Каталог книг издательства "Москва" > Художественная литература > Сила тщания > Глава III
«Вот такая вышла завязка. У нас это называется: «Сказанул – как бритвой резанул»! Тут фиг поймешь, сколько хлеб будет через две недели стоить, а он – с плеча: «Пойди навстречу своим идеям»! Если бы ты, брат, об этих идеях хоть что-то знал! Даже я сам опасался на них зацикливаться. Для таких идей нужны нереальные, фантастические условия: жизнь без долгов, душа без страхов и страна без кризисов и войн. Хотя сами-то по себе идейки были не новы и, прямо выразимся, ни капельки не сложны. Когда я заявил приятелю про «скотский город», я, вообще-то, примерно на 90 процентов их изложил. Крестьянское происхождение во мне вопило – вот и вся суть! Оно во многих иногда вопить начинает, даже если на самом деле его и в помине нет. Выглядит это примерно так: смотришь вокруг, на действительность, как говорится… И блевать тянет! Зажрался, скажете. Может, и зажрался. А может, то самое «время перемен» всему виной. Города из-за него какими-то дикими и неуютными стали. И столица наша – тоже: небо низкое, асфальт крошится, голуби кругом облезлые, люди – не лучше... Потому-то я и хотел забраться туда, где потеплее. Не телу потеплее – душе! Только понятия не имел, как ее отогреть.
Мысль о побеге, ясное дело, смущала. Чуялось в ней что-то мелочное, трусоватое. Это была мысль слабака, человека недисциплинированного. Того, кто только и делает, что жалеет себя и не умеет ставить перед собой больших задач. Кто в «век великих возможностей» выбрал мышиную судьбу. И хоть я всегда знал, что как раз такой человек я и есть, гордость мешала взять – и объявить об этом в открытую. Тут, сами понимаете, требовалось нечто благородное. Оправдание, как говорится, перед миром и потомками. И вот его-то, этого оправдания, никак не находилось. Да и много ли благородного можно было отыскать в тогдашней жизни? Промежуток между двумя враждебными эпохами… Кто-то мечтал о богатстве и успехе, а кто-то не знал, как выжить. Но все думали о деньгах. И я не исключение. Когда великие потрясения застают тебя в юном возрасте, с ними ужиться легко: впереди – только новое, непривычное, другое… Еще не знаешь, каким оно будет, но оно точно не походит на надоевшее «вчера». И ты готов вгрызаться в это будущее что есть сил. Учиться, пахать не покладая рук, лишь бы найти свое место в мире! Но что, если сил почти не осталось? Что, если тебе уже за «полтинник»? Что, если ты – как я: и учиться давно закончил, и профессию выбрал, и даже многое в этой профессии сделать успел? Не каждому достанет энергии начать с нуля. Вот и мне не доставало. И честно признаю: я бы никогда ни на что не решился, если бы в двери не постучал случай. Который я – после всех этих снов и приятельских «диагнозов» – посчитал знаком свыше. И рискнул действительно пойти чему-то навстречу, не кивая на дикое времечко на дворе».
* * *
На дворе все вновь блистало чистотой и порядком. Костя лежал в верхней одежде поперек кровати. Накануне он не пил, а потому прекрасно помнил, как рвал и метал тем вечером: завалил штакетник, растоптал цветы и даже, кажется, разбил одно из окон. От этого разрушительного исступления наутро ныло тело и сильно болел ушибленный где-то локоть, но Костя даже радовался боли: она будет держать его в ярости, не даст подобреть и размякнуть. Он начнет действовать сегодня же! Вот только что и как ему искать? Даже обычная шея не так просто ломается. А шея Протасова была… Да кто вообще в этой деревушке имел шансы его одолеть?!! Хоть подкрадись они всем скопом к нему со спины с дубьем да вилами – и то на пол-драки бы не хватило. А самый могучий, по местным меркам, житель – Илюха – все время был рядом с Костей, то есть и вовсе вне подозрений. Или это Нина Макаровна сломала Сереге позвоночник, сиганув на него с дерева? Напрашивался один логически возможный вариант: в Маркеловке обитал кто-то еще. Кто-то, кого Костя не знал и не видел. Он обошел дом. Все стекла были целы, а на клумбе у починенного забора желтели какие-то свежепосаженные цветы с неизвестными названиями. Груду тряпок на этот раз убрали за сарай. Илюха очень старался – наверное, хоть как-то пытался пособить. Но нет, никто теперь не пособит, всё – самому. Итак, что имелось? Велосипед, фотоаппарат в телефоне, видеорегистратор в машине... И общее представление о деревне, которое, скорее всего, неверно. Маловато, прямо скажем. Но кое-что предпринять можно.
Костя не высовывался наружу, покуда густые и яркие цвета дикой природы не начали блекнуть в синеватых сумерках. Тогда он бесшумно впрыгнул в кроссовки – и перемахнул через штакетник в соседний двор. Тамошний дом всегда оставался тихим и темным, и теперь это было на пользу делу. Гвоздодером Костя сорвал с двери замок и проник в сени. Порядок и чистота, немым укором встречающие любого лентяя, царили здесь так же безраздельно, как и в его собственном жилище. Печка вычищена, пол подметен, в буфете поблескивала посуда. Пыли не скопилось почти нигде, что в обычных условиях говорило бы о присутствии жителей. Но только не здесь. Такую же идеальную картину, не подпорченную даже временем, Костя обнаружил и в других пустых домах. Он облазил их с дюжину, все так же ползая по задним дворам и стараясь не показываться на улице. И везде была пустота.
Хотелось уже плюнуть на все и наутро отправиться обследовать лес, когда в окне одного из таких необитаемых, как поначалу казалось, домов промелькнул тусклый свет. Сперва Костя решил, что с ним шутят его собственные утомленные глаза. Но через мгновение свет промелькнул вновь, а когда Костя приблизился к крыльцу, изнутри донеслись тихие голоса. Настороженный, он с гвоздодером наперевес стал неслышно подниматься по ступенькам. И уже потянулся к двери, когда где-то рядом громко зарычала собака. Костя застыл. В этот момент дверь распахнулась сама, едва не треснув его по лбу.
В проеме стояла молодая рыхловатая деваха. Нет, не из тех русоволосых, румяных и пышногрудых созданий, которыми фантазия заезжих иностранцев издавна заселяет старинные городки по берегам Волги. Перед Костей оказалась брюнетка с короткой, под мальчика, стрижкой. В слабом свете, струившемся из сеней, он разглядел татуировку: змеиный хвост оплетал всю левую руку, уходя под белую футболку с профилем одухотворенного Боба Марли. Изо рта у девицы вывалилась незажженная сигарета, которую она, видимо, как раз собиралась «посмолить» во дворе. Но – Косте пришлось отдать ей должное! – девушка не завизжала и не бросилась назад в дом. Замерев, она внимательно изучала непрошеного гостя. Гость, тоже замерев, внимательно изучал ее. И, как ни был он напряжен, а все же нечто типично мужское и циничное шевельнулось в нем, пока он смотрел на выглядывавшую из-под Боба Марли и местами сползавшую на ремень джинсов обильную белую плоть: «На раз такую… или на подольше? На неделю-две или?..» Эх, ушить бы все это хозяйство килограммов на пять – и можно было бы глянуть, где и чем кончается ее «татуха»!
Девица меж тем оправилась от шока и, приподняв бровь, выдала:
– Ну заходи, раз пришел. Меня тут уже хотели за тобой отправить, а ты сам притопал. Забавно.
– Что забавно?
– Нет, ну… ты извини, конечно. Я не про все, а только про это вот... совпадение, – смущенно объяснялась она, тогда как ее татуированная рука уже нетерпеливо махала: «Давай, мол, вползай поживее!»
Но Костя не мог вползти: в голове завертелось еще больше вопросов, чем было, когда он крался по ступенькам. Кто это, елки-палки, вообще такая?!! Почему он не видел ее раньше? И кто там внутри так страстно жаждет его видеть? А главное – с гвоздодером туда или без? Девица, даже не взглянув на его «оружие», повернулась спиной и бросила через плечо:
– Кстати, я – Женя.
Именно эта беззаботность подкупила его. Прислонив гвоздодер к косяку, он отважно двинулся следом. Нутро дома было таким же, как и везде: шторки на лесках, закрывающие только половину окна, аккуратно развешанные по стенам полочки, широкий стол, а над ним – абажур с кружевами. Только здесь абажур был темен. Комната освещалась маленькой соляной лампой, стоявшей на комоде, а вокруг стола в полумраке сидели люди. Костя не успел пересечь порог, как его обдало брызгами кипевшей между ними дискуссии:
– Говорю вам, червец этот… он повсюду! Только его и едим!
– Да ладно тебе, родная! Откуда его столько возьмут?
– А вот по телевизору рассказывали, что везде он – и в конфетах, и в желе, и в этом… забыла, как называется. В общем, краситель из него делают, а мы глотаем!
– Ой, хватит! По телевизору много чего рассказывают…
– Здрасьте! – вторгся в спор Костя.
Комната разом притихла – как после револьверного выстрела. На Костю воззрились четыре пары глаз. И какие-то уже были ему знакомы: белобородый гном с дочерью, Нина Макаровна, а рядом с нею – в кресле у стола – ее точная копия, только еще тяжелей и внушительней. Видимо, это и была та самая сестра – Вера.
– Костя, – представился он. – Если кто не знает еще.
Неуклюжая тишина продолжала висеть в воздухе. Нет, он, конечно, не ждал, что все сразу же вскочат, подхватят его под руки и, забормотав ласковое, усадят в красный угол. Но они даже слова не произнесли – просто молчали и завороженно таращились, словно наблюдали за фокусником в областной филармонии. Эти люди начали злить его еще тогда, когда нашли Серегу. А теперь, похоже, решили подогреть злобу до состояния ненависти. Чтобы тоже вывести их из равновесия, Костя принялся расхаживать по дому с видом хозяина. Осмотрел тарелки на стенах, завернул в соседнюю комнату, отдернув занавеску, глянул в окно, а затем плюхнулся на диван. Все четверо следили за ним, не произнося ни слова. Наконец бабка из кресла издала какой-то булькающий звук и, указав Косте на пустой стул рядом с гномом, харкнула:
– Женя, чайник подшумни!
При этом она уставилась вверх, точно Женя не стояла в дверях, а свисала с потолка. Костя тоже невольно поднял взгляд. Он медленно подошел к стулу и присел около гнома, который просто удушал запахом псины.
– Значит, давно уже здесь! – обратилась к нему гномова дочь. – Ну-ну! А спросить, как тут живут, некогда! Сразу – за топор.
– И как тут живут? Надо по утрам выкуривать натощак по десять граммов сушеного козьего гороха?
Гном прыснул.
– Горо-ха-ха, горо-ха-ха, – повторял он, тряся бородой.
– Ну что ты гогочешь, пап? Что гогочешь? – со злостью задвигала массивной челюстью костлявая тетка. – Чушь сказали, а ты гогочешь.
Гном отвернулся к окну.
– Не шути! – грохотнула Нина Макаровна. Теперь она сидела напротив Кости. Стул под нею то и дело потрескивал.
– Ты видишь, что народу тут почти нет? – сверлила Костю глазами тетка. – Видишь, что старье одно осталось?
– Да нет. Не только старье есть, – Костя кивнул в сторону Жени.
– Она не местная, как и ты! – отозвалась из кресла Вера Макаровна. – Женя, налей ты уже ему чаю!
– Илюха есть, – продолжил Костя.
– Да оставь ты Илю…
– Терентьич есть, – наседал он, не слушая возражений.
– Терентьич твой – полчеловека. Что, закончился список? – на последнем слове тетка так резко выдвинула челюсть, что у нее вышло: «спысок».
– Нет. Еще же вы... – и, склонив голову, Костя посмотрел на нее с наигранной робостью. Но она только фыркнула.
– Можешь и дальше дурня из себя строить. Уже увидел, что с твоим другом случилось. Потому что так, как вы, тут жить нельзя.
– А вот с этого места нельзя ли, мадам, поподробнее? Что именно с ним случилось?
– То же, что почти со всеми, – медленно произнесла Вера Макаровна. Она снова глядела в потолок. – Плохо тут людям.
– Что значит – плохо? На здоровье он точно не жаловался.
– Здоровье ни при чем, – отрезала тетка.
– Заедает тут людей, – снова вступил в разговор белобородый дед.
– Что? – повернулся к нему Костя.
– Заедает. Эта… как ее? Как ее, Лида? – обратился он к своей дочери. – Тоска, в общем.
– Какая еще тоска? – Костя непонимающе уставился на гнома. Но гном насупился и принялся прихлебывать из блюдца.
– Черная, – ответила за него Нина Макаровна.
– Двадцать самоубийств за три года! – опять рявкнула Лида. – Двадцать человек на себя руки наложили, понимаешь? Одна в новый колодец сиганула, другой вены ножовкой вскрыл, третий на арматурину бросился… Вот и твой дружок… Думаешь, мы сами верим, что он с дерева сорвался? Как же! Не идиоты! Понятно, что спрыгнул! А вот что его спрыгнуть заставило – этого никому лучше не знать. Потому что кто узнал – тот уже… Вера вон узнала!
– Да что я узнала, что узнала-то?!! – вскинулась Вера Макаровна. – Говорила сто раз: не помню ничего.
– А этого никто не помнит, – понизив голос, продолжала Лида. – Кто жив остался, у того голова не помнит. Тело помнит зато! Ноги вот твои, Вера, все помнят. Да Илюха рассказывал, как нашел тебя с этим баком…
Вера Макаровна замахала руками: хватит, мол! Но Лида, уже глядя на Костю, продолжала:
– Полный бак цементного раствора на себя вывалила. Вот ноги с тех пор еле ходят.
– И со мной не лучше было, – подхватила Нина Макаровна. – С крыши сарая снимали. Как там очутилась – до сих пор не пойму. А если бы сверзилась, не говорила бы сейчас с вами, это точно. Мы что только ни делали с этой напастью! И в церковь в Никишино ездили, и сюда батюшку привозили – а все одно: продолжается.
В комнате снова воцарилась тишина. Вера Макаровна удрученно обмякла в кресле. Гном все так же пялился в окошко. Лида и Нина Макаровна испытующе глядели на Костю, оценивая, сколько жути им удалось нагнать в его душу своим рассказом. Костя молча переводил взгляд с одной на другую. И тут перед ним со стуком приземлилась кружка с чаем. Видно, Женя, заносившая ее над столом из-за Костиной спины, переоценила длину собственных рук – и, не дотянувшись, шваркнула с высоты. Чай расплескался, Женя сконфуженно прошептала: «Ай, блин!», а Костя расхохотался – так, будто стук этой чашки спустил у него внутри какой-то курок. Он гоготал – и не мог остановиться, хотя чувствовал, что его вот-вот осадит оплеуха: слишком уж суровые взоры сверкали отовсюду. Костя встал из-за стола, словно вышел из бани. Его вдруг покинуло напряжение, накопившееся за эти пару суток. Сопровождаемый осуждающим молчанием, он двинулся к дверям – и, уже выходя, обернулся:
– А вы слышали, есть такой телеканал – секретный? Если набрать на пульте телевизора определенный код, то этот канал включится. И там расскажут, кто на самом деле управляет Россией. И всем миром тоже…
Уже у калитки его нагнала Женя.
– Зря ты! – сказала она. – Здесь действительно часто самоубийства случаются. Бабушка говорила, только за четыре последних месяца два случая было. Или три уже …
Костя резко остановился.
– То есть для тебя это все – тоже нормальное объяснение, да? Приехал, выпил, отдохнул – и вдруг тоска навалилась! Решил, что задержался на белом свете. Тебя ведь такие мысли здесь, наверное, по двадцать раз на дню посещают…
– Послушай! – Женя схватила Костю за плечо. – Я тоже ни фига обо всем этом не знаю. Но они тут целую вечность живут! Им-то…
– О-кей! Они все знают и разумеют. Только ответь на один вопрос: если вокруг такая дичь, чего ж ты тут тусуешься-то?
– Я не тусуюсь. Два дня назад приехала – и, надеюсь, ненадолго. Ты уже слышал: у бабушки ноги совсем плохие – особенно после того случая. Надо ей помогать, поддерживать… Родня вот по очереди и ездит – то отец, то дядя. Сейчас я без работы сижу, так что меня отправили.
– Да… Ты, я вижу, во всем поддерживаешь бабушку, – ухмыльнулся Костя.
Женя только грустно покачала головой:
– Я представляю, каково тебе сейчас. Но попробуй не спешить с выводами.
– А я как раз не спешу! Особенно с теми выводами, которые мне навязывают.
– Ну лично я тебе ничего не навязываю, – бросила она ему в спину.
Он вышел на улицу, но вдруг остановился. А потом резко развернулся – и снова подскочил к калитке.
– Нет, ты все-таки скажи мне, как молодой и внешне уравновешенный человек – другому относительно молодому и относительно уравновешенному: ты – лично ты! – во все это всерьез веришь?!!
Женя грустно улыбнулась, обнажив небольшую щербинку между верхними зубами:
– Вера, май френд, то же, что и зрение! Многие думают, оно постоянно. А ведь зрение меняется даже в течение суток – то слабеет, то снова укрепляется. Так же и с верой. Сейчас вот и мне и тебе кажется, что все их рассказы – бред, хотя я бабушке об этом и не скажу. Но вот представь: наступает ночь – и ты лежишь в полной тишине! И вдруг понимаешь, что вокруг – абсолютная пустота. Конечно, по разным углам деревни еще скрежещут какие-то организмы, но все они уже, считай, отработали свое. Ты, по сути, один. Один в пустоте. И эта пустота – чужая. Не то чтобы враждебная, но – совсем другой мир. Не цивильный и людный, к которому ты привык, а дикий, о котором ты ничего не знаешь. Тут возможно все.
Костя смерил Женю унылым взглядом и, как актер со сцены, шагнул из начертанного фонарем светлого круга во мрак, укрывавший улицу. «Еще и умная. Тьфу ты, пакость какая!» Он шел, окутанный тьмой и ароматом зацветшего чубушника. «Это ж где такое еще найдешь! Гоняют чаи в шикарных домах, на полном обслуживании – и все, видите ли, мучаются «черной тоской» и депрессией!» Нет, в одном деваха точно права: он еще слишком мало тут пожил, чтобы вполне обезуметь. Пока с трудом верилось даже в то, что подобные теории вообще излагаются вслух с серьезным выражением лица. Ересь была для него словом из исторической библиотеки – чем-то полузабытым, средневековым. А вот она, как оказалось, разгуливает, живая, по здешним тропинкам!
Только позже, уже ворочаясь в кровати и слыша, как за окнами шебаршит в кустах хлопотливая собака, Костя все же задумался над Жениными словами. Они, конечно, не описывали его чувств: не испытывал он никакого мистического страха перед ночью. Но определение «один в пустоте», пожалуй, подходило – будь он хоть здесь, в Маркеловке, хоть в любой другой деревеньке. Даже за границей ему засыпалось спокойнее: там у интуристов – пусть краткосрочный, но четкий и крепкий статус, и чужак занимает отведенное ему место в общественной системе координат. А тут, хоть и свой, хоть и при деньгах, а все равно непонятно кто. Особенно после истории с печной задвижкой. Да, это девчонка верно подметила: поддержки ждать неоткуда. Разве что менты кое-что подскажут...
Не подсказали. Уже через несколько дней райцентр вынес вердикт: происшедшее с Протасовым «носит ненасильственный характер и имеет все признаки несчастного случая». В качестве главного, тысячепудового аргумента знатоки случайностей, закономерностей и свободы воли указали содержание этилового спирта в крови у Сереги. Не запредельное, конечно, но достаточное для отпущения грехов всем прочим возможным виновникам. А в том, что эти виновники были, Костя не сомневался ни секунды. Он давно исходил Маркеловку вдоль и поперек, выучил, кто и где обитает, побратался с домашней скотиной, а напоследок облазил лесные окрестности. Они поразили его той же европейской ухоженностью, которая царила в деревне. Сухостой либо отсутствовал, либо был спилен и разделан на поленья, аккуратно сложенные здесь же. Костя пару раз слышал, как Илюха обрабатывает эти толстые ели – не только ночью, но и днем. Однако он даже отдаленно не представлял, какие гигантские площади обихаживает этот радетель порядка. Правда, в лесу Костино изумление отчего-то не было радостным. То, что подкупало в Маркеловке, здесь, на природе, казалось излишним, пошловатым и даже в чем-то вредным – как стакан многолетнего вина, принятый натощак ранним утром. Порядка и ровности было слишком много – и от этого они становились безжизненными, словно бы не для удобства и счастья всё обустраивалось, горбились спины и натирались мозоли, а по некоему суровому завету, подлинный смысл которого сокрыт за семью печатями.
Из всех местных деревьев его, разумеется, больше всего интересовало то самое дерево. Он осматривал его с разных сторон, расхаживая вокруг с задранной головой, пока не затекала шея. И как Серега не побоялся туда вскарабкаться? Если он и вправду карабкался, конечно. Костя долго бродил вокруг березы, выискивая непреодолимые препятствия и весомые отговорки, но, в конце концов, все равно осознал: то, что нужно сделать, должно быть сделано. Он снял ремень, перекинул его вокруг дерева и, упершись ногами в ствол, медленно полез вверх. Ладони потели, мышцы напрягались до предела, страх соскользнуть мешал поднять голову. Когда он взгромоздился наконец на первый массивный сук, то долго приходил в себя. Дальше дело пошло быстрее. Переползая с ветки на ветку, как трехпалый ленивец, Костя наконец достиг середины дерева. Здесь заканчивались ветви, способные удержать взрослого человека, и выше наверняка не забирался никто. Вцепившись в ствол, он оглядывал цветущие дворы Маркеловки, блестящую речку и волновавшиеся на ветру яблоневые кроны. Ничего необыкновенного. По крайней мере, взгляд так и не зацепился ни за что, достойное заинтересованного наблюдения сверху. Какого ляда тогда сюда было заползать Сереге? За сигналом сотовой связи? Нет, не верилось, что лазил он на эту березу. Скорее всего, там, на земле, он столкнулся с кем-то, с кем не должен был сталкиваться. Или заметил что-то, чего ему никак не полагалось замечать. От всех прочих гипотез крепко разило психушкой. Костя еще, конечно, погулял то там, то сям – но скорее по инерции, нежели в надежде. Это было сродни поискам теннисного мячика, который вылетел с корта и приземлился где-то за оградой в высокой траве. Сперва игрок бегло оглядывает все пространство вокруг и только потом приступает к прочесыванию по квадратам. «Оглядывание» закончилось с предсказуемым итогом: пришлому с кондачка ничего было не разгадать и не выяснить. А значит, предстояло «прочесывать». Подошло время видеорегистратора, который должен был стать вторыми глазами. Для начала Костя прицепил его к забору дома, где жили Женя с Верой Макаровной, – старательно скрыв камеру за побегами малины. Днем он, как матерый шпион или законченный извращенец, следил за домом из сарая соседнего двора, а ночью призывал на помощь технику. Заряда у регистратора хватало аккурат до девяти утра, так что просыпаться нужно было рано.
За три дня Костя выучил распорядок этой парочки – который по большей части, естественно, был распорядком Жени: от бабушки особой прыти ждать не приходилось. Подъем в шесть, поросята, куры, кухня, огород, обед, отдых, поросята, куры, дрова, ужин, отбой. Между каждым пунктом – перекур-другой во дворе, таком же опрятном, как и все прочие. И, разумеется, привычное, но совершенно бессмысленное здесь ковыряние в смартфоне. Вялая монотонность бытия, вгонявшая в апатию и созерцателя и созерцаемую. Дебелое тело Жени перемещалось с постоянной скоростью по одним и тем же маршрутам. Хотелось даже швырнуть в нее камень, чтобы нарушить это однообразие. И тщетно он уверял себя, что в его деле чепухи теперь нет и даже полное бездействие объекта – это тоже важнейшие сведения, позволяющие исключить объект из числа опасных. Каждый раз, когда солнце сбегало в Америку, а по Жениному двору расползалась длинная тень смородинового куста, Костя чувствовал, что впустую убил еще день, ни на шаг не приблизившись к заветным тайнам. Поэтому на четвертые сутки он едва не подпрыгнул от радости, увидев, как татуированная рука, вопреки неизменному расписанию, вдруг ухватилась за калитку.
Держаться приходилось на приличном расстоянии, прячась за деревьями и углами заборов. Костя не особо задумывался над тем, куда Женя может направляться, пока ее путь не стал до неприличия знакомым. Сперва показалось даже, что это он сам спутал какие-то дворы. Но нет: она определенно тащилась к его дому. Решительно шагнула во двор, обошла его по кругу и заглянула в пару окон. Ага, все-таки не зря он не доверял ей! Костя притаился за яблоней в саду через дорогу и ждал. «Неужели полезет внутрь? Интересно, что она ищет?» Женя поднялась на крыльцо, дернула за дверную ручку, потом громко постучала. «Так, значит, визит – официальный. А что будет, если не объявлюсь?». Она снова описала круг по двору и, помявшись около стола, плюхнулась на лавку. М-да. Он-то полагал, что гостья примется все исследовать, попытается еще куда-то заглянуть, а может, и проникнуть… Но нет: сидела и сидела, время от времени лишь болтая ногой. Впрочем, на что тут, в самом деле, было смотреть? Дома-то у всех почти одинаковые. Значит, ничего, кроме личной встречи, ее не интересовало.
Костя нервно изжевывал травинку и раздумывал, стоит ли себя демаскировать. Неужели она его разоблачила – и теперь горит желанием обсмеять? Или что-то все-таки знает – и наконец дозрела сердцем, чтобы поведать? Женя откинулась назад и, прикрыв глаза, подставила лицо слабевшему предвечернему солнцу. Время шло, но ее это, судя по всему, нимало не тревожило. Вдруг она расстегнула жилетку – и в руке что-то блеснуло. Он присмотрелся и тут же понял, что покинуть укрытие все равно придется: Женя торжественно водружала на стол бутылку водки – презент, с которым редко отчаливают, не дождавшись хозяина. Костя вышел из-за яблони и медленно поплелся вдоль дороги, чтобы зайти во двор как подобает – через калитку. Господи, ну почему водку всегда приносят такие вот мясистенькие, а стройные и томные не тащат с собой ничего, кроме печали и нервотрепок?
– Ты зачем тут? – резко выплюнул он, едва оказавшись во дворе. Искренность экономит время, и Костя никогда не пренебрегал ею в общении с людьми, чье мнение ни на что не влияло.
– Да я вот…
Она, кажется, не рассчитывала на такой прием и, как бы защищаясь, сразу указала на бутылку.
– Ух ты! – изобразил удивление Костя. – Разговор по душам?
– Да уж как пойдет.
– Если есть что сказать, то я – за закусью.
Он произнес это максимально сурово, будто уходил не за помидорами, а за протоколом дознания. Но если ему и удалось «навести строгача», то эффект длился недолго. Не успели они устроиться за столом, как Женя уже «ахнула» свои пятьдесят. Вот так – залпом! Теплую! Не зря, видимо, «татуху» носила. Бывалая. – Ум-м-м, давно не пыва, – с восторгом шамкала она, стараясь не облиться соком из надкушенного помидора.
Костя молчал и разглядывал ее веснушки. Удивительно все-таки они устроены: одно лицо красят, другое – эх, как бы выразиться помягче?.. Лицо напротив, конечно же, относилось ко второму типу. Впрочем, виновата здесь, надо полагать, была не только Женина, но и его собственная судьба. Это ему опять «свезло» – и единственная на десятки километров вокруг молодая особа имела такой вот облик. Окажись на его месте богатырь Протасов, летом притягивавший вчетверо больше красоток, чем комаров, наверняка Провидение послало бы ему совершенно иную Женю.
– Мощна ты, вижу, в этом деле, – наконец сказал Костя.
– Да перестань! Я уже неделю в полном беспросвете. Хоть какая-то расслабуха! Да еще и в компании. Кто-то не в летах, плюс к тому – парень…
М-да, быстро ее «забирало».
– Ты пойми, – продолжала Женя. – Кого-то вот такого здесь встретить – это как огонек дальнего окна увидеть в темном лесу.
«Ну и сравненьице! Бродила ли она хоть раз по темному лесу? И что значит – «здесь»? Можно подумать, в других местах у нее отбоя нет от ухажеров…» Женя закурила.
– Я – из рода Пришвиных, – вдруг выпалила она из облака сизого дыма.
Костя смотрел все так же безучастно, как если бы ничего не слышал.
– По маминой линии, – добавила Женя, видимо, ожидая реакции.
– Это… биатлонист? – спросил он, добавляя в голос как можно больше осенней тоски. Нет, зря надеялся, что услышит что-то важное. Потрепаться да повыпендриваться пришла.
– Вообще-то, писатель, – недовольно отозвалась Женя. – Но его на самом деле сейчас мало кто читает.
– Я много читал только Бродского. И то в универе.
– Фу! – вскрикнула Женя, обдав его дымом. Но тут же осеклась. – То есть… ты не обижайся, пожалуйста. Я просто хотела сказать…
– Да ничего, я тоже от него не балдею.
– Если не балдеешь, зачем читал? Мазохист?
– Все читали – и я читал.
– Понятно, – заключила она. – Да, этого бормотуна студенты и сейчас любят. Через его словоблудие малограмотные выпускники наших школ впервые открывают для себя возможности русского языка…
– Скажи, а с твоей бабушкой давно эта история случилась? – перебил ее Костя.
– Какая история? А-а, с цементом? Где-то год-полтора назад. А популярность Бродского…
– Жень, мне просто хочется понять, когда именно появилась вот эта теория – про тоску…
– Нет, это они раньше поняли – до цемента еще. Не скажу точно, когда именно. Тут ведь одно время общину создать хотели… Ну знаешь, наверное, про такие: сейчас их много расплодилось. Объединяются люди, выкупают участки, строят дома, едят натуральные продукты, живут в гармонии с природой и все такое… А тогда, в 90-х, это в новинку было. Приехали несколько мастеров на все руки. Таких вот, как Илюха. И надумали тут «деревню возрождать». Как раз с этих ребят, кажется, и началось.
– Что началось-то?
– Кость, это у бабушек моих надо спрашивать! Они все застали, от них я и услышала. То ли глаз кто-то там сам себе выколол, то ли еще что...
– Так вот, возвращаясь к Бродскому, – продолжила она, удостоверившись, что Костя примолк. – Поэзия – это ведь что-то сродни молитве. Когда человеку, например, очень плохо, он либо молится, либо плачет, либо читает стихи, правда же?..
Интересно, ей действительно всегда и на все плевать, или это только перед ним она щеголяет циничным пофигизмом? А может, смелая потому, что на самом деле все прекрасно знает?
Женя, тем временем, бесповоротно входила в раж.
– Вообрази, что тебе дико плохо, – вещала она. – Ну, скажи честно, разве ты возьмешь книжку Бродского? Пастернака – да, Цветаеву – да, Есенина – тем более. Но этот? Этот?!! Вместо чувств, переживаний, утешения он засыплет тебя ледяным мрамором своих интеллектуальных хитро-выподвывертов. «Как заметила форме в сердцах субстанция»! «Еще одно торжество воды в состязании с сушей»! «Как не сказано ниже, по крайней мере»! Это стихи, скажи мне?!! Это… доклад на отчетно-выборной конференции.
Костя попытался было плеснуть Жене еще водки, чтобы хоть на время заполнить ее говорливый рот, но вдруг остановился. Ему вспомнились те самые слова рыбака Терентьича. «С водичкой поосторожней». Что это все-таки за совет такой был? Рыбак этот, кстати, мутноватый товарищ! Странно изъяснялся, странно поглядывал, да еще удивился тому, что Косте здесь что-то может нравиться. Подозревать инвалида, конечно, и смешно, и грешно. Но, если верить Илюхе, Терентьич этот – вроде как высокообразованный. То есть «телеги» о «черной тоске» задвигать не должен. Вот кого бы тоже не худо за грудки взять!
– …так что в доводах Наума Коржавина есть определенный смысл, – донесся до него финальный пассаж Жениного выступления. Все это время она продолжала умствовать и теперь, кажется, рассчитывала на достойную оценку своих литературоведческих потуг. Но еще хуже было то, что руки слушателя вдруг оказались сплетенными с руками лектора. Поглощенный своими размышлениями, Костя машинально положил ладонь Жене на локоть. Успокаивающий жест, призванный хоть немного утихомирить ее просветительский порыв. Но Женя, видимо, неверно истолковала его – и, молниеносно ответила. Теперь беззащитность взывала к деликатности. Он знал таких девушек. Их открытое миру одиночество чувствуется на расстоянии, будто всегда идет впереди них, позванивая серебряными колокольцами возвышенной грусти.
– Жень, – произнес он, насколько мог, мягко. – У меня сейчас много дел. Идти пора. Ты допей, если хочешь.
Женя отодвинула стакан, встала и, покачивая крепкими ягодицами, стремительно зашагала прочь. Он едва догнал ее у калитки.
– Не обижайся, но мне в самом деле не до развлечений. Момент такой…
– Знаю, – отворачивая лицо, ответила Женя. – Просто надеялась, что отвлеку как-то.
Она облокотилась на забор, опустила голову и задрожала в рыданиях. Только этого ему недоставало!
– Прости! Прости! Я сама не знаю, что говорю и зачем.
– Все нормаль…
– Нет! Не нормально! – проревела она. – Ничего, ничего не нормально! Я это вижу не хуже тебя. Думаешь, зачем я сюда мотаюсь? Пятый раз уже приезжаю, все уговариваю бабок свалить. Так они же в свои дома вцепились! Как без домов-то, без грядок, без курей?!! «Уж мы тут потихоньку, уж мы свое пожили…» А сами только про эту «тоску» и судачат. Лучше уезжай! Уезжай, Костя! Правы они, правы. Здесь действительно какая-то хрень творится. А почему – не знает никто. И я тоже ничего не понимаю…
Костя молча смотрел в сторону. Что ж, по крайней мере, это было куда искренней, нежели лекция про поэзию.
Воздух, меж тем, густел и раскалялся. Деревья и травы молили о дожде, а туча, наплывавшая на дальний лес за речкой, уже возвещала пришествие апокалипсиса. Потоп ожидался не позднее, чем через полчаса: ласточки вовсю сновали над самыми дымоходами. Костя ждал, когда Женя успокоится, но штакетник продолжал вибрировать вместе с ее трясущимися плечами. Наконец, не выдержав, Костя вышел из двора и медленно поплелся по улице. Ошалевший перед грозой ветер подвывал меж стволов, рвал кусты и взметал пыль на пустой дороге. Лес впереди уже был темен, но туча еще не скрыла солнца – и неутомимая река горела в его последнем, яростном свете. Мир предостерегал и грозил неизвестностью. Прошагав с полсотни метров, Костя вдруг – совершенно неожиданно для себя самого – захотел возвратиться, постоять еще немного с кем–то рядом. Но когда он обернулся, у калитки было пусто.
Глава III книги Сила тщания
«Вот такая вышла завязка. У нас это называется: «Сказанул – как бритвой резанул»! Тут фиг поймешь, сколько хлеб будет через две недели стоить, а он – с плеча: «Пойди навстречу своим идеям»! Если бы ты, брат, об этих идеях хоть что-то знал! Даже я сам опасался на них зацикливаться. Для таких идей нужны нереальные, фантастические условия: жизнь без долгов, душа без страхов и страна без кризисов и войн. Хотя сами-то по себе идейки были не новы и, прямо выразимся, ни капельки не сложны. Когда я заявил приятелю про «скотский город», я, вообще-то, примерно на 90 процентов их изложил. Крестьянское происхождение во мне вопило – вот и вся суть! Оно во многих иногда вопить начинает, даже если на самом деле его и в помине нет. Выглядит это примерно так: смотришь вокруг, на действительность, как говорится… И блевать тянет! Зажрался, скажете. Может, и зажрался. А может, то самое «время перемен» всему виной. Города из-за него какими-то дикими и неуютными стали. И столица наша – тоже: небо низкое, асфальт крошится, голуби кругом облезлые, люди – не лучше... Потому-то я и хотел забраться туда, где потеплее. Не телу потеплее – душе! Только понятия не имел, как ее отогреть.
Мысль о побеге, ясное дело, смущала. Чуялось в ней что-то мелочное, трусоватое. Это была мысль слабака, человека недисциплинированного. Того, кто только и делает, что жалеет себя и не умеет ставить перед собой больших задач. Кто в «век великих возможностей» выбрал мышиную судьбу. И хоть я всегда знал, что как раз такой человек я и есть, гордость мешала взять – и объявить об этом в открытую. Тут, сами понимаете, требовалось нечто благородное. Оправдание, как говорится, перед миром и потомками. И вот его-то, этого оправдания, никак не находилось. Да и много ли благородного можно было отыскать в тогдашней жизни? Промежуток между двумя враждебными эпохами… Кто-то мечтал о богатстве и успехе, а кто-то не знал, как выжить. Но все думали о деньгах. И я не исключение. Когда великие потрясения застают тебя в юном возрасте, с ними ужиться легко: впереди – только новое, непривычное, другое… Еще не знаешь, каким оно будет, но оно точно не походит на надоевшее «вчера». И ты готов вгрызаться в это будущее что есть сил. Учиться, пахать не покладая рук, лишь бы найти свое место в мире! Но что, если сил почти не осталось? Что, если тебе уже за «полтинник»? Что, если ты – как я: и учиться давно закончил, и профессию выбрал, и даже многое в этой профессии сделать успел? Не каждому достанет энергии начать с нуля. Вот и мне не доставало. И честно признаю: я бы никогда ни на что не решился, если бы в двери не постучал случай. Который я – после всех этих снов и приятельских «диагнозов» – посчитал знаком свыше. И рискнул действительно пойти чему-то навстречу, не кивая на дикое времечко на дворе».
На дворе все вновь блистало чистотой и порядком. Костя лежал в верхней одежде поперек кровати. Накануне он не пил, а потому прекрасно помнил, как рвал и метал тем вечером: завалил штакетник, растоптал цветы и даже, кажется, разбил одно из окон. От этого разрушительного исступления наутро ныло тело и сильно болел ушибленный где-то локоть, но Костя даже радовался боли: она будет держать его в ярости, не даст подобреть и размякнуть. Он начнет действовать сегодня же! Вот только что и как ему искать? Даже обычная шея не так просто ломается. А шея Протасова была… Да кто вообще в этой деревушке имел шансы его одолеть?!! Хоть подкрадись они всем скопом к нему со спины с дубьем да вилами – и то на пол-драки бы не хватило. А самый могучий, по местным меркам, житель – Илюха – все время был рядом с Костей, то есть и вовсе вне подозрений. Или это Нина Макаровна сломала Сереге позвоночник, сиганув на него с дерева? Напрашивался один логически возможный вариант: в Маркеловке обитал кто-то еще. Кто-то, кого Костя не знал и не видел. Он обошел дом. Все стекла были целы, а на клумбе у починенного забора желтели какие-то свежепосаженные цветы с неизвестными названиями. Груду тряпок на этот раз убрали за сарай. Илюха очень старался – наверное, хоть как-то пытался пособить. Но нет, никто теперь не пособит, всё – самому. Итак, что имелось? Велосипед, фотоаппарат в телефоне, видеорегистратор в машине... И общее представление о деревне, которое, скорее всего, неверно. Маловато, прямо скажем. Но кое-что предпринять можно.
Костя не высовывался наружу, покуда густые и яркие цвета дикой природы не начали блекнуть в синеватых сумерках. Тогда он бесшумно впрыгнул в кроссовки – и перемахнул через штакетник в соседний двор. Тамошний дом всегда оставался тихим и темным, и теперь это было на пользу делу. Гвоздодером Костя сорвал с двери замок и проник в сени. Порядок и чистота, немым укором встречающие любого лентяя, царили здесь так же безраздельно, как и в его собственном жилище. Печка вычищена, пол подметен, в буфете поблескивала посуда. Пыли не скопилось почти нигде, что в обычных условиях говорило бы о присутствии жителей. Но только не здесь. Такую же идеальную картину, не подпорченную даже временем, Костя обнаружил и в других пустых домах. Он облазил их с дюжину, все так же ползая по задним дворам и стараясь не показываться на улице. И везде была пустота.
Хотелось уже плюнуть на все и наутро отправиться обследовать лес, когда в окне одного из таких необитаемых, как поначалу казалось, домов промелькнул тусклый свет. Сперва Костя решил, что с ним шутят его собственные утомленные глаза. Но через мгновение свет промелькнул вновь, а когда Костя приблизился к крыльцу, изнутри донеслись тихие голоса. Настороженный, он с гвоздодером наперевес стал неслышно подниматься по ступенькам. И уже потянулся к двери, когда где-то рядом громко зарычала собака. Костя застыл. В этот момент дверь распахнулась сама, едва не треснув его по лбу.
В проеме стояла молодая рыхловатая деваха. Нет, не из тех русоволосых, румяных и пышногрудых созданий, которыми фантазия заезжих иностранцев издавна заселяет старинные городки по берегам Волги. Перед Костей оказалась брюнетка с короткой, под мальчика, стрижкой. В слабом свете, струившемся из сеней, он разглядел татуировку: змеиный хвост оплетал всю левую руку, уходя под белую футболку с профилем одухотворенного Боба Марли. Изо рта у девицы вывалилась незажженная сигарета, которую она, видимо, как раз собиралась «посмолить» во дворе. Но – Косте пришлось отдать ей должное! – девушка не завизжала и не бросилась назад в дом. Замерев, она внимательно изучала непрошеного гостя. Гость, тоже замерев, внимательно изучал ее. И, как ни был он напряжен, а все же нечто типично мужское и циничное шевельнулось в нем, пока он смотрел на выглядывавшую из-под Боба Марли и местами сползавшую на ремень джинсов обильную белую плоть: «На раз такую… или на подольше? На неделю-две или?..» Эх, ушить бы все это хозяйство килограммов на пять – и можно было бы глянуть, где и чем кончается ее «татуха»!
Девица меж тем оправилась от шока и, приподняв бровь, выдала:
– Ну заходи, раз пришел. Меня тут уже хотели за тобой отправить, а ты сам притопал. Забавно.
– Что забавно?
– Нет, ну… ты извини, конечно. Я не про все, а только про это вот... совпадение, – смущенно объяснялась она, тогда как ее татуированная рука уже нетерпеливо махала: «Давай, мол, вползай поживее!»
Но Костя не мог вползти: в голове завертелось еще больше вопросов, чем было, когда он крался по ступенькам. Кто это, елки-палки, вообще такая?!! Почему он не видел ее раньше? И кто там внутри так страстно жаждет его видеть? А главное – с гвоздодером туда или без? Девица, даже не взглянув на его «оружие», повернулась спиной и бросила через плечо:
– Кстати, я – Женя.
Именно эта беззаботность подкупила его. Прислонив гвоздодер к косяку, он отважно двинулся следом. Нутро дома было таким же, как и везде: шторки на лесках, закрывающие только половину окна, аккуратно развешанные по стенам полочки, широкий стол, а над ним – абажур с кружевами. Только здесь абажур был темен. Комната освещалась маленькой соляной лампой, стоявшей на комоде, а вокруг стола в полумраке сидели люди. Костя не успел пересечь порог, как его обдало брызгами кипевшей между ними дискуссии:
– Говорю вам, червец этот… он повсюду! Только его и едим!
– Да ладно тебе, родная! Откуда его столько возьмут?
– А вот по телевизору рассказывали, что везде он – и в конфетах, и в желе, и в этом… забыла, как называется. В общем, краситель из него делают, а мы глотаем!
– Ой, хватит! По телевизору много чего рассказывают…
– Здрасьте! – вторгся в спор Костя.
Комната разом притихла – как после револьверного выстрела. На Костю воззрились четыре пары глаз. И какие-то уже были ему знакомы: белобородый гном с дочерью, Нина Макаровна, а рядом с нею – в кресле у стола – ее точная копия, только еще тяжелей и внушительней. Видимо, это и была та самая сестра – Вера.
– Костя, – представился он. – Если кто не знает еще.
Неуклюжая тишина продолжала висеть в воздухе. Нет, он, конечно, не ждал, что все сразу же вскочат, подхватят его под руки и, забормотав ласковое, усадят в красный угол. Но они даже слова не произнесли – просто молчали и завороженно таращились, словно наблюдали за фокусником в областной филармонии. Эти люди начали злить его еще тогда, когда нашли Серегу. А теперь, похоже, решили подогреть злобу до состояния ненависти. Чтобы тоже вывести их из равновесия, Костя принялся расхаживать по дому с видом хозяина. Осмотрел тарелки на стенах, завернул в соседнюю комнату, отдернув занавеску, глянул в окно, а затем плюхнулся на диван. Все четверо следили за ним, не произнося ни слова. Наконец бабка из кресла издала какой-то булькающий звук и, указав Косте на пустой стул рядом с гномом, харкнула:
– Женя, чайник подшумни!
При этом она уставилась вверх, точно Женя не стояла в дверях, а свисала с потолка. Костя тоже невольно поднял взгляд. Он медленно подошел к стулу и присел около гнома, который просто удушал запахом псины.
– Значит, давно уже здесь! – обратилась к нему гномова дочь. – Ну-ну! А спросить, как тут живут, некогда! Сразу – за топор.
– И как тут живут? Надо по утрам выкуривать натощак по десять граммов сушеного козьего гороха?
Гном прыснул.
– Горо-ха-ха, горо-ха-ха, – повторял он, тряся бородой.
– Ну что ты гогочешь, пап? Что гогочешь? – со злостью задвигала массивной челюстью костлявая тетка. – Чушь сказали, а ты гогочешь.
Гном отвернулся к окну.
– Не шути! – грохотнула Нина Макаровна. Теперь она сидела напротив Кости. Стул под нею то и дело потрескивал.
– Ты видишь, что народу тут почти нет? – сверлила Костю глазами тетка. – Видишь, что старье одно осталось?
– Да нет. Не только старье есть, – Костя кивнул в сторону Жени.
– Она не местная, как и ты! – отозвалась из кресла Вера Макаровна. – Женя, налей ты уже ему чаю!
– Илюха есть, – продолжил Костя.
– Да оставь ты Илю…
– Терентьич есть, – наседал он, не слушая возражений.
– Терентьич твой – полчеловека. Что, закончился список? – на последнем слове тетка так резко выдвинула челюсть, что у нее вышло: «спысок».
– Нет. Еще же вы... – и, склонив голову, Костя посмотрел на нее с наигранной робостью. Но она только фыркнула.
– Можешь и дальше дурня из себя строить. Уже увидел, что с твоим другом случилось. Потому что так, как вы, тут жить нельзя.
– А вот с этого места нельзя ли, мадам, поподробнее? Что именно с ним случилось?
– То же, что почти со всеми, – медленно произнесла Вера Макаровна. Она снова глядела в потолок. – Плохо тут людям.
– Что значит – плохо? На здоровье он точно не жаловался.
– Здоровье ни при чем, – отрезала тетка.
– Заедает тут людей, – снова вступил в разговор белобородый дед.
– Что? – повернулся к нему Костя.
– Заедает. Эта… как ее? Как ее, Лида? – обратился он к своей дочери. – Тоска, в общем.
– Какая еще тоска? – Костя непонимающе уставился на гнома. Но гном насупился и принялся прихлебывать из блюдца.
– Черная, – ответила за него Нина Макаровна.
– Двадцать самоубийств за три года! – опять рявкнула Лида. – Двадцать человек на себя руки наложили, понимаешь? Одна в новый колодец сиганула, другой вены ножовкой вскрыл, третий на арматурину бросился… Вот и твой дружок… Думаешь, мы сами верим, что он с дерева сорвался? Как же! Не идиоты! Понятно, что спрыгнул! А вот что его спрыгнуть заставило – этого никому лучше не знать. Потому что кто узнал – тот уже… Вера вон узнала!
– Да что я узнала, что узнала-то?!! – вскинулась Вера Макаровна. – Говорила сто раз: не помню ничего.
– А этого никто не помнит, – понизив голос, продолжала Лида. – Кто жив остался, у того голова не помнит. Тело помнит зато! Ноги вот твои, Вера, все помнят. Да Илюха рассказывал, как нашел тебя с этим баком…
Вера Макаровна замахала руками: хватит, мол! Но Лида, уже глядя на Костю, продолжала:
– Полный бак цементного раствора на себя вывалила. Вот ноги с тех пор еле ходят.
– И со мной не лучше было, – подхватила Нина Макаровна. – С крыши сарая снимали. Как там очутилась – до сих пор не пойму. А если бы сверзилась, не говорила бы сейчас с вами, это точно. Мы что только ни делали с этой напастью! И в церковь в Никишино ездили, и сюда батюшку привозили – а все одно: продолжается.
В комнате снова воцарилась тишина. Вера Макаровна удрученно обмякла в кресле. Гном все так же пялился в окошко. Лида и Нина Макаровна испытующе глядели на Костю, оценивая, сколько жути им удалось нагнать в его душу своим рассказом. Костя молча переводил взгляд с одной на другую. И тут перед ним со стуком приземлилась кружка с чаем. Видно, Женя, заносившая ее над столом из-за Костиной спины, переоценила длину собственных рук – и, не дотянувшись, шваркнула с высоты. Чай расплескался, Женя сконфуженно прошептала: «Ай, блин!», а Костя расхохотался – так, будто стук этой чашки спустил у него внутри какой-то курок. Он гоготал – и не мог остановиться, хотя чувствовал, что его вот-вот осадит оплеуха: слишком уж суровые взоры сверкали отовсюду. Костя встал из-за стола, словно вышел из бани. Его вдруг покинуло напряжение, накопившееся за эти пару суток. Сопровождаемый осуждающим молчанием, он двинулся к дверям – и, уже выходя, обернулся:
– А вы слышали, есть такой телеканал – секретный? Если набрать на пульте телевизора определенный код, то этот канал включится. И там расскажут, кто на самом деле управляет Россией. И всем миром тоже…
Уже у калитки его нагнала Женя.
– Зря ты! – сказала она. – Здесь действительно часто самоубийства случаются. Бабушка говорила, только за четыре последних месяца два случая было. Или три уже …
Костя резко остановился.
– То есть для тебя это все – тоже нормальное объяснение, да? Приехал, выпил, отдохнул – и вдруг тоска навалилась! Решил, что задержался на белом свете. Тебя ведь такие мысли здесь, наверное, по двадцать раз на дню посещают…
– Послушай! – Женя схватила Костю за плечо. – Я тоже ни фига обо всем этом не знаю. Но они тут целую вечность живут! Им-то…
– О-кей! Они все знают и разумеют. Только ответь на один вопрос: если вокруг такая дичь, чего ж ты тут тусуешься-то?
– Я не тусуюсь. Два дня назад приехала – и, надеюсь, ненадолго. Ты уже слышал: у бабушки ноги совсем плохие – особенно после того случая. Надо ей помогать, поддерживать… Родня вот по очереди и ездит – то отец, то дядя. Сейчас я без работы сижу, так что меня отправили.
– Да… Ты, я вижу, во всем поддерживаешь бабушку, – ухмыльнулся Костя.
Женя только грустно покачала головой:
– Я представляю, каково тебе сейчас. Но попробуй не спешить с выводами.
– А я как раз не спешу! Особенно с теми выводами, которые мне навязывают.
– Ну лично я тебе ничего не навязываю, – бросила она ему в спину.
Он вышел на улицу, но вдруг остановился. А потом резко развернулся – и снова подскочил к калитке.
– Нет, ты все-таки скажи мне, как молодой и внешне уравновешенный человек – другому относительно молодому и относительно уравновешенному: ты – лично ты! – во все это всерьез веришь?!!
Женя грустно улыбнулась, обнажив небольшую щербинку между верхними зубами:
– Вера, май френд, то же, что и зрение! Многие думают, оно постоянно. А ведь зрение меняется даже в течение суток – то слабеет, то снова укрепляется. Так же и с верой. Сейчас вот и мне и тебе кажется, что все их рассказы – бред, хотя я бабушке об этом и не скажу. Но вот представь: наступает ночь – и ты лежишь в полной тишине! И вдруг понимаешь, что вокруг – абсолютная пустота. Конечно, по разным углам деревни еще скрежещут какие-то организмы, но все они уже, считай, отработали свое. Ты, по сути, один. Один в пустоте. И эта пустота – чужая. Не то чтобы враждебная, но – совсем другой мир. Не цивильный и людный, к которому ты привык, а дикий, о котором ты ничего не знаешь. Тут возможно все.
Костя смерил Женю унылым взглядом и, как актер со сцены, шагнул из начертанного фонарем светлого круга во мрак, укрывавший улицу. «Еще и умная. Тьфу ты, пакость какая!» Он шел, окутанный тьмой и ароматом зацветшего чубушника. «Это ж где такое еще найдешь! Гоняют чаи в шикарных домах, на полном обслуживании – и все, видите ли, мучаются «черной тоской» и депрессией!» Нет, в одном деваха точно права: он еще слишком мало тут пожил, чтобы вполне обезуметь. Пока с трудом верилось даже в то, что подобные теории вообще излагаются вслух с серьезным выражением лица. Ересь была для него словом из исторической библиотеки – чем-то полузабытым, средневековым. А вот она, как оказалось, разгуливает, живая, по здешним тропинкам!
Только позже, уже ворочаясь в кровати и слыша, как за окнами шебаршит в кустах хлопотливая собака, Костя все же задумался над Жениными словами. Они, конечно, не описывали его чувств: не испытывал он никакого мистического страха перед ночью. Но определение «один в пустоте», пожалуй, подходило – будь он хоть здесь, в Маркеловке, хоть в любой другой деревеньке. Даже за границей ему засыпалось спокойнее: там у интуристов – пусть краткосрочный, но четкий и крепкий статус, и чужак занимает отведенное ему место в общественной системе координат. А тут, хоть и свой, хоть и при деньгах, а все равно непонятно кто. Особенно после истории с печной задвижкой. Да, это девчонка верно подметила: поддержки ждать неоткуда. Разве что менты кое-что подскажут...
Не подсказали. Уже через несколько дней райцентр вынес вердикт: происшедшее с Протасовым «носит ненасильственный характер и имеет все признаки несчастного случая». В качестве главного, тысячепудового аргумента знатоки случайностей, закономерностей и свободы воли указали содержание этилового спирта в крови у Сереги. Не запредельное, конечно, но достаточное для отпущения грехов всем прочим возможным виновникам. А в том, что эти виновники были, Костя не сомневался ни секунды. Он давно исходил Маркеловку вдоль и поперек, выучил, кто и где обитает, побратался с домашней скотиной, а напоследок облазил лесные окрестности. Они поразили его той же европейской ухоженностью, которая царила в деревне. Сухостой либо отсутствовал, либо был спилен и разделан на поленья, аккуратно сложенные здесь же. Костя пару раз слышал, как Илюха обрабатывает эти толстые ели – не только ночью, но и днем. Однако он даже отдаленно не представлял, какие гигантские площади обихаживает этот радетель порядка. Правда, в лесу Костино изумление отчего-то не было радостным. То, что подкупало в Маркеловке, здесь, на природе, казалось излишним, пошловатым и даже в чем-то вредным – как стакан многолетнего вина, принятый натощак ранним утром. Порядка и ровности было слишком много – и от этого они становились безжизненными, словно бы не для удобства и счастья всё обустраивалось, горбились спины и натирались мозоли, а по некоему суровому завету, подлинный смысл которого сокрыт за семью печатями.
Из всех местных деревьев его, разумеется, больше всего интересовало то самое дерево. Он осматривал его с разных сторон, расхаживая вокруг с задранной головой, пока не затекала шея. И как Серега не побоялся туда вскарабкаться? Если он и вправду карабкался, конечно. Костя долго бродил вокруг березы, выискивая непреодолимые препятствия и весомые отговорки, но, в конце концов, все равно осознал: то, что нужно сделать, должно быть сделано. Он снял ремень, перекинул его вокруг дерева и, упершись ногами в ствол, медленно полез вверх. Ладони потели, мышцы напрягались до предела, страх соскользнуть мешал поднять голову. Когда он взгромоздился наконец на первый массивный сук, то долго приходил в себя. Дальше дело пошло быстрее. Переползая с ветки на ветку, как трехпалый ленивец, Костя наконец достиг середины дерева. Здесь заканчивались ветви, способные удержать взрослого человека, и выше наверняка не забирался никто. Вцепившись в ствол, он оглядывал цветущие дворы Маркеловки, блестящую речку и волновавшиеся на ветру яблоневые кроны. Ничего необыкновенного. По крайней мере, взгляд так и не зацепился ни за что, достойное заинтересованного наблюдения сверху. Какого ляда тогда сюда было заползать Сереге? За сигналом сотовой связи? Нет, не верилось, что лазил он на эту березу. Скорее всего, там, на земле, он столкнулся с кем-то, с кем не должен был сталкиваться. Или заметил что-то, чего ему никак не полагалось замечать. От всех прочих гипотез крепко разило психушкой. Костя еще, конечно, погулял то там, то сям – но скорее по инерции, нежели в надежде. Это было сродни поискам теннисного мячика, который вылетел с корта и приземлился где-то за оградой в высокой траве. Сперва игрок бегло оглядывает все пространство вокруг и только потом приступает к прочесыванию по квадратам. «Оглядывание» закончилось с предсказуемым итогом: пришлому с кондачка ничего было не разгадать и не выяснить. А значит, предстояло «прочесывать». Подошло время видеорегистратора, который должен был стать вторыми глазами. Для начала Костя прицепил его к забору дома, где жили Женя с Верой Макаровной, – старательно скрыв камеру за побегами малины. Днем он, как матерый шпион или законченный извращенец, следил за домом из сарая соседнего двора, а ночью призывал на помощь технику. Заряда у регистратора хватало аккурат до девяти утра, так что просыпаться нужно было рано.
За три дня Костя выучил распорядок этой парочки – который по большей части, естественно, был распорядком Жени: от бабушки особой прыти ждать не приходилось. Подъем в шесть, поросята, куры, кухня, огород, обед, отдых, поросята, куры, дрова, ужин, отбой. Между каждым пунктом – перекур-другой во дворе, таком же опрятном, как и все прочие. И, разумеется, привычное, но совершенно бессмысленное здесь ковыряние в смартфоне. Вялая монотонность бытия, вгонявшая в апатию и созерцателя и созерцаемую. Дебелое тело Жени перемещалось с постоянной скоростью по одним и тем же маршрутам. Хотелось даже швырнуть в нее камень, чтобы нарушить это однообразие. И тщетно он уверял себя, что в его деле чепухи теперь нет и даже полное бездействие объекта – это тоже важнейшие сведения, позволяющие исключить объект из числа опасных. Каждый раз, когда солнце сбегало в Америку, а по Жениному двору расползалась длинная тень смородинового куста, Костя чувствовал, что впустую убил еще день, ни на шаг не приблизившись к заветным тайнам. Поэтому на четвертые сутки он едва не подпрыгнул от радости, увидев, как татуированная рука, вопреки неизменному расписанию, вдруг ухватилась за калитку.
Держаться приходилось на приличном расстоянии, прячась за деревьями и углами заборов. Костя не особо задумывался над тем, куда Женя может направляться, пока ее путь не стал до неприличия знакомым. Сперва показалось даже, что это он сам спутал какие-то дворы. Но нет: она определенно тащилась к его дому. Решительно шагнула во двор, обошла его по кругу и заглянула в пару окон. Ага, все-таки не зря он не доверял ей! Костя притаился за яблоней в саду через дорогу и ждал. «Неужели полезет внутрь? Интересно, что она ищет?» Женя поднялась на крыльцо, дернула за дверную ручку, потом громко постучала. «Так, значит, визит – официальный. А что будет, если не объявлюсь?». Она снова описала круг по двору и, помявшись около стола, плюхнулась на лавку. М-да. Он-то полагал, что гостья примется все исследовать, попытается еще куда-то заглянуть, а может, и проникнуть… Но нет: сидела и сидела, время от времени лишь болтая ногой. Впрочем, на что тут, в самом деле, было смотреть? Дома-то у всех почти одинаковые. Значит, ничего, кроме личной встречи, ее не интересовало.
Костя нервно изжевывал травинку и раздумывал, стоит ли себя демаскировать. Неужели она его разоблачила – и теперь горит желанием обсмеять? Или что-то все-таки знает – и наконец дозрела сердцем, чтобы поведать? Женя откинулась назад и, прикрыв глаза, подставила лицо слабевшему предвечернему солнцу. Время шло, но ее это, судя по всему, нимало не тревожило. Вдруг она расстегнула жилетку – и в руке что-то блеснуло. Он присмотрелся и тут же понял, что покинуть укрытие все равно придется: Женя торжественно водружала на стол бутылку водки – презент, с которым редко отчаливают, не дождавшись хозяина. Костя вышел из-за яблони и медленно поплелся вдоль дороги, чтобы зайти во двор как подобает – через калитку. Господи, ну почему водку всегда приносят такие вот мясистенькие, а стройные и томные не тащат с собой ничего, кроме печали и нервотрепок?
– Ты зачем тут? – резко выплюнул он, едва оказавшись во дворе. Искренность экономит время, и Костя никогда не пренебрегал ею в общении с людьми, чье мнение ни на что не влияло.
– Да я вот…
Она, кажется, не рассчитывала на такой прием и, как бы защищаясь, сразу указала на бутылку.
– Ух ты! – изобразил удивление Костя. – Разговор по душам?
– Да уж как пойдет.
– Если есть что сказать, то я – за закусью.
Он произнес это максимально сурово, будто уходил не за помидорами, а за протоколом дознания. Но если ему и удалось «навести строгача», то эффект длился недолго. Не успели они устроиться за столом, как Женя уже «ахнула» свои пятьдесят. Вот так – залпом! Теплую! Не зря, видимо, «татуху» носила. Бывалая. – Ум-м-м, давно не пыва, – с восторгом шамкала она, стараясь не облиться соком из надкушенного помидора.
Костя молчал и разглядывал ее веснушки. Удивительно все-таки они устроены: одно лицо красят, другое – эх, как бы выразиться помягче?.. Лицо напротив, конечно же, относилось ко второму типу. Впрочем, виновата здесь, надо полагать, была не только Женина, но и его собственная судьба. Это ему опять «свезло» – и единственная на десятки километров вокруг молодая особа имела такой вот облик. Окажись на его месте богатырь Протасов, летом притягивавший вчетверо больше красоток, чем комаров, наверняка Провидение послало бы ему совершенно иную Женю.
– Мощна ты, вижу, в этом деле, – наконец сказал Костя.
– Да перестань! Я уже неделю в полном беспросвете. Хоть какая-то расслабуха! Да еще и в компании. Кто-то не в летах, плюс к тому – парень…
М-да, быстро ее «забирало».
– Ты пойми, – продолжала Женя. – Кого-то вот такого здесь встретить – это как огонек дальнего окна увидеть в темном лесу.
«Ну и сравненьице! Бродила ли она хоть раз по темному лесу? И что значит – «здесь»? Можно подумать, в других местах у нее отбоя нет от ухажеров…» Женя закурила.
– Я – из рода Пришвиных, – вдруг выпалила она из облака сизого дыма.
Костя смотрел все так же безучастно, как если бы ничего не слышал.
– По маминой линии, – добавила Женя, видимо, ожидая реакции.
– Это… биатлонист? – спросил он, добавляя в голос как можно больше осенней тоски. Нет, зря надеялся, что услышит что-то важное. Потрепаться да повыпендриваться пришла.
– Вообще-то, писатель, – недовольно отозвалась Женя. – Но его на самом деле сейчас мало кто читает.
– Я много читал только Бродского. И то в универе.
– Фу! – вскрикнула Женя, обдав его дымом. Но тут же осеклась. – То есть… ты не обижайся, пожалуйста. Я просто хотела сказать…
– Да ничего, я тоже от него не балдею.
– Если не балдеешь, зачем читал? Мазохист?
– Все читали – и я читал.
– Понятно, – заключила она. – Да, этого бормотуна студенты и сейчас любят. Через его словоблудие малограмотные выпускники наших школ впервые открывают для себя возможности русского языка…
– Скажи, а с твоей бабушкой давно эта история случилась? – перебил ее Костя.
– Какая история? А-а, с цементом? Где-то год-полтора назад. А популярность Бродского…
– Жень, мне просто хочется понять, когда именно появилась вот эта теория – про тоску…
– Нет, это они раньше поняли – до цемента еще. Не скажу точно, когда именно. Тут ведь одно время общину создать хотели… Ну знаешь, наверное, про такие: сейчас их много расплодилось. Объединяются люди, выкупают участки, строят дома, едят натуральные продукты, живут в гармонии с природой и все такое… А тогда, в 90-х, это в новинку было. Приехали несколько мастеров на все руки. Таких вот, как Илюха. И надумали тут «деревню возрождать». Как раз с этих ребят, кажется, и началось.
– Что началось-то?
– Кость, это у бабушек моих надо спрашивать! Они все застали, от них я и услышала. То ли глаз кто-то там сам себе выколол, то ли еще что...
– Так вот, возвращаясь к Бродскому, – продолжила она, удостоверившись, что Костя примолк. – Поэзия – это ведь что-то сродни молитве. Когда человеку, например, очень плохо, он либо молится, либо плачет, либо читает стихи, правда же?..
Интересно, ей действительно всегда и на все плевать, или это только перед ним она щеголяет циничным пофигизмом? А может, смелая потому, что на самом деле все прекрасно знает?
Женя, тем временем, бесповоротно входила в раж.
– Вообрази, что тебе дико плохо, – вещала она. – Ну, скажи честно, разве ты возьмешь книжку Бродского? Пастернака – да, Цветаеву – да, Есенина – тем более. Но этот? Этот?!! Вместо чувств, переживаний, утешения он засыплет тебя ледяным мрамором своих интеллектуальных хитро-выподвывертов. «Как заметила форме в сердцах субстанция»! «Еще одно торжество воды в состязании с сушей»! «Как не сказано ниже, по крайней мере»! Это стихи, скажи мне?!! Это… доклад на отчетно-выборной конференции.
Костя попытался было плеснуть Жене еще водки, чтобы хоть на время заполнить ее говорливый рот, но вдруг остановился. Ему вспомнились те самые слова рыбака Терентьича. «С водичкой поосторожней». Что это все-таки за совет такой был? Рыбак этот, кстати, мутноватый товарищ! Странно изъяснялся, странно поглядывал, да еще удивился тому, что Косте здесь что-то может нравиться. Подозревать инвалида, конечно, и смешно, и грешно. Но, если верить Илюхе, Терентьич этот – вроде как высокообразованный. То есть «телеги» о «черной тоске» задвигать не должен. Вот кого бы тоже не худо за грудки взять!
– …так что в доводах Наума Коржавина есть определенный смысл, – донесся до него финальный пассаж Жениного выступления. Все это время она продолжала умствовать и теперь, кажется, рассчитывала на достойную оценку своих литературоведческих потуг. Но еще хуже было то, что руки слушателя вдруг оказались сплетенными с руками лектора. Поглощенный своими размышлениями, Костя машинально положил ладонь Жене на локоть. Успокаивающий жест, призванный хоть немного утихомирить ее просветительский порыв. Но Женя, видимо, неверно истолковала его – и, молниеносно ответила. Теперь беззащитность взывала к деликатности. Он знал таких девушек. Их открытое миру одиночество чувствуется на расстоянии, будто всегда идет впереди них, позванивая серебряными колокольцами возвышенной грусти.
– Жень, – произнес он, насколько мог, мягко. – У меня сейчас много дел. Идти пора. Ты допей, если хочешь.
Женя отодвинула стакан, встала и, покачивая крепкими ягодицами, стремительно зашагала прочь. Он едва догнал ее у калитки.
– Не обижайся, но мне в самом деле не до развлечений. Момент такой…
– Знаю, – отворачивая лицо, ответила Женя. – Просто надеялась, что отвлеку как-то.
Она облокотилась на забор, опустила голову и задрожала в рыданиях. Только этого ему недоставало!
– Прости! Прости! Я сама не знаю, что говорю и зачем.
– Все нормаль…
– Нет! Не нормально! – проревела она. – Ничего, ничего не нормально! Я это вижу не хуже тебя. Думаешь, зачем я сюда мотаюсь? Пятый раз уже приезжаю, все уговариваю бабок свалить. Так они же в свои дома вцепились! Как без домов-то, без грядок, без курей?!! «Уж мы тут потихоньку, уж мы свое пожили…» А сами только про эту «тоску» и судачат. Лучше уезжай! Уезжай, Костя! Правы они, правы. Здесь действительно какая-то хрень творится. А почему – не знает никто. И я тоже ничего не понимаю…
Костя молча смотрел в сторону. Что ж, по крайней мере, это было куда искренней, нежели лекция про поэзию.
Воздух, меж тем, густел и раскалялся. Деревья и травы молили о дожде, а туча, наплывавшая на дальний лес за речкой, уже возвещала пришествие апокалипсиса. Потоп ожидался не позднее, чем через полчаса: ласточки вовсю сновали над самыми дымоходами. Костя ждал, когда Женя успокоится, но штакетник продолжал вибрировать вместе с ее трясущимися плечами. Наконец, не выдержав, Костя вышел из двора и медленно поплелся по улице. Ошалевший перед грозой ветер подвывал меж стволов, рвал кусты и взметал пыль на пустой дороге. Лес впереди уже был темен, но туча еще не скрыла солнца – и неутомимая река горела в его последнем, яростном свете. Мир предостерегал и грозил неизвестностью. Прошагав с полсотни метров, Костя вдруг – совершенно неожиданно для себя самого – захотел возвратиться, постоять еще немного с кем–то рядом. Но когда он обернулся, у калитки было пусто.
