабый, едва различимый голос сперва зазвучал, как далекое завывание ветра, но, приближаясь к двери, это «иду-иду-иду» неуклонно набирало силу – и вскоре уже гремело, как забивавший сваи гидравлический молот. Так, наверное, выползает из тропических зарослей анаконда, метр за метром открывая испуганному путнику всю свою силу и мощь. Косте даже стало немного не по себе. Он был уверен, что женщина, которая столь зычно кричала, будет дородной и крепкой, способной удержать если не коромысло с ведрами, то уж хотя бы кастрюлю со щами. Наверняка это и была та самая бабка, что дежурила ночью у его двора. Но на крыльцо выдуло былинку – худенькую, тщедушную старушенцию.
– Ой! Думала, Илюша это, – громыхнула она и озадаченно уставилась на Костю.
– А я к вам по делу, – облегченно выдохнул Костя и, не дожидаясь приглашения, распахнул калитку.
По обеим сторонам садовой дорожки тянулись вверх хрупкие побеги юных, ещё не расцветших ирисов. К окнам склонялись ветки сирени, а у крыльца, в самой середине клумбы, как всегда, не дожидаясь прихода лета, бесстыдно розовел волчеягодник. Все дышало порядком и чистоплотностью, все было правильно и аккуратно. Тут просто не могли, права не имели проигнорировать его посулы.
– Смотрите, что у меня для вас есть! – начал Костя приторно-сладким голосом, точно разговаривал с малышом, которому нужно было скормить лекарство. Он снял пилу с багажника и двинулся было к крыльцу, но Карповна вдруг побелела и стала пятиться к двери.
– Ой, ой! Милый, что это ты? Не надо!
– Да это же пила! – остановившись, улыбался Костя. – Она вам очень пригодится. Недорого.
– А на что она мне? – все так же испуганно басила Карповна. – Я и не пилю-то ничего.
– Как же – не пилите? Ведь целое лето впереди. Не бывает так, чтоб за все лето спилить нечего. Или у вас уже есть пила? Тогда могу много чего другого предложить. Электрорубанок...
– Ой!
– Газонокосилка...
– Ой!
– Генератор бензиновый...
– Ой!
Вдали от дома вралось легко и весело, но неподдельный страх на лице старушки быстро заставил Костю свернуть рекламную кампанию.
– Просто у вас тут все так ухожено, – растерянно пробормотал он. – Вижу, хозяйка вы...
– Да не я, не я! Это ведь Иля! Илюша наш – он все, он. Чинит, строит, косит. Да все-то ночами! Встанешь поутру – а он уж такую лепоту кругом навел! Золото – не человек. Ты ему вот, сынок, все это предложи! Что-то да сгодится!
– А в том доме, – Костя кивнул в сторону соседнего участка, – есть кто? Я стучал туда, стучал… Двор тоже вроде весь чистый, прибранный.
– Это тоже все – Иля, – пояснила Карповна. – Нет, в том и вон в том, дальше, да-а-а-вно не живут. Умерли хозяева.
– А родственники?
– Что ты, милый! Какой родственник по своей воле сюда сунется?
– А разве здесь так плохо?
Но Карповна только рукой махнула, словно речь шла о самоочевидных вещах.
– Ты, сынок, лучше побыстрее свои дела решай. Не надо тебе тут задерживаться.
И она скрылась в сенях, не дав ни единого шанса что–либо уточнить.
«Хамье», – заключил Костя. И ошибся: в других дворах его приняли еще холоднее, хотя в них он входил вроде бы осторожней, а с хозяевами разговаривал намного тише и вкрадчивей. «Не нужно ли чего, не сломалось ли что-нибудь?», – услужливо спрашивал он ближайшего соседа Карповны, худого высокого деда. Но нет, ничего сломанного не отыскалось – кроме разве что дедова рта, который был совершенно неработоспособен. Зубов в нем, по-видимому, не имелось вообще, а потому дед до последнего старался им не пользоваться: махал руками и строил гримасы, достойные лучших театров пантомимы. И все его ужимки предлагалось трактовать как вежливое предложение испариться сию же минуту. Потому единственное новое знание, с которым Костя вышел из дедова двора, состояло в том, что в отсутствие зубов человеческое лицо обретает невероятную пластичность.
Впрочем, кое-что выяснить все-таки удалось. Одиннадцать домов в деревне были свободны от всех и всяческих притязаний. Но дома эти, запертые и тихие, оставались такими же опрятными, как и те, где жили люди. Косте удалось проникнуть лишь еще к одной тощенькой сгорбленной старушонке, подобной Карповне, и паре полуразвалившихся дедушек. Один из них жил вместе с дочерью – свирепой и костлявой, как сама смерть, теткой. Она постоянно перебивала отца и переставляла его с места на место, точно садового гнома. Именно садового гнома он больше всего и напоминал: крохотный, с белой бородой и увесистой клюкой в руке. Все эти старожилы – кто жестами, кто словами – отсылали Костю к Илюхе, который, по их представлениям, создал небо и землю, а из обрезков и стружки слепил Маркеловку. Всего за полдня фигура этого не просыхающего колдыря обрела в Костином сознании черты языческого идола размерами с Родину-мать.
Наконец Костя развернул велосипед – и двинул к реке. Скинув куртку, он растянулся на солнце у стремительно бегущей воды, наслаждаясь безлюдьем. Не совсем, впрочем, полным: рыбак по-прежнему был тут. Недвижный, он сидел на том же месте, где Костя увидел его впервые. Мужик как мужик – невысокий, в обожаемой рыболовами летней «камуфле», которая, видимо, помогает обманывать вооруженных перископами лещей-интеллектуалов. Лицо полностью скрыто огромной шляпой с анти-москитной сеткой. Костя за день настолько устал от местных, что эту окаменелость не хотелось даже трогать. Но раз уж они оказались рядом…
– Эй, приятель! Пила не требуется?
Но рыбак так и не шелохнулся, пребывая в глухом равнодушии всеведущего.
Тем вечером Костя поставил себе цель – выспаться. Он влез в печь так глубоко, будто она была темой его докторской диссертации, – и вник, как ему казалось, во все хитросплетения этой многоуровневой системы. Протопил на славу, оставил открытой форточку – в общем, все тебе условия для здорового сна! Но с заходом солнца сумеречные тени за окнами снова слились в огромный силуэт бабки. Свет неполной луны и уличного фонаря делали его чрезмерно зловещим, а потому отчасти смешным – из-за бабкиной округлой конституции. «Призраку пора на фитнес», – пытался хохмить Костя. Только весело отчего-то не становилось. Он сознавал, что либо его тут кто-то сильно не жалует, либо старуха безумна. Второе было ничуть не менее страшно, чем первое.
Костя с детства боялся сумасшедших. Когда он еще учился в средней школе, его любимая соседка тетя Зоя, мачеха друга Витьки, нежданно лишилась рассудка. Никто толком не объяснял причин – тем более при детях. Поговаривали о какой-то дурной наследственности, но поговаривали вскользь и всегда шепотком. Несчастную, разумеется, широкой публике не предъявляли, однако Косте достало пары Витькиных рассказов, чтобы поразиться тому, как дико и необъяснимо изменился, казалось, всю жизнь знакомый, приятный и добрый человек. Она часто забирала их с уроков, вела в парк, кормила мороженым и чебуреками, катала на аттракционах... Играла в снежки с таким азартом, будто ей самой было десять-одиннадцать лет, знала, как лучше вырезать кораблик из пенопласта или смастерить «брызгалку» с водой, чтобы не было протечек… В общем, была идеальной компанией на все случаи мальчишечьей жизни и всегда шутила да улыбалась. Но затем улыбки сменились злобными оскалами, а шутки – угрюмым молчанием. Близкие, как это нередко бывает, до последнего отрицали очевидное – и не спешили устраивать тетю Зою в те места, где человеческую душу якобы знают лучше, чем сам Господь. Правда, потом им пришлось оптом скупать замки, баррикадироваться в комнатах и прятать ножи: под конец тетя Зоя принялась бросаться даже на родных. И одарила Костю одним из тех жутких воспоминаний, что способна изгладить только смерть. Незадолго до того, как за бедняжкой все-таки приехали санитары, он пришел к Витьке по какой-то пустячной надобности. В квартиру его, естественно, не пустили, и он ждал у приоткрытой двери, когда изнутри вдруг послышались крики, грохот чего–то упавшего и дребезг разбитого стекла. А потом внезапно – Костя не успел ни крикнуть, ни отпрянуть – из-за двери высунулась бледная рука и схватила его за горло. Ногти мгновенно впились в шею, и он завизжал от боли. Ужас длился всего мгновение: больную тут же оттащили, и откуда-то из дальних комнат, словно из чрева самого ада, послышался ее хохот. Неистовый и жуткий, он не имел ничего общего с радостью. Это был смех презрения, адресованный всему сущему, глумление над белым светом. Долго еще он стоял у Кости в ушах, а следы тонких пальцев, наверное, с неделю багровели на шее. Вид же темной пасти дверного проема, из которого вдруг, подобно щупальцу неведомого чудовища, вылезает длинная, худая рука, стал ночным кошмаром на несколько месяцев… – Бабка очень жирная или просто жирная? – допытывался Илюха.
Столь резкий уклон в теорию ставил в тупик.
– Не знаю. Толстуха и есть толстуха. Как тут определишь, – неуверенно бормотал Костя.
– Это я к тому, что их вообще-то две у нас. Близняшки – Вера Макаровна и Нина Макаровна. И обе – с придурью.
– А придурь жесткая?
– Ну не то, чтобы так уж прям уж… А знаешь, что? Возьми – и сам у нее спроси, чего ей надо!
– Так ведь молчит. А подходить как-то неловко. Она же во двор не лезет.
– Но спать-то мешает, – Илюха прищурился. – Или тебе страшно?
– Да нет, чего я бабку–то пугаться буду! – поспешно ответил Костя. Но, кажется, не убедил.
– Вот как сделаем, – решил Илюха. – Я сегодня к тебе приду, и мы ее споймаем!
Костя догадывался, чем слово «приду» грозило его печени, но от предложения все равно немного полегчало.
В тот вечер бабка долго не появлялась, и Костя даже стал опасаться, что Илюха напьется прежде, чем она нагрянет. Но Илюха проявил выдержку, и когда бабка памятником встала за калиткой, мастер был еще в состоянии двигать и языком, и всеми конечностями.
– Ну вот чего ты к нему прилипла? Оставь паренька-то! – веселым голосом выкрикнул Илюха с крыльца в темную полночь.
– А то не знаешь, чего! – вдруг сразу откликнулась бабка.
– Да брось чепуху эту, Нина!
– Для вас, молодых, все – чепуха. Конец света настанет – и того не заметите!
– Это мы-то молодые? А может, это вы все – молодежь зеленая, раз такую чушь постоянно городите?
Костя, подогретый самогоном, оказался у калитки первым – и теперь, ничего не понимая, чувствовал себя круизным лайнером, по бортам которого встали боевые корабли, ведущие яростную перестрелку. Но вскоре снаряд прилетел и на его палубу.
– Ехал бы ты отсюда, родимый, вот что! – твердо, точно вынося окончательный вердикт высшей судебной инстанции, объявила баба Нина. – Здесь никому еще… Вдруг она приметила топор, который Костя, сам не зная зачем, прихватил на выходе из дома.
– Мать честная! – прошептала бабка, попятившись.
– Нет-нет-нет! Это я… это просто…
Слова не складывались во внятные фразы. Пытаясь, помочь себе жестами, Костя невольно взмахнул топором, и старуха от ужаса едва не лишилась чувств. Илюха попытался выручить:
– Нин, ты что – колуна не видела?
Но бабка уже трусила прочь от калитки, покачивая своими округлыми ягодицами из стороны в сторону.
– Чокнутый! – бросила она через спину, растворяясь во тьме.
– Ну это ты, конечно, перегнул, – гоготал Илюха, глядя на Костю. – Не, не! Не ходи за ней, а то у нее вообще инфаркт сделается!
– Может, правда – лучше уехать? – спросил Костя, когда они уже поднимались по крыльцу.
– Еще чего! Из-за глупостей ихних! Давай-ка лучше по одной – и пойду я работать.
– Помощь нужна?
– Ни-ни-ни! Приезжие у нас – редкость. Мы их бережем! То есть я берегу. Хе-хе!
С той ночи баба Нина не объявлялась. Вместо нее постоянным гостем стал нежный Морфей, который врачевал нервы и снимал с души все сомнения. Май близился к концу, и мир вокруг ослеплял красками. Поляны усыпало голубыми незабудками, а кромку леса – белыми капельками ландышей. Под штакетниками цвел барвинок. Природа словно призывала забыть про вчера и завтра, отдаваясь полностью мимолетным радостям лучшего времени года, которое – кто знает? – потом, возможно, будет вспоминаться как лучшее время жизни. Костя пил парное молоко, поплевывал на долги-обязанности и бегал по утрам. «Давай-давай, ты ж когда-то был лучшим стайером курса!» Сбросив за неделю под три кило, он чувствовал себя на пороге второй юности. Река, потеплев, почти покорилась: теперь он мог полностью погрузиться в воду на целую минуту! Можно было подумать, что и его тоже коснулись волшебные руки Илюхи, которые, казалось, обращали в идеал все, к чему только притрагивались. Он потрясался способности этого чудодея созидать, не отрываясь от самых мирских и греховных занятий. Хотя язык не поворачивался назвать пьянство и сквернословие тяжкими грехами, когда вокруг захмелевшего и матерящегося мастера во всей красе раскинулось его творение – деревня с лубочной картинки, цветущая, как все эти счастливые летние травы.
Но даже рай – не рай в полной мере, если его не с кем делить. И обычное для весны томление, которое испытывал Костя, было здесь почти ни при чем. Ему просто до зарезу хотелось заполучить сюда хоть кого-то из своей привычной повседневности – и потрясти великим открытием. Это было похоже на покупку новой квартиры, повышение по службе или роман с красоткой на восемнадцать лет моложе – то, что невозможно долго удерживать в себе и хочется гордо продемонстрировать людям. Мешало лишь одно: круг его общения теперь располагался не ближе, чем Тибет, и добраться сюда никто не сумел бы даже на спор. Впрочем, один человек, кажется, все-таки имел некоторые шансы. Костя зарядил давно обессилевший мобильник и поехал к трассе ловить сигнал. На следующее утро он уже ждал звонка.
Серега Протасов был из тех друзей, что идут рядом всю жизнь. Иногда – теми же путями, иногда их уводит вбок, но даже если они теряются на целые годы, то всегда легко отыскиваются и охотно вновь шагают одною дорогой, как будто и не было этих выпавших из дружбы лет. Как познакомились, Костя даже не помнил. Этот немногословный парень двухметрового роста просто понемногу стал держаться рядом – сначала на вступительных, потом в «универе». Оба были троечниками, оба частенько обижались на мироустройство – только Серега, в отличие от Кости, был сдержанней. За это, собственно, Костя его и ценил: огромный, неспешный, как слон, и хладнокровный, как змея, Протасов относился к краснокнижному виду великих слушателей. Он, подобно портрету на стене, в любой момент был готов внимать бесконечным словоизлияниям разозленных, сомневающихся, влюбившихся, брошенных или горящих энтузиазмом – и при этом ни разу не поднять вверх усталых глаз и не разомкнуть челюстей, чтобы выпустить собственное мнение. И сейчас Костя был рад, что именно Серега первым увидит это странное, непостижимое и прекрасное место.
Серега не подвел. Всю дорогу от трассы он терпеливо выслушивал сбивчивый рассказ о Маркеловке – и даже изгибом брови не выдал скепсиса. Зато, когда авто, вдоволь укачав его на ухабах, наконец остановилось посреди деревни, реакция Протасова была красноречивей любых слов. Он медленно огляделся, а затем уставился на Костю.
– Оно… настоящее?
– Как самогон, который мы сегодня будем пить.
– Но тихо-то как! Люди…
– А с людьми вот то самое, о чем я говорил.
Едва не проломив головой притолоку, Серега втиснулся в сени.
– О как! Тут, значит, тоже цивильно!
– Именно.
– Нет, это… очень занятно! Пойдем, прогуляемся, что ли.
Посасывая привезенное Протасовым пиво, они пару раз обошли Маркеловку. Деды и бабки с чем-то сосредоточенно возились за заборами, но их рвение не могло обмануть: Костя с Серегой спинами чувствовали провожающие их взгляды. Серега озирался на каждом шагу, а в конце экскурсии почесал подбородок и заключил:
– Таких деревень я в жизни не встречал.
– Именно! Как новенькая. Хотя бывают ли вообще новенькие деревни?..
– Я не про дома. Про форму.
– Какую форму?
– Ой, ладно! Не заметил? – улыбнулся Серега.
– Да что не заметил-то? Говори!
– Идеальный квадрат. Я еще в первый обход обратил внимание. А когда мы снова вокруг пошли, шагами высчитал. Абсолютно равносторонняя деревушка! Как по трафарету! Хочешь, потом проверь. Тахеометр с собой?
Костя остановился. Сколько он уже исходил и исколесил окрестности – и ни разу не обратил внимания на очевидное! Маркеловка и вправду была квадратной – и теперь, когда он осознал это, ее прежний шарм как будто даже слегка потускнел, словно эта равносторонняя форма выхолостила из деревни часть многовекового очарования русской провинции.
– Неправильно это, – заключил Протасов, как бы читая его мысли. – Не строили так никогда. У нас, по крайней мере. Дома всегда то лесенкой ставили, то в разнобой. Так у них был шанс уцелеть, если пожар начинался. Ветер по прямой огонь быстро разносит, вот и не делали прямых улиц. А эта – ну, глянь! – как линейка…
– И где ты все это вычитываешь? Пошли-ка выпьем! – сказал Костя.
– Да мы вроде как уже.
– Не-е-е, я серьезно!
Самогон обжег им горла. Он расслабил, умалил все тревоги, и Костя тут же принялся уговаривать Протасова остаться.
– Ну-у-у, – протянул Серега. – Место, конечно, необычное, но пару-тройку деньков потусить можно.
Он легко втягивался в приключения. Никто из приятелей не слышал от него фраз вроде: «Не сердись, брат, но завтра лоджию утепляю, а послезавтра – к тете на пельмени». Как подлинный пожиратель дамских сердец, Протасов всегда принадлежал только самому себе. И потому в мужских компаниях слыл образцом надежности.
– Еще дольше потусишь – вот увидишь! Мы тут такое…
Но Серега уже расчехлял гитару. Он стиснул гриф и стал тихо побренькивать что-то сумбурное. Затем огромные, как сардельки, пальцы на миг замерли над инструментом – и обрушились на все струны разом: «Границы ключ переломлен попола-а-ам…» Гнусавое эхо запрыгало по углам – пустым и выметенным, без икон и паутины.
Вечером, уже крепко пьяные, они снова выползли колобродить по Маркеловке – но теперь, разумеется, с ощущением полноправных хозяев. Жажда приключений волоком тащила за каждый забор.
– Эй, мил человек, а что ж у тебя деревня квадратная? – крикнул Костя копошившемуся за одним из штакетников Илюхе.
– Дык это… почему у меня-то? – отозвался Илюха. – Она и до меня была. Не знаю… Заимка, значит, такой вышла.
– Заимка! – радостно завопили Костя с Серегой. – Эх, заимка, нам ли быть в печали?!!
С гоготом они двинулись дальше. Ломая ветки сирени и распевая похабные частушки, растревожили чью-то брехливую шавку, а сидевшая у калитки старушонка посмотрела на них с таким глубоким и искренним порицанием, словно они совокуплялись в церкви. Вскоре поперек пути встал лес. Раздумывая, куда направиться дальше, Костя и Серега заметили на одной из крыш ворона. Это была огромная птица с длинным изогнутым клювом и иссиня-черными, будто высмоленными перьями, отличающими лесных ворон от их серых городских собратьев.
– Монстр! – воскликнул Протасов. – Такой и человеческий череп подхватит, если захочет.
– Ах ты, зараза! – зашипел Костя, поднимая с дороги камень. – Вот тебе череп!
Булыжник пролетел так далеко от птицы, что та даже не повернула головы.
– Сволочь какая! – возмутился Костя. Он снова нагнулся, а затем обрушил на ворона очередь камней, которую тут же продолжил Серега. На этот раз ворон осознал всю степень опасности и, взмахнув широкими крыльями, исчез в лесной зелени. Когда он скрылся, друзья обнаружили, что разбили на крыше дома пару листов шифера. Обменявшись смущенными взглядами, они огляделись. Но никого вокруг не было – и «диверсанты» тихо возвратились восвояси. У калитки уже поджидал Илюха – по его собственным словам, созревший, чтобы «дерябнуть по полтишку».
«Полтишок» разлился, как Енисей по весне, и окончательно смыл все берега здравого смысла. Наутро Костя оказался не в состоянии даже подняться с постели. Сил хватало только на то, чтобы тихо постанывать, пока Илюха, вновь истово сокрушавшийся из-за сбитого рабочего графика, подносил стаканы с водой. Зато Протасов выглядел так, будто накануне не ублажал себя ничем, кроме мятного чая с медом, а потом крепко проспал всю ночь. Он даже ухитрился сварганить яичницу – и, заглотив ее, воссел на крыльце с сигаретой. Илюха был уязвлен, хоть и не подавал виду: его гигантский похмельный опыт мерк рядом с возможностями гигантского Серегиного тела. Видимо, досада эта в конце концов и заставила Илюху грубо прервать неспешный кайф, которому предавался Протасов, чтобы отправить его за свежей водицей. Протасов исчез с ведром, а Илюха положил Косте на лоб влажный компресс с какой-то неизвестной травой, которая, естественно, никак не облегчала страданий, зато воняла хуже, чем помойный бак в тридцатиградусную жару. Еще больше дурея от этого запаха, Костя, естественно, шептал клятвы. Мол, больше никогда, ни капли, отныне и навсегда – новая и правильная жизнь. А в голове, точно жуткие миражи, ткавшиеся из ночного тумана, всплывали все новые и новые воспоминания о непотребствах, которым он предавался накануне. Илюха же только прохаживался по комнате и, цыкая, качал головой. Когда он прикладывался к бутыли, бывшей для него, как теперь стало ясно, и болезнью и лекарством одновременно, Костя, подавляя рвотный позыв, отворачивался к стенке.
Так погибало это дивное солнечное утро, наполненное пением птиц и гулом золотистых шмелей прямо под окнами. Наконец, после очередного глотка, Илюха поскреб ногтем небритый подбородок и спросил:
– Он уехал, наверное, да? Обиделся на меня?
– Кто? – не отворачиваясь от стенки, прохрипел Костя.
– Кто-кто… Дружок твой! До колодца – метров двадцать, а его уже три часа нет.
– Как это – три часа?
Костя даже не предполагал, что настолько оторвался от реальности.
– Натурально. Три часа прошло. Ни воды, ни водоноса.
– Может, во дворе курит?
– Да я уже во все окна глядел по тысяче раз. Нет его тут, говорю тебе!
Встрепенувшись, Костя смахнул компресс и тряхнул головой. Да ну! Не мог Протасов ни уехать в город, ни даже уползти в лес, не объяснившись. Костя с помощью Илюхи доковылял до колодца – и после вылитого на голову ведра воды почувствовал себя на четверть живым. Сереги поблизости и вправду не было, а потому они сразу же отправились прочесывать деревню. Та, с лаем, кудахтаньем, мычанием и похрюкиванием, шествовала от полудня к полуночи, неспешно пережевывая еще один день на своем пути. Из садов и палисадников взмывали ввысь птичьи трели. Безоблачная синева обжигала глаза.
– Уехал – точно говорю! – твердил Илюха. – Отсюда так просто не исчезают.
Костя заглядывал за каждый забор.
Вдруг с одного из крылец словно шарахнул танк. Это их окликнула Карповна.
– Что – здоровяка ищете?
Костя вздрогнул, а Илюха медленно обернулся.
– Ну! Видела, что ли?
– Видела! Туда вон шел! Да скоро так, торопился как будто!
И старушка указала в проулок между двумя дворами, который служил самой короткой дорогой к реке. Костя хлопнул себя по лбу. Как он раньше не догадался! Они быстро спустились к воде, но и там никого не обнаружили. Лишь вечный рыбак пропекался на солнце.
– Эй! Вы парня высокого тут не встречали?
Молчание.
– Да что за!.. – Костя уже пустился было приводить эту бездушную статую в чувство, когда Илюха дернул его за рукав.
– Спокойно! Это Терентьич. К нему с правильного уха заходить надо…
Он обошел рыбака и, встав с противоположной стороны, поздоровался. И тут, к удивлению Кости, истукан преобразился. Он вскочил и снял свою шляпу с сеткой, явив миру абсолютно лысую голову, короткую козлиную бороденку и бифокальные очки. Поприветствовав Илюху, рыболов протянул руку и Косте:
– Наслышан, наслышан! Знаю даже, что вы тут у нас теперь… э-э-э… так сказать, проживаете. И как вам?
Он оказался старше, чем Костя предполагал. Дряблая кожа на шее, морщины глубиной с Марианскую впадину… В общем, не меньше шестидесяти мужику было. – Необычно, но нравится, – натянуто улыбнулся Костя. – Вы тут не видели здорового такого парня? Он наверняка купаться приходил…
Вместо ответа Терентьич нагнулся и левой рукой поправил удочку. С правой, видимо, когда-то приключилась беда: она была прижата к телу и неестественно напряжена, будто держала тяжелый груз. Рыбак изучающе уставился на Костю.
– Нравится, говорите… Ну нравится, стало быть, – задумчиво заключил он. А потом точно спохватился. – Н-н-нет, тут не было никого. По крайней мере, я не заметил.
– Но в деревне видели, как он сюда шел! – настаивал Костя.
– Хм… значит, я сегодня слеп и глух.
Костя уже развернулся, чтобы идти дальше, когда Терентьич слегка тронул его за руку:
– Вы только с водичкой местной поосторожней! Не ахти вода, прямо скажем.
Нахмурившись, Костя зашагал вдоль берега.
– После инсульта он, – шепнул Илюха, когда они обогнули холмик на изгибе речушки, скрывший от них и рыбака, и одинаковые домики Маркеловки. – Отходит здесь. Большой человек был. Профессор – геологии, что ли. Или археологии. Мудреный, короче.
Костя стискивал зубы: зной безжалостно распалял головную боль. Оба берега – насколько хватало его замутненного взора – были пусты и чисты. Ни людей, ни зверей, ни брошенной одежды, ни даже смятой травы. Ряска в ближайшей заводи оставалась ровной и недвижной, подтверждая, что этим утром воду не тревожил ни один купальщик. В полном недоумении повернул Костя назад к деревне. Чуждый взбалмошности Протасов никогда не откалывал таких фортелей. Шутить шутил, но безобидно. Да и какие шутки сейчас, когда Костя так отчаянно в нем нуждался?
Они с Илюхой подошли к Маркеловке с другого края – и еще издалека увидели группку людей у одного из домов. Костя узнал костлявую тетку, которой пытался предлагать инструменты, и долговязого деда без зубов. С ними была еще бабулька, которая тоже показалась знакомой. Едва он приблизился, как группка поспешно расступилась, и в траве завиднелось что-то желтое. Как это часто бывает в такие моменты, Костя не сразу осознал, что перед ним. Сперва почудилось, будто это надувная лодка, потом – будто мешок... Лишь когда он, наконец, узнал яркую футболку Сереги, слабость и боль вдруг покинули Костю – и он бросился вперед.
Тело Протасова распростерлось под березой, стоявшей почти вплотную к дому и раскинувшей ветви прямо над крышей, словно пытаясь оградить человеческое жилье от всех невзгод. Костя принялся трясти и тормошить друга. Он щупал пульс, прикладывал ухо к груди, приоткрывал Протасову глаза, истерично суетился вокруг, пытаясь вспомнить, что еще обычно делают в подобных случаях. Старики лишь вздыхали. Кто-то из них указал на огромный синяк, который виднелся из-под футболки. Гематома расползлась от верхней части груди до шеи. Только тут Костя заметил, что шея у Сереги согнута вбок почти под прямым углом. Он стал хлестать Протасова по щекам, принес и вылил на беднягу два ведра воды… Костлявая тетка все это время смотрела куда-то в сторону, будто дожидаясь, пока Костя образумится, но потом не выдержала – и рявкнула:
– Оставь ты его уже! Не видишь, что ли?
Костя видел. Только то, что он видел, было подобно каракулям сумасшедшего: оно не постигалось, не входило в сознание. Серега ведь только что... Он только… Он…
Что-то щелкнуло внутри. Мир накрыла мертвая тишина. Люди ходили вокруг, покачивали головами, кто-то трогал Костю за плечо, кто-то отправлял Илюху на поиски эфемерного сигнала сотовой сети. Но Костя не видел, не слышал и не осмыслял происходившее. Он замер на коленях у бездыханного тела, а перед глазами проносились те мгновения жизни, что он разделил с Серегой. Они бежали мимо нескончаемой вереницей, повторяясь и сменяя друг друга, – радостные, смешные, досадные, нервные, но все как одно яркие и четкие, точно не память поднимала их из своих неизмеримых бездн, а взгляд выхватывал прямо из настоящего...
Вот они вдвоем на осеннем холоде, замерзшими, не слушающимися руками пытаются удержать мешки, которые с трудом вытаскивают из грузовика. Это была их первая работа. То есть не эта, а та, на которую их отправили – обмерять владения какого-то агрохолдинга. На обратном пути в машине «полетело» сцепление, и проезжий шоферюга согласился дотащить ее до трассы – при условии, что они разгрузят его грузовик. Костя с Серегой приняли предложение без колебаний, но уже на месте выяснилось, что грузовик вез фасованную гранитную щебенку. За всю жизнь они не матерились столько, сколько за тот вечер, а спины у обоих потом болели неделю…
А вот они, студентами еще, сражаются в шахматы. Протасов играл лучше: то ли занимался где-то в детстве, то ли просто быстрее соображал, но Костя почти всегда бывал бит – даже несмотря на то, что частенько с глубокомысленным видом изрекал непонятные ему самому словеса: «контроль поля», «ферзевой гамбит», «защита Нимцовича»… Как-то он сходил конем по прямой. Без задней мысли, без попыток сжульничать, исключительно от рассеянности – взял и поставил фигуру туда, где она по правилам никак не должна была оказаться. Оплошность обнаружилась уже через несколько ходов, когда переигрывать что-либо было бессмысленно: Серега все равно побеждал. И при этом даже не поморщился! Хотя, как позже выяснилось, неправильный ход он заметил сразу же. «Да чего там! Со всеми случается-приключается…»
Июльская ночь. Они несутся по парку. Теплынь несусветная, мимо прыгают расплывшиеся огни фонарей. Подвыпившие Костя с Серегой «отливали» под деревом, когда услышали позади голоса каких-то ребят, которые шутливо их пристыдили. Они в ответ – так же шутливо – послали ребят по известному адресу. А ребята вдруг смолкли и решительно направились к ним. Обычно такого не происходило: Серегины габариты действовали на хамоватую «гопоту» успокаивающе. Но тут нужного впечатления почему-то произвести не удалось – и, обернувшись, Костя увидел, что у «гопоты» поблескивают на плечах погоны. И, как по сигналу стартового пистолета, они с Протасовым рванули в темноту. Еле удрали…
Но мало-помалу все эти воспоминания таяли, испарялись – и уступали место одной и той же сцене, которая раз за разом прокручивалась в сознании: он стоит у шоссе, и в его телефоне слышится голос Сереги, ответившего на нежданный звонок. Протасов, Протасов, зачем я только набрал твой номер?!!
– Опять тут у вас, – бросил, вываливаясь из «уазика», участковый – рыжеусый мужик с конопатым лицом и красными буркалами. Он раздраженно всех оглядел, достал пачку сигарет, но, потеребив в руке, снова спрятал в карман. – Ну, чего стоите? Показывайте!
– С дерева, кажись, свер… сверзился, – не без труда прохрипел отец костлявой тетки. Из всех собравшихся он дополз до места событий последним – и, видимо, поэтому первым решил высказаться. Эта фраза, подобно оплеухе, мгновенно привела Костю в себя. Собственно, она и была оплеухой – прежде всего, элементарной логике.
– Да подожди ты! – папашу-гнома одернула дочь. – Пусть люди сами разберутся.
– Разберутся, разберутся, – повторил за нею дедок. – А чего разбираться?
Костя пристально посмотрел на него.
– Как это – чего? По-вашему, разбираться не надо?
– Лез, лез, а потом… того, – продолжал дед, глядя поверх Костиной головы куда-то в глубокие лесные чащи. Затем он вдруг отошел в сторону и, опершись на клюку, зашептал что-то себе под нос.
Костя побагровел.
– Вы что – серьезно? На хрена ему лезть на дерево?!! Вы вот полезете? Или вы? – он бегло оглядел других соседей, словно спрашивая их всех разом. – Какое еще дерево?!!
– Чё орешь-то? – раздался из-за Костиной спины писклявый старушечий голосок. – Кто вас знает, городских, куда и зачем лазаете. Вы тут такое иногда отчебучиваете…
– Так, прекращайте-ка! – вмешался участковый. – И давайте, отойдите подальше. Кто его нашел?
Костя стоял, стиснув зубы, чтобы не выпустить подступавшие к горлу рыдания. Горе мешалось с яростью – яростью на себя и на всех вокруг. Эти престарелые недоумки, видимо, вообще ни о чем не радеют, кроме собственного спокойствия. Случись что – сам виноват! Как тогда с его печкой. «И вообще, валили бы вы все отсюда, городские!» Только не на того напали! Он не свалит, покуда не выяснит, что произошло.
Но пока деды и бабки судачили с полицейским и, будто сговорившись, раз за разом указывали на березу, Костина ярость стала разбавляться совершенно иным чувством. Он вспомнил вдруг и про совет Карповны не задерживаться в Маркеловке, и про настойчивое желание Нины – как, бишь, ее? – Макаровны выпроводить его отсюда подальше. И все эти непонятные ремарки, которым он до поры не придавал значения, вдруг стали выстраиваться в нечто похожее на причинно-следственные цепочки. Цепочки, которые обыкновенно к чему-то должны приводить. А если тут и вправду скрывают какую-то гадость и гнусь? Может, он и сам уже в опасности?
Костя снова глянул на дом под березой. Уж не тот ли, которому они накануне подпортили крышу? Но нет, на этом шифер был целехонек, и листы его лежали ровно, плотно подогнанные один к одному.
– Твой, значит, приятель? – вклинился в его размышления участковый.
Костя кивнул.
– Когда он сюда приехал?
– Вчера только. Его зовут…
– Знаю – и как зовут, и откуда. Паспорт при нем. И кошелек тоже – с деньгами и карточками.
Костя рассматривал блестящие, начищенные ботинки полицейского. Они были под стать Маркеловке, но в любой другой деревне наверняка выглядели диковинкой. Видно, не любил этот человек покидать машину.
– Не уезжай далеко пока, – попросил он, заглядывая Косте в глаза.
Вскоре рядом с домом появилась «буханка» «Скорой помощи», и в нее стали загружать тело. Надо было позвонить кому-то, сообщить – вот только кому? Родители Сереги давно умерли, а своя семья… Костя ведь даже не успел расспросить его о личном! Сдерживать слезы больше не было сил. Так и не подойдя к фургону, он развернулся и побрел в сторону реки.
